Hunter. Easthaven

День. Второй. Третий. Завтрак. Обед. Ужин. Тарелки стояли на полу, давно остывшие. Еда успела заветреться, а то, что когда-то было мясом, теперь уже покрывалось тонкой зелёной плесенью. Скоро там появятся личинки, с радостью уплетая очередной обед, пока не заметят другое почти разлагающееся тело на кровати. Эндрю лежал не в силах пошевелиться. Ни одного движения, ни единого звука. Каждая клеточка тела была соткана из боли, скрепляясь между собой тонкими, кровавыми нитями. Пруст заходил вчера. Придёт сегодня. И не упустит возможности посетить его завтрашней ночью. Отчаяние захлёстывало наравне с бессилием. Ломка одерживала неоспоримую победу, забирая всякий шанс на сопротивление. Кости, мышцы, каждый чёртов орган в этом запятнанном теле причинял невыносимую боль. Прошло совсем немного времени, а Эндрю уже перестал сопротивляться. Он закрывал глаза и открывал их при следующем скрежете металлической двери. Фигура в белом халате стояла на пороге с неизменной ухмылкой. Пруст говорил много, очень много. Но Эндрю не слышал и половины слов, теряя сознание раньше, чем врач успевал попытаться его задеть. По вечерам он был благодарен ломке – без неё удалось бы запомнить гораздо больше, чем ему бы хотелось.

***

Волосы прилипли к подушке из-за запёкшейся крови, и Эндрю пришлось приложить усилия, чтобы отвернуться к стене. Старые тарелки с едой были убраны, ломка наконец начала затихать, и пришёл он – голод. Желудок скручивался узлом, вызывая лёгкую тошноту. Эндрю подтянул колени к груди и со всей силы нажал ладонью на живот. Это должно было хоть немного помочь. Отвлечь, облегчить положение. Не помогло. Он не знал, как скоро ему принесут еду в следующий раз. Может, через час. Возможно, и через несколько. Не исключено, что из-за его отказов от еды её больше не будет вообще. Эндрю провёл большим пальцем по тонким царапинам на руках, которые оставил ногтями. Пруст приходил три раза – прошло не больше четырёх дней с момента его приезда в Истхейвен. Ранее он не мог найти в себе силы встать с кровати, но царапины практически зажили, поэтому необходимо было перенести их на более надёжную поверхность. Решив, что заняться всё равно нечем, Эндрю скатился с постели. Отодвинул тумбу и оставил насечки на стене, не желая терять счёт дням. Он не останется здесь навечно. Его обязаны выпустить. А если нет… Так он хотя бы сможет узнать, сколько времени потерял. Едва Эндрю вернул тумбу обратно, как дверь в палату распахнулась. Вошли два санитара. Массивные мужчины подхватили его под руки и куда-то поволокли. Альфа брыкался, но силы были не равны. Длинный коридор, освещённый мерцающими лампами, и ни единого шанса вырваться. Его бросили в помещение с кафельным полом и стенами – в душевую – и включили ледяную воду. Громкий смех отразился от голых стен, однако санитары никак не отреагировали. Вероятно, их давно перестало удивлять подобное поведение. Эндрю был далеко не первым и точно не единственным буйным пациентом, доставляющим сплошные неприятности. Ледяная вода привела его в чувства. Эндрю поднялся, опираясь на стену. Это была единственная возможность принять душ – отмыться от крови, пота и грязных прикосновений Пруста. Присутствие двух мужчин напрягало, но те точно не собирались оставлять его в одиночестве. Они пристально смотрели, следя за каждым движением Эндрю, словно ждали резкого выпада или удара. Капли кроваво-ржавого цвета стекали вниз, на кафель, оставляя большие грязные разводы, и только потом исчезали в сливе. Мыться в одежде было неудобно, но раздеваться перед посторонними не было никакого желания. Главное – промыть голову и бедро, которое всё ещё сильно саднило. Волосы, сильно спутанные, отказывались поддаваться на уговоры. Множественные синяки на затылке отзывались ноющей болью, но Эндрю не обращал на это внимания. Иной шанс избавиться от крови в ближайшее время не предвидится. По окончании процедур санитары вернули Эндрю в палату, всё так же под руки, будто были уверены – альфе нельзя идти самостоятельно. Как только дверь за ними закрылась, Эндрю сразу же переоделся. По его расчётам сегодня должно было быть воскресенье, а значит – с завтрашнего дня начнутся сессии с Дирком. Если верить словам Пруста, это будет очередной скучный психолог, который в лучшем случае не окажется насильником или садистом. Парень прошёлся по комнате без единой мысли в голове, пока в дверную щель не просунули поднос с обедом. Он накинулся на еду, даже не заметив ложки. Ел и ел, не в силах остановиться. Как только его порция закончилась, щель вновь открылась. Ещё одна тарелка с такой же едой. Эндрю не знал, помощь ли это от «неравнодушного» персонала или что-либо ещё, но сейчас ему было плевать. Он стремился утолить голод, не считая порции, которые продолжали ему подсовывать. Жёсткое сухое мясо, от которого он бы отказался в любой другой день, сегодня было на редкость привлекательным. Даже упаковка абсолютно безвкусного печенья на десерт вызывала желание попросить добавки. Бездумное поглощение пищи пришлось прервать. Желудок, успевший отвыкнуть от еды, яро запротестовал. Когда его содержимое попросилось наружу, Эндрю отбросил недоеденную металлическую тарелку в сторону. Кислый комок подкатил к горлу, обжигая и оставляя во рту вкус горечи и больничного мяса, но он сглотнул, задыхаясь, и прогнал его обратно. Прорезь внизу снова открылась. Ему пододвинули очередную порцию. Эндрю отшатнулся от двери и пополз назад, пока не упёрся спиной в кровать. На полу остались валяться пять пустых глубоких тарелок и одна полная, уже шестая. Она приглашающе смотрела на него, словно только и ждала, когда её съедят. Эндрю с трудом сглотнул. Живот болел, будто был готов разорваться на части. Кто бы ни стоял за дверью – он точно не собирался помогать ему.

***

– Мистер Миньярд, можете занять любое место, которое вам приглянулось, – с улыбкой произнёс доктор Дирк, приглашая Эндрю в свой кабинет. Он вошёл и сразу уткнулся взглядом в шкаф из тёмного дерева. Он растянулся вдоль стены, набитый книгами так плотно, что некоторые уже выпирали корешками вперёд, словно пытаясь вырваться. Комната казалась тесноватой для всей этой мебели: тяжёлый викторианский стол гордо выдерживал множество стопок бумаг, два кресла расположились около него, а низкий диванчик оказался зажат в углу рядом с торшерами. Они, обрамлённые жёлтыми абажурами, отбрасывали на стены мягкие, почти масляные пятна света. Сам мистер Дирк выглядел едва за тридцать. Каштановые волосы аккуратно зачёсаны назад, голубая рубашка, отглаженная до хруста, слегка обтягивала худые плечи. Ничего броского – обычное вытянутое лицо, если бы не рот: слишком большой, будто кто-то нарисовал его наспех и забыл стереть лишнее. Эндрю выбрал диван, расположенный дальше всего от стола врача. Отодвинул подушку, не поддаваясь соблазну потянуть за торчащую нитку, – отложил эту идею до лучших времён. Доктор присел на край стола и терпеливо ждал, когда парень на него посмотрит. Эндрю вновь скучающе оглядел кабинет сверху донизу и только затем удостоил врача своим вниманием. Тот продолжал приветливо улыбаться. Дружелюбие отталкивало – это было крайне непривычно, особенно в Истхейвене. Успев заскучать, Эндрю бросил взгляд на часы, а после – на дверь. Время сессии уже пошло. Осталось просидеть здесь пятьдесят семь минут. Впрочем, тишина казалась терпимым спутником. – Меня зовут Дэниэль Дирк, – начал мужчина, протягивая ладонь для рукопожатия, – можете обращаться ко мне мистер Ди, доктор Дирк или как вам будет удобно. Я буду вашим консультантом, лечащим врачом, психологом и, если посчастливится, – другом. Выражение лица Эндрю осталось неизменным. Непроницаемое и тотально спокойное. Доктор опустил руку, но улыбка никуда не делась. Отсутствие реакции ничуть не смутило его, и он продолжил: – Я бы хотел посвятить вас в план лечения. У нас есть три основных момента, которые необходимо проработать. Первый – Ваш внутренний альфа, второй – восприятие окружающих феромонов, и третий, но не менее важный, – эмоции, которые вы подавляете. Эндрю изогнул бровь. Во время курса таблеток его эмоции были вызваны химическими реакциями, а до этого он не чувствовал ничего. – Доктор Пруст поведал мне, что вы очень интересный юноша, который держит всё в себе, – он сделал паузу, – моя задача как врача – помочь вам раскрыться. На этом моменте Эндрю перестал слушать последующий бред. С его восприятием мира всё было в порядке – это не нуждалось в изменениях. В комнате не было ни пылинки, словно кто-то проводил в ней генеральную уборку ежедневно. Несмотря на бесчисленные книги, каждая из них стояла на своём месте. На полках присутствовала какая-то система расстановки, в которой Эндрю не стал разбираться. Не меньше половины книг были посвящены научной литературе, психологии и физиологии вторичных полов. Внимание Эндрю привлекла одна-единственная полка с книгами знакомого автора. Это было неожиданно для такого человека, как Дирк. Тот создавал впечатление доброго мечтателя, оторванного от реальности. Книги авторства Буковски не вписывались в общий антураж. Ещё в старшей школе Эндрю услышал крайне негативный отзыв на этого писателя – учитель по литературе не стеснялся в выражениях, критикуя одну из его книг. – Мистер Миньярд? Дирк ждал, когда Эндрю посмотрит на него. Реакции не последовало. Проследив за взглядом парня, он довольно улыбнулся – его личная библиотека вызвала больший интерес. Самое приятное в работе со сложными пациентами – поиск подхода. Последние пятнадцать минут Эндрю абсолютно не слушал его рассказ об альфах и омегах… Возможно, такая обучающая информация звучала слишком неловко. – У меня есть идея! – произнёс Дирк, – вы можете одолжить у меня книгу об альфах, бетах и омегах, если лучше воспринимаете информацию через текст. Эндрю неопределённо кивнул. Для него не имело значения, слушать бесполезную информацию или читать её. Он не хотел прилагать никаких усилий, чтобы запоминать неинтересное. Однако, чтение служило отличным способом скоротать время. По словам Пруста, мнение доктора Дирка будет учитываться при выписке Эндрю из Истхейвена. Не было ни единого шанса, что он покинет это треклятое место раньше положенного. Но перспектива задержаться здесь на лишние недели или месяцы не прельщала. Взяв предложенную книгу про различия альф, бет и омег, Эндрю едва заметно кивнул. Доктор Дирк обрадовался и продолжил говорить ещё более воодушевлённо. И каждое слово Эндрю пропустил мимо ушей.

***

Будни превратились в сплошной день сурка. С утра Эндрю посещал бесполезные консультации доктора Дирка, где произносил едва ли пару предложений, а по ночам в его палату заглядывал Пруст. Ежедневные домогательства настолько плотно вплелись в рутину, что он перестал их запоминать. Тело заняло его сторону, никак не реагируя, словно было уже не в состоянии сохранить в себе каждое непрошенное прикосновение. День начинался. День заканчивался. И снова. И снова. И снова. Так продолжалось, пока Эндрю не заметил, что начинает сходить с ума. Грань между вчера, сегодня и завтра была размыта, если вообще существовала. В попытке почувствовать себя нормальным, сохранив связь с настоящим, он вновь открыл для себя книги. Чтение давно перестало приносить удовольствие. Большинство произведений не вызывало никаких эмоций – ни один автор не мог зацепить его настолько, чтобы возникло желание прочитать что-либо дальше двух строчек. Клиника Истхейвен по-настоящему меняла людей. За последние две недели Эндрю прочитал много учебной литературы – возможно, даже больше, чем за всю свою жизнь. Теперь его вполне можно было назвать недипломированным специалистом в сфере феромонов. Он знал о них всё, что было исследовано к настоящему моменту времени: как со стороны психологии, так и со стороны биохимических процессов в организме. Теоретическая часть казалась относительно лёгкой, но один вопрос не давал Эндрю покоя: Для чего ему вообще нужны эти феромоны? Жизнь без них казалась гораздо проще, чем с ними. Из книг Эндрю узнал, что феромон можно подавлять, вычитал несколько техник, но возможности применить их пока что не было. Также он невольно увлёкся разделом о разнообразии биологических полов и их особенностях. Часть информации Эндрю знал ранее, но всё же смог почерпнуть для себя и кое-что новое. Если с ключевыми альфа-, бета- и омега- генами всё было понятно на интуитивном уровне, то доминантные и рецессивные гены вызывали лишь вопросы. Биохимики и генетики продолжали проводить исследования, но так и не смогли прийти к единому мнению. Они так и не узнали, на какой неделе эмбрионального периода формируется добавочный ген, отвечающий за «доминантность» или «рецессивность» у омег и альф. Уровень силы воздействия феромонов научились измерять при помощи анализов крови или слюны, но почему эта «сила» была – неясно. Из-за невозможности найти ответы Эндрю отложил научную литературу в дальний ящик. Он перешёл к более простым, но не менее увлекательным книгам. Четыре стены и одна металлическая дверь делали интересной даже рекламную брошюру. В кабинете доктора Дирка творчеству Чарльза Буковски было выделено особое место. Они читались крайне легко, несмотря на специфический слог автора и обилие нецензурной брани. Отсутствие сюжета как такового не смутило Эндрю, в отличие от сомнительного вкуса доктора Дирка. Может, его назначенный психолог питал тёплые чувства к мудакам, способным лишь испортить свою жизнь; упустить каждый шанс, данный судьбой, а после оказаться на дне? Это бы объяснило его рвение работать в Истхейвене. Единственное, что мешало Эндрю расслабиться и погрузиться в чтение, – осознание, что ему так и не снизили дозировку таблеток. Их отменили сразу. Целиком и полностью. Скорее всего, Пруст хотел провести его через крайне болезненный синдром отмены, проигнорировав все предупреждения. Экспериментальные таблетки не имели списка возможных побочных эффектов. Эндрю был всего лишь одной из подопытных крыс. Нельзя было исключать, что Пруст открыл сезон охоты на его нервную систему – или решил обустроить персональный филиал Ада. Ни один человек не знал, что случится с Эндрю после резкой отмены таблеток. Гормональный всплеск без отягощающих изменений? Неконтролируемая агрессия? Аутоагрессия? У альфы вполне мог начаться гон, случиться сердечный приступ или внезапная смерть. И, вероятно, именно этого добивался Пруст. В течение двух недель Эндрю без остановки испытывал адскую боль – ломка была беспощадной; позже из-за всплеска тестостерона неоднократно крушил комнату. Он несколько раз переворачивал кровать, бил стены кулаками и ногами, опрокидывал стул. Но неконтролируемая злость не утихала. Заканчивалось всё одинаково: он обнаруживал себя посреди комнаты с выпущенными когтями в окружении хаоса. Санитары не заходили к нему в такие моменты, предоставляя возможность сходить с ума в одиночестве. Пруст же, словно опасаясь за собственную жизнь, не заглядывал ночью после подобных вечеров. Жизнь в Истхейвене постепенно налаживалась. К любым условиям можно было привыкнуть: к разбитым костяшкам, к отсутствию солнечного света, к давящим четырём стенам. Даже к еде без столовых приборов, которую санитары подсовывали, порой, прямо на подносе без тарелок в качестве наказания. Эндрю наконец-то адаптировался. Пока через несколько недель доктор Дирк не сообщил важные новости: – Мои поздравления! Твоё состояние достаточно стабилизировалось. Пришло время привыкать к чужим феромонам. Это подготовит тебя к жизни за пределами клиники... Лицо Эндрю оставалось ровным. Эта новость не вызвала у него ни единой эмоции. Он уже жил в обществе вполне успешно. – Ты будешь ходить на групповую терапию, – воодушевлённо продолжил Дирк, – там у тебя появится уникальная возможность послушать истории других людей, узнать их жизненный путь. Реакции снова не последовало. Идея казалась крайне сомнительной, учитывая, что рано или поздно от Эндрю потребуют его историю. Он не собирался делиться даже крупицей своей жизни – это ни разу не приводило ни к чему хорошему. Мальчик-сиротка, которому не повезло с самого рождения, чья жизнь пошла по накатанной: приёмные семьи, драки, алкоголь и наркотики, судимость. У этой истории не могло быть хорошего конца – и ни Истхейвен, ни доктор Дирк не смогут изменить то, что было предначертано неблагосклонной судьбой. – Конечно, я не требую от тебя откровенности на первом занятии, – начал Дирк, – но мне было бы приятно, возникни у тебя желание поделиться своей историей. Думаю, это положительно скажется на нашем курсе лечения. Возможности отказаться от групповой терапии не было. Эндрю знал это – считывал намёк в протянутом листе с согласием. Как и был уверен, что пока не пройдёт все круги ада, покинуть клинику не представится возможным. Без лишних слов он подписал необходимые бумаги.

***

Оказавшись в палате, Эндрю провёл небольшую тренировку, желая сбросить накопившееся раздражение. По окончании он свалился на кровать без сил, мечтая о холодном душе – на милость санитаров не приходилось рассчитывать. Невольно он задумался о влиянии чужих феромонов. Большинство альф и омег всегда сдерживали свой запах. Негласное правило, прививаемое детям с детства: нельзя отягощать существование окружающих своей особенностью. Но всегда находились те, кто злоупотреблял феромонами. Тот же Рико неоднократно применял их на поле, сбивая соперников с толку. Эндрю не испытывал интереса к чужим запахам, несмотря на некоторые преимущества: возможность определять эмоции, заранее узнавать о чужом приближении. Развитие этих навыков требовало времени, а за годы искажённого восприятия, ему бы пришлось учиться практически с нуля. На мгновение он задумался об истинном феромоне Нила. Тот хоть и скрывал ото всех, что является омегой, но Эндрю удалось его раскусить. Вне зависимости от количества принятых подавителей, он всегда улавливал тонкий, почти незаметный аромат – возможно, единственный не неприятный феромон в окружении. Пах ли его настоящий аромат морем? Цунами, накатившим на Эндрю неодолимой волной. Или, быть может, это был запах лесного пожара, который унёс его безразличие к Нилу? Эндрю ударил кулаком по металлическому каркасу кровати. Боль отозвалась в пальцах пульсирующим жжением, заставив поморщиться. Мечты всегда ведут в яму разочарования. Чем меньше он думает о Ниле Джостене сейчас, тем проще ему будет встретиться с ним вновь. Скорее всего, без искажения таблетками феромон станет таким же скучным, как и у всех остальных. Эндрю забудет об этом парне, словно его никогда и не существовало. Он сделал глубокий вдох и медленный выдох. Потёр саднящую ладонь, стараясь отвлечься на боль. Из пребывания в Истхейвене необходимо извлечь хотя бы минимальную пользу. Несмотря на отсутствие желания выслушивать чужие истории жизни, опыт определения эмоций по феромону никогда не будет лишним.