Прошлого тени

Мгновение, которое я молчал, таращась на него, показалось мне ужасающе долгим. Даже все слова, в том числе и брань, покинули мою голову. – Что вы сказали? Надо было использовать последнюю надежду на то, что мне просто послышалась его фамилия. Фамилия девушки, оставшейся в далёком прошлом, которой изначально не суждено было быть в моём будущем. – Я ваш сын, – повторил Андрей, но уже немного дрогнувшим голосом. – Сын Ольги Черемисовой. Она. Дыхание у меня замерло. – Позвольте спросить, – молвил я чужим голосом, – сколько же вам лет? – Шестнадцать, – он опустил голову. – Я родился точно в тот год, когда вы бросили мою мать. Врёт или же просто не знает правды. Тогда её отец, едва ли не угрожая, заставил меня отказаться от его дочери и не искать больше с ней свидания. Уж чего-чего, а это я помню лучше всего из тех событий. А дальше завертелось с моей помолвкой и… Дверь приоткрылась, пуская внутрь пар с улицы. С той стороны послышался частый топот скидывающих снег сапог и недовольные возгласы Тесака. Попутно отбиваясь от него, вошла Лена. – …Что ещё значит «не велено», а? – напускалась она. – Ничего, пусти! И, обернувшись на нас, замерла. У Андрея едва глаза не вылезли – так он взглядом вверх-вниз по ней забегал! Ещё бы, не каждый день женщину в штанах видит. – Простите, может, я помешала… – Что у тебя? – спросил я севшим голосом. При ней нельзя выдать волнение – начнутся вопросы, на которые я отвечать не хочу. Впрочем, от них и так не уйдёшь, так пусть хоть не сейчас, а дома. – Да вот, – она вынула сжатую руку из кармана и подала мне мои часы, – ты забыл. Я кивнул, прицепил за цепочку к жилету, краем глаза наблюдая, как они оба пытаются незаметно поглядеть друг на друга. – Если больше ничего, то ты бы оставила нас – разговор серьёзный, – попросил я вполголоса. – Разумеется, – Лена быстро кивнула Андрею, нарочно даже не глянувшему на неё, и широкими шагами вылетела вон. Неладное почувствовала. Ох и вышибет она из меня после всю подноготную… – Кто эта женщина? – спросил поражённый Андрей. – А вам на что? – Она с вами на «ты» и потом… на ней же мужское платье. Я долго и испытующе посмотрел на него, стараясь не думать о его точном сходстве с матерью и немного со мной, но погружался всё же в эти мысли, как в трясину. В его глазах вопросительность медленно сменилась каким-то негодованием. От первоначальной темы он изрядно отступил, но удивление его опять-таки понять вполне можно. – Я, конечно, слыхал, чем дальше от города, тем… но не до такой же степени, – заговорил он, бегая чёрными бусинами глаз. – Она ведь женщина и, как я понял, замужняя… Верно, разглядел кольцо, когда Лена часы отдавала. Перчатки она носить не любит, мол, не греют, – сунет руки в карманы и всего делов. – …Не смотрите вы на меня так! – воскликнул Андрей. Всё-таки, при всех его стараниях казаться взрослым, из него ещё не вышла мальчишеская вспыльчивость. – Я не знаю, какие у вас здесь нравы, но это же… так в конце концов не бывает. Она же… Это немыслимо в конце концов... Меня бы нисколько не тронули его возгласы, говори он о ком-нибудь другом, но, пусть и не было как таковых оскорблений, речь шла о моей Лене. – Я попросил бы говорить о ней с уважением, – потребовал я серьёзно. Андрей, разогнавшийся в проповедях, тут же взметнул на меня взгляд, злой и уверенный только в своей правоте. – А почему я должен… – Она моя жена! – я, сам для себя неожиданно, сорвался и здорово приложился ладонью об стол. Аж крышка от чернильницы со звоном закрылась. И – ни звука. Андреевы глазища сперва стрельнули на мою правую руку – кольцо ненавязчиво сверкало при дневном свете, мол, да, что правда, то правда. Он опустил голову, успокоившись. – Простите, я не мог этого знать, – сказал он. – Но, с вашего позволения, вернусь к изначальной теме. Ведь вас, верно, удивил мой визит? – Да, и немало. Что вас ко мне привело? Вздохнул Андрей, затеребил снятую перчатку. – Мама больна очень. Я выполнил уже все её просьбы, которые мог, чтобы ей стало лучше. И ей действительно стало немного лучше, но я чувствовал, что она всё время что-то не договаривает. Что-то её тревожит. Я долго наблюдал за ней, но случился приступ – тогда уже пришлось спрашивать напрямик. Она почти не встаёт, но рассказала мне всё. Как вы встречались с ней, как расстались, как её отец, мой дед, увёз её подальше от позора. Даже показывала медальон с вашим портретом. Помните, вы ей подарили? Об этом знали только мы с ней. Даже родителям, пожелавшим, чтобы я подарил его своей невесте, я соврал, что потерял где-то. А Андрей тотчас же извлёк его из под пальто и, раскрыв, показал мне. Ну, точно – крошечное изображение меня молодого, с крестами на синем доломане. – Мама с ним не расставалась, но сейчас дала мне, чтобы я доказал, что действительно ваш сын. На новом месте ей приходилось врать, что она недавно стала вдовой, и ни у кого не было вопросов. Они поселились у родственницы, и мы все живём там же до сих пор. Дед открыл там дело, мама смогла освоиться, дала мне образование, а теперь я готовлюсь поступать на военную службу. Прошло почти семнадцать лет, но она не забыла вас. Сам не знаю как, но ей удалось выяснить, где вы, и отправить меня сюда с единственной целью – просить вас поехать к ней. Она желает увидеться с вами хоть на несколько минут. – Где вы теперь живёте? – спросил я, с особым вниманием выслушав всё это, чтобы не дай бог ничего не упустить. Сердце отчаянно било меня в рёбра. – В Кишинёве. Дрянь дело. Невозможно. Теперь уж я вздохнул. – Андрей… я могу обращаться на «ты»? – Да, так даже лучше. А я? – Разумеется. Андрей, ты хоть понимаешь, почему я здесь живу? Ведь не по своей воле. Я ссыльный. А это значит, что жизнь моя в пределах Полтавщины и ни шагу дальше. – Неужели нельзя получить какое-то разрешение? Это ведь не каторга. Я призадумался, слыша невольно, как за дверью Тесак уже начал кашлять. Пора было это заканчивать и пускать его внутрь, а то ещё расхворается не к месту. Разрешение, разрешение… – Резон, не каторга, – ответил я. – Да только это ведь тебе не соседняя губерния – это Бессарабия. Ни много ни мало вёрст шестьсот-семьсот. Только на дорогу дней пять туда-обратно… Андрей взглянул на меня, и глаза его подёрнулись пеленой густых слёз, не желавших выходить за кромку русых ресниц. Ну и взгляд! Подобный я только у Лены видел, когда она сердилась на меня. – Я в отчаянии, – молвил он ровным голосом. – Я знаю, что мама умрёт, но я поклялся, что выполню её последнее желание, чего бы мне это ни стоило. Она ждёт, она надеется на меня! Поэтому прошу: если ты хоть одно мгновение любил её… – …Я любил её, любил, да! – перебил я. Не хватало ещё выслушивать нотации о сердечных делах моей молодости. – Но всё не так просто, как ты думаешь. Когда ты уезжаешь? – Завтра. – Можешь ночевать у нас, если хочешь. – Нет, я уже встал на постой. – Как знаешь. Послушай, твой приезд как снег на голову, ещё и такие новости о твоей матери... У меня мысли путаются. Мне нужно это всё уложить в голове. – То есть? Я поднялся с места и шагнул к Андрею, вскочившему как по струнке следом. – Мне нужно время. Хотя бы до завтра. Я… я подумаю, посоветуюсь с женой и решу, что можно сделать. Андрей, проведя рукой по волосам, снова вздохнул, но закивал согласно: – Хорошо, но я должен уехать днём. Мне тревожно за маму. – Добро, – кивнул я и протянул ему руку. – Мне хватит. Мы пожали друг другу руки, и он ушёл. Тут же ввалился закоченевший Тесак, но, завидя моё смятение от прошедшего разговора, не стал задавать вопросов. Не могу ручаться, что он не подслушивал и назавтра всё село не будет болтать о моём незаконнорождённом сыне, но силу моего гнева он знает довольно точно, поэтому имеется у меня призрачная надежда, что будет помалкивать. Я упёрся локтями в стол, похолодевшие пальцы сами полезли в волосы. Оснований не верить Андрею так же, как и оснований не повидаться с его матерью, сколько я не пытался их найти, у меня не было. Как-никак я когда-то был влюблён в неё или, во всяком случае, так думал. Всё это действительно нужно разложить по полочкам и ещё как-то объяснить Лене, да так, чтобы не вздумала нервничать.