Прошлого тени

Лена, без жилета, но накрытая одним из своих платков, встретила меня у входа и доложила, что Коля наелся в обед и заснул. Поскольку она сама не обедала, потому как меня дожидалась, я пошёл с ней, уже внутренне готовясь к расспросам. Но с расспросами она медлила. Уже закончили мы обедать, стали пили чай. Чего Лена только туда не наложит – и чабреца, и мелиссы, и смородиновых листьев, не пойми откуда взятых, ведь смородины у нас нет. Я, что ни говори, люблю весь этот сбор, заваренный вполовину с обычным чаем, и всегда сверх того заедаю это дело вареньем из наших яблок. Яблоневых саженцев я достал ещё в том году – уж не могла жена моя нарадоваться, когда стали внешне неказистые деревца обвешиваться красными яблоками. Маленькими, правда, но и того ей было довольно, чтобы наварить знаменитого своего янтарного варенья, в которое она добавляла чёрт знает что такое, из-за чего от него нельзя было оторваться. Лена, сидя напротив меня, навалившись на руку, тянула чай из блюдца. – А что за юноша сидел сегодня у тебя? Вот ведь как, а! Выждала момент, когда я уж почти на самую кромку сознания отодвинул свои опасения. – Как бы тебе сказать… в общем, мне, вероятно, нужно будет уехать, – сказал я, отставив своё блюдце. – Как думаешь, могут мне дать разрешение на выезд из губернии? Жена скептично окинула меня взглядом. – Александр, – она предупреждающе покачала головой, – ты мне зубы-то не заговаривай, а на вопрос отвечай. Голову ей морочить и впрямь бесполезно – правду из под земли достанет. – Meine liebe, ты знаешь, что я хочу быть с тобой честным, – я взял её руку, лежащую на столе, – и ничего не скрывать. Выслушай меня, только – ради самого Бога – не нервничай. Всякого рода волнения ей были вредны потому, что уже три месяца, как она носит нашего второго ребёнка. – Я слушаю тебя, – Лена кивнула и взялась обеими руками за мою. Пришлось крайне аккуратно выкладывать ей всю эту историю едва ли не с самого начала, то бишь с семнадцатого года. Она слушала, глядя в стол, но одну руку всё-таки отняла. Молчала, только в конце моего рассказа, когда повисла мёртвая тишина, протянула: – Да-с… я, право, не знаю, что тебе сказать. Свободной рукой она, видать, накрыла живот, судя ещё и по тому, как она сжалась, тяжело выдыхая. – Что, Лен? – насторожился я и вытянул шею, чтобы разглядеть, что там под столом. – Болит? – Ничего, бывает, – она медленно поднялась с места, но тут же на вытянутую руку оперлась на стол, согнувшись. Ну, точно – вцепилась в ткань на животе, аж рука подрагивает. – Твою ж, – ругнулся я неслышно. – Я же просил не нервничать! Бывает, не бывает, а ты побелела вся! Я вскочил было, хотел её удержать – а то, не приведи господи, без чувств грохнется, – но она не столько выставленной ладонью, сколько острым взглядом пресекла мою попытку. – Ты пойми, что мне непросто такое воспринять. – Я был удивлён не меньше твоего. Я не мог знать о существовании Андрея. – А, может, просто не хотел знать? Укололи меня эти слова. – Та девушка не сказала мне ничего. Поэтому не мог, именно не мог. Жена, не ответив, крепче завернулась в платок и пошла к открытой двери. – Пойду лягу, мутит меня что-то, – послышалось со вздохом. Я сдержался, протяжно выдыхая, чтобы не пойти продолжать эту перепалку. Лена беременна, у неё скачет настроение – разве докажешь ей что-то в таком состоянии? Если она не хочет меня сейчас видеть, то пусть побудет одна. Известная схема – полежит и успокоится, я-то знаю. Да пошло бы оно всё… но нельзя вот так вот запросто. Плюнул в сердцах, набросил пальто, взял в сенях топор. Всё равно делать нечего, а тут хоть чем-то полезным займусь, пока думать буду. А думать много придётся, с каждым вопросом разбираться. Что я имею на данный момент? Появившегося из ниоткуда взрослого сына, бывшую возлюбленную на грани жизни и смерти, да распереживавшуюся на этой почве жену, который, кажись, слабо верится в то, что я сам узнал обо всём этом только сегодня. Во-первых, Андрей показался мне сперва совсем на меня не похожим. Ладно когда боком повернулся, так я разглядел, что профиль достался ему явно от меня, а во всём остальном – мать. Я вспомнил её до последней детали: две русые косы, крупно волнистые, через которые не пробирался гребень, завитушки у лба, карие глазища, золотой пушок на руках и лице, даже платье её полосатое. Хорошенькая была в юности, теперь уж не знаю как… Во-вторых, мы изначально не должны были надеяться на совместное будущее. Я – сын уважаемых в городе людей, подпоручик Лубенского полка, герой двенадцатого года, с «георгиями». Она – из мещан, дочь лавочника, пусть и успешного, но всё же простолюдина, образования почти не имела. Ну, читать, писать умела, считала неуверенно. Всплыло мутное воспоминание о первой встрече: я пришёл в их лавку, она за прилавком стояла, пока отец отошёл, всё никак не могла отсчитать, сколько я должен. Я помог, конечно, потом ещё пару раз заглядывал, ну, и начали видеться где придётся. Вместе с треском очередного расколотого полена послышалась собственная усмешка: ведь я чуть было на ней не женился! Даже представился её отцу, но он негласно дал понять, что благословения не будет. Мол, ничего доброго в этом браке его дочку не ждёт. Гусар – значит, непременно кутит и шляется по девкам. Окрестил иноверцем (ещё бы, с моей-то фамилией) и не посмотрел, что я дворянин, – офицерская жена не барыня. Своим родителям я даже прямо не сказал, только намекнул, что влюблён в девушку, хорошую, но невысокого происхождения. Ответ отца был однозначен: нет. Им хотелось, чтобы я женился пусть и по любви, но на девице с хорошим приданым, к тому же немке хотя бы наполовину. В последнем, пожалуй, моя нынешняя жена им бы понравилась. Видеться нам, ясное дело, запретили, но мы и не думали прекращать встречи. Пришлось вдвойне таиться ото всех, я даже подумывал о тайном венчании. Не могу уже вспомнить, где слюбилось и как это вышло, но никто долгое время о нас не знал. В один день всё оборвалось, как канат, держащийся на последней ниточке, – она пропала из поля зрения. Я, выждав день-другой, пошёл в лавку, где меня уже поджидал её отец с гневной речью, под конец которой уже не сдержался и покрыл меня такими словами, каких я на тот момент отродясь не слыхал. Тогда я думал, причина только в том, что девица попорчена, а о ребёнке даже подозревать не мог. В тот же день мне родители такой скандал учинили, что мало не показалось, и, чтобы образумить распустившегося сына, начали подыскивать невесту… Невесёлые накопились мысли, оттого-то и бил я топором с остервенением, только щепки отлетали до самого забора. А кого уж тут винить? Наколол дров на полполенницы вперёд, выпрямился, убирая с лица волосы. На западе, далеко за селом, уже горел в полную силу пунцовый закат. С другой стороны сумерки обступали небо и землю, серебрили снег на дворе. – Саша, – позвал с крыльца голос Лены. – Застегнись, чего распахнулся? И как только углядела? Спиной ведь стою. – Да уж закончил, – я пошёл к ней. Застегнуться велит, а сама пальто едва на плечи накинула, покрасневшими пальцами за полы держится. – Давно стоишь? – Не очень, – опустила глаза. – Я в обед взбесилась немного, нервная стала в последнее время. И про Андрея неожиданно было… Понимаешь? Простишь? Ещё бы я не понимаю. Выдержать первую треть срока – самое сложное. А с Колей было ещё труднее, я помню. Поэтому только быстро кивнул и сгрёб жену в охапку. Она, не будь дура, сразу руки свои закоченевшие сунула под борта моего пальто и носом в щёку ткнулась – греется. Смешно мне стало. Мало её замужество да материнство изменили. Характер тот, с вольных девичьих времён оставшийся, из неё не вычерпать. Всё также любит носиться на Казаке по окрестным лугам и плясать на вечёрках. Если что не по ней, так и бранью не побрезгует. А в остальном – милейшее существо. За это вот за всё, наверное, я уж почти пять лет влюблён в свою Леночку, как мальчишка-юнкер в актрису или танцовщицу.

***

Когда Коля у себя в детской уже видел третий сон, мы только готовились ложиться спать. Лена задёрнула занавески и попросила меня отвернуться, чтобы переодеться. Казалось бы, чего я там не видел, но без лишних слов отвёл взгляд в другую сторону. Возможно, она всё ещё стесняется своих белых прожилок на животе и груди, оставшихся после прошлых родов. – Не пойму я что-то, как мать Андрея узнала про то, что ты здесь, – сказала она. – Я, вот, тоже. Это ж нужно связи иметь, а откуда им у неё взяться? – я внутренне даже обрадовался тому, что она затронула эту тему, ведь, возможно, не вспомнит о том, чем мучает меня каждый вечер. – Или же от кого-то могла слышать, кто у нас тут бывал. Бессарабия хоть и неблизко, а слухами наши края полнятся не хуже Москвы… Так, mein Bester, – развернувшись, я увидел, как она тычет на подзеркальник. – Гребень. И ведь вспомнила всё-таки! – Ну, Лен, что ты в самом деле? – Давай-давай, schneller. Вздохнуть только и оставалось. Ну, не люблю я расчёсываться, что мне, застрелиться, прости господи? А Ленка пристала, мол, чёрт знает что у меня на голове. Как говорится, никто не герой перед своей женой. Пришлось приводить свои лохмы в божеский вид. Я уже лежал в постели, когда Лена, погасив последнюю лампу, тоже влезла под одеяло и стала наощупь плести косу. – Ты хочешь ехать в Кишинёв? – Я не знаю, как сказать, чтобы ты не обиделась. Да и кто мне позволит? Разве что… – я обречённо уставился в потолок. – К Шпекину на поклон ехать. – Поезжай. Я повернул к ней голову с немым вопросом. Она же, оставив свои волосы, приподнялась на локте. – Давай уж начистоту. Ты, верно Андрей сказал, не каторжанин, право имеешь, тем более не в Петербург ведь собираешься. Шпекину известно, что ты тут корни пустил и бежать тебе никакого резона. Получишь разрешение – это уж тебе по силам – и сможешь ехать. Тебе надо объясниться с матерью Андрея, обязательно надо, чтобы не было больше тайн. Уж наверняка вы оба чего-нибудь да не так, как на деле было, друг о друге думаете. И Андрей тоже должен обо всём узнать, ведь он, скорей всего, винит тебя. Так будет честно. Что до разрешения, то у меня самого уже был примерный план его получения, но того, что такие же мысли появятся у Лены, я ожидать не мог. – Вот так просто отпустишь меня к чужой женщине? И не заревнуешь? – А это уж как я захочу. До сего момента всё ещё упрямо сидело внутри скверное предчувствие, портящее мне настроение. День трудный вышел. Ленины почерневшие в темноте глаза спасали, вытягивали тревогу, но не вбирали её в себя. Любили. – Ладно, твоя правда, – ответил я и провёл вверх по её щеке. – Was würde ich ohne dich tun? – Würde sterben. Она моргнула и будто бы уже другим взглядом посмотрела на меня. Ну, взгляд! Таким огонь зажечь как нечего делать, но пока за всё время загоралось только моё сердце. Я, перехватив поперёк стана, не испорченного беременностями, подмял её под себя. – И всё-то ты права, – шепнул я уже ей в губы. Ясность уже покинула мой разум. Лена убирала мои падающие на лицо волосы, и это было уже настолько привычно, что я упустил момент, когда верёвочки на вороте её рубашки оказались развязаны, и вылезли из под неё белые плечи в россыпи родинок. Лена говорила, что родинки на тех местах, куда тебя целовали в прошлой жизни. У неё по большей части были на плечах, руках и лице. – Погоди, – быстро шепнула она, замерев и отодвинув меня. – Слышишь? Я насторожился, хотя едва ли мог что-то слышать, кроме своего разошедшегося дыхания. Но жена – что ж такое! – опять была права. Я вовремя успел скатиться на свою половину кровати, когда дверь медленно немного открылась и в щёлку протиснулся Коля с напуганным лицом и влажными глазами. – Что такое? – спросила Лена, оправляя рубашку. – Сон страшный? Он закивал. – Ну, иди сюда. Саш, возьми его. Я поднял подошедшего сына на руки и одним движением поместил между нами под откинутое Леной одеяло. Он, повозившись, упал на подушки, раскидывая светлые «барашки», которыми уже прилично обросла его голова, и заснул. Теперь уж гляди – не разбуди. Проснётся, начнёт вертеться как Лена. Это я, бывает, как лягу, так и усну, а Лена – нет, ей сперва надо непременно проворочаться минут десять. Этим дело не закончилось, потому как появился в спальне ещё один наш «жилец». Привстав на задние лапы и навалившись на дверь передними, Фитиль тихо мяукнул. Его ещё в начале зимы жена где-то подобрала и притащила домой, мол, «Сашенька, милый, давай оставим, а то ведь погибнет», и достала из под пальто серый невзрачный комочек. А что мне было делать, когда сразу две пары жалостливых глаз уставились на меня? Имя родилось от того, как Лена его подзывала – свистела: фить, фить. Вот Фитиль, Фитилёк или просто Фить и есть. Сейчас он, распушившийся и обнаглевший от хорошей жизни, запрыгнул на кровать и, мурча, улёгся у меня на животе, на месте давно зажившего шрама, оставленного на память о проклятом поместье печально известных Данишевских. Теперь действительно не пошевелиться. Я, осторожно дыша под кошачьей тяжестью, оценив ситуацию, усмехнулся. – Ты чего? – спросила жена, лёжа на боку лицом ко мне. – Нам бы ещё волка ручного для полного счастья. У изножья бы положили. – Не, – судя по голосу, она улыбалась, – не прокормим. Я нашарил её руку и сжал. Ну, да, вот так я и представлял собственную жизнь в свои неполные сорок два: большой, даже очень, дом, любимая мной и любящая меня жена, сын и ещё будущий ребёнок. И наглый кот. И лошадь. И конь жены. Зато не соскучишься.