Hunter. Easthaven

Первая встреча терапевтической группы выпала на четверг. Дирк случайно упомянул день недели, что позволило Эндрю сориентироваться в датах. Он не знал, по какой причине Пруст не заглядывал к нему по ночам с понедельника, но жаловаться не собирался. Видимо, старый альфа боялся разоблачения – остальные пациенты улавливали феромоны, в отличие от доктора Дирка. Участники терапевтической группы не представляли собой ничего интересного для Эндрю. Среди них были три невзрачных парня, которые вряд ли вообще понимали, где они находятся и что от них требуется. Высокая концентрация препаратов в их крови читалась по абсолютно пустым глазам. Никаких слов, никаких действий. Лишь редкие кивки на прямые вопросы от доктора Дирка. Они походили на тряпичных кукол, которые по команде открывают рот, чтобы принять следующую порцию таблеток. От вырисовывающейся картины Эндрю невольно напрягся, но счёл это недостаточной для себя проблемой – при худшем стечении обстоятельств он мог оказаться в числе тех безвольных парней. Внимание Эндрю то и дело привлекали две девушки, сидящие неподалёку. Их шумный разговор не утихал, словно они были давними подругами, встретившимися после долгой разлуки – и теперь наперебой пересказывали друг другу события последних лет. Девушки выглядели практически одинаково ярко, что резко диссонировало с обманчиво спокойными стенами больницы: волосы, окрашенные в почти неоновые цвета, парные браслеты и ослепительные улыбки. Девушка с фиолетовыми волосами обратила внимание на Эндрю, как только тот вошёл, и поприветствовала его, размашисто махая рукой: – Привет! Я Мелисса, бета. Твоё имя Эндрю – приятно познакомиться! Можешь сесть между мной и Лией, Дрю. Эндрю не стал утруждать себя ответом, однако слабо изогнул бровь – он уже и забыл, когда в последний раз встречал такую смесь наглости и беспечности. Проигнорировав приветствие, он сел рядом с одним из парней. Тот лишь медленно моргнул, но даже не попытался повернуть голову, вероятно, готовый потерять сознание при любом неосторожном движении. Такая реакция сполна устроила Эндрю, и он с ленивым интересом оглядел комнату. Стулья были расставлены по кругу, чтобы каждый участник группы мог видеть остальных. Мелисса, повернувшись к нему боком, увлечённо делилась с подругой историей из старшей школы. Лия слушала девушку внимательно, однако заметила внимание со стороны. Её оживлённая жестикуляция затихла, сведясь к сплошным сдержанным кивкам. Эндрю сдержал порыв закатить глаза. Подобная вынужденная откровенность утомила ещё до начала терапии – никто не захочет выставлять напоказ свои настоящие эмоции, когда на него пялятся шесть пар глаз. С лёгкой надеждой Эндрю качнул голову в сторону окна. Как долго он не чувствовал на коже тепло от солнечных лучей? Не был на улице, наслаждаясь освежающими дуновениями ветра? Не ощущал на языке приятную горечь от первой выкуренной за день сигареты? В кабинете доктора Дирка солнце скрывалось за белыми жалюзи, а здесь от улицы отделяли металлические решётки. Даже мысль о просьбе «выпустить погулять» казалась унизительной. Эндрю скучал не по улице, а по самой возможности выйти на неё в любое время. Но о такой роскоши в Истхейвене он даже не смел мечтать, зная, что разочаруется в дальнейшем. Стены были увешаны плакатами с ободряющими фразами, которые, вероятно, должны были мотивировать пациентов к выздоровлению. Эндрю счёл их за грубую насмешку, особенно когда заметил несколько надписей с прямыми цитатами из Библии. Никакая религия не могла помочь покинуть стены Истхейвена. На короткое мгновение в памяти Эндрю промелькнули месяцы жизни в приёмной глубоко верующей семье. Оформление опекунства ради льгот, отказ от современных методов лечения болезней, – включая запрет на приём любых подавителей, – доступ к еде исключительно по результатам выполнения домашних обязанностей… Он тут же заглушил эти мысли, не давая им захватить себя, и устремил взгляд на цветную фенечку на руке Лии. Фиолетовый ряд. Ещё один. И ещё. За ними следовали несколько чёрных рядов, образующих треугольник, и Эндрю едва наклонил голову, желая рассмотреть браслет получше. Лия словно почувствовала напряжение, смешанное с мимолётной заинтересованностью, и попыталась вовлечь его в разговор: – За что ты здесь? Любопытство угасло. Браслет больше не интересовал Эндрю. Он перевёл взгляд на единственный пустующий стул, место которого скоро займёт доктор Дирк. Однако Лия продолжила: – Хотя бы скажи, из какого ты отделения, чтобы мы понимали, есть ли смысл бежать, когда тебе сорвёт башню, угрюмый альфа. Эндрю одарил девушку пронзительным взглядом, но та даже бровью не повела. В ней не читалось ни тени высокомерия, только холодный расчёт. Предупреждение граничило с предостережением – вероятно, именно сейчас Эндрю не контролировал феромон. Он не имел привычки прислушиваться к чужим советам, но в этот раз попытался успокоиться. Его немой вопрос повис в воздухе: в связи с чем его решили предупредить? – На прошлой сессии эти трое затеяли драку. Теперь сидят, отдыхают, – дополнила Лия, не сдержав нервного смешка. Эндрю не смотрел на парней, но всё равно не мог представить причину драки. Доктор Дирк производил впечатление человека, который урегулирует конфликт любым способом, не прибегая к помощи санитаров. Каждая встреча с ним была нацелена на построение крайне доверительных отношений. Подобное не интересовало Эндрю, однако он бы соврал сам себе, утверждая, что Ди-Ди не беспокоится о своих пациентах. В роли провокатора всегда выступал Пруст, направляющий свои силы в сторону накаления обстановки. Тот старался вывести Эндрю на эмоции, и альфа без сомнения был уверен: с другими пациентами врач применяет те же методы. Заметь Пруст напряжённую обстановку между тремя парнями – без сомнения подтолкнул бы их к драке. В то время как доктор Дирк в аналогичной ситуации, скорее всего, выступил бы в роли буфера, помогая пациентам разобраться в ситуации, а не провоцируя открытую агрессию. Откинувшись на спинку стула, Эндрю едва заметно впился пальцами в ладони, прекращая поток лишних мыслей. Не имело значения, из-за чего началась драка. Его цель: покинуть Истхейвен как можно быстрее и вернуться к своей привычной жизни. Чужие конфликты его не касаются. Дверь в кабинет открылась. Доктор Дирк стоял на пороге, сжимая в руках папку, и искренне улыбался всем пришедшим. Эндрю окинул мужчину оценивающим взглядом: брюки, рубашка, туфли. Даже на общие встречи тот не надевал медицинский халат, словно создавал видимость, что находится на одном уровне с пациентами. Доктор Дирк спешно подошёл к свободному стулу, расположил папку на коленях, едва не уронив её на пол. С лёгкой нервозностью пригладил волосы, поправляя спадавшую прядь. Быстрый стук пальцев по папке эхом отразился от стен комнаты, и мужчина прочистил горло, после чего придал голосу твёрдость без тени напряжения: – Дамы и господа, приветствую всех на группе! Рад видеть в нашем дружном коллективе новые лица. Боковым зрением Эндрю заметил, как доктор Дирк послал ему улыбку, но не подал виду. – Давайте каждый расскажет немного о себе, поделится успехами, и мы начнём встречу. Кто начнёт? – Давайте я, мистер Ди, – подняла руку Мелисса, сосредотачивая всеобщее внимание на себе, – всем привет. Можете называть меня Мисси. Мне шестнадцать, и я нахожусь в этом месте из-за попытки самоубийства. Я очень рада, что оказалась тут. Это место помогло мне найти себя и классных друзей. По плечам Эндрю прошлось незаметное для остальных напряжение. Его смутил возраст Мелиссы: что подросток забыл в отделении для взрослых? Он несильно разбирался в медицине, но понимал, что подобные случаи практически невозможны. Попытка самоубийства наталкивала на мысли об экстренной госпитализации. Клиника Истхейвен была известна не только своим «чутким» подходом к пациентам, но и по-настоящему эффективными методами работы с феромонами. По отношению к себе Эндрю не заметил ни одного чудодейственного приёма, чему не был удивлён – пока его лечащим врачом был Пруст, глупо было надеяться на какой-либо результат. – Спасибо за честность, Мисси, – слегка приглушённо сказал мистер Дирк, – что ты хочешь получить от группы? – Пока не поняла. Но мне здесь нравится. На лице врача появилась улыбка, значение которой Эндрю понял не сразу. Тот смотрел на Мисси, будто вёл внутреннюю борьбу между досадой и надеждой. Девушка же расслабилась, закинув руку на спинку стула. Её взгляд не задержался на докторе Дирке, почти сразу переключившись на подругу. От пристального взора Эндрю не ускользнул жест, от которого Мисси одёрнула себя в последний момент. Её пальцы потянулись к ладони Лии, словно она хотела получить поддержку или привлечь внимание. Ногти быстро впились в бедро, выдавая внутреннюю неуверенность. Всего за миг обстановка сделалась напряжённой, но быстро прервалась аплодисментами. Доктор Дирк хвалил Мелиссу за честность и передавал слово следующему участнику. Как только те утихли, слово взяла Лия: – Меня зовут Лия, мне восемнадцать. Я из Техаса. На этом, пожалуй, всё. Её голос был спокоен, однако строгий взгляд был направлен только на Эндрю. Он не знал, чем заслужил такое повышенное недоверие. Хотя, обычно, на это не были нужны причины. – Хорошо, Лия, ты хочешь что-нибудь ещё рассказать о себе? – поинтересовался Дирк, – хобби, увлечения? Может, есть что-то, что тебя беспокоит или то, чем бы ты хотела поделиться? – Если честно, нет, – задумчиво ответила Лия, – но стоит упомянуть, что у меня доминирующий омега-ген. Надеюсь, из-за этого не возникнут новые сложности. Причина недавней драки оказалась, как на ладони. Эндрю сдержал тихую усмешку. Как минимум, двое из трёх парней рядом с ним были альфами. Доминирующий омега-ген, насколько он знал, оказывал сильное влияние на состояние окружающих: одни теряли голову быстрее, другие относились с подсознательной настороженностью. Только для бет всё оставалось без изменений. Если Эндрю правильно понимал механизм работы феромонов и цель своего лечения, то запах Лии он должен был почувствовать в первую очередь. Терапевтическая группа начала обретать новый смысл, который ему не нравился. – Похлопаем Лии, – произнёс доктор Дирк. Раздались сдержанные аплодисменты. Парни, казалось, эхом повторяют за остальными. Слишком медленно, едва издавая звук. Однако Лию не смутила такая пассивная реакция. Она продолжала жечь Эндрю тяжёлым взглядом, словно пыталась раскусить его отсутствующую реакцию на заявление. Отвечать что-либо альфа не собирался, как и поддерживать немую борьбу. Его глаза метнулись к часам всего на мгновение – осталось пятьдесят пять минут. – Эндрю? – позвал доктор Дирк, – ты хочешь что-нибудь о себе рассказать? Ответ прозвучал механически, без единой эмоции: – Меня зовут Эндрю. Мне двадцать. Повисла тишина. Доктор Дирк дал пару секунд на продолжение, но вскоре понял – этого не произойдёт. После очередной порции аплодисментов он объявил тему сегодняшней встречи: я и общество. Эндрю поудобнее сел на стуле, пропуская слова мимо ушей. Психология совершенно не интересовала его. Подобные встречи должны были проходить через день, и он счёл бы их полностью бесполезными. Однако любое действие в Истхейвене отнимало время, которого и так было слишком много. Не зная, чем занять себя на оставшиеся пятьдесят минут, Эндрю попытался извлечь пользу из группы – феромоны. После полного очищения организма от препаратов он перестал их улавливать. Он не испытывал сожалений по этому поводу, зная, что всегда сможет обойтись без них. Последние годы окружающие его запахи вызывали исключительно раздражение, слишком искажённые под влиянием таблеток. Сессии с доктором Дирком и встречи с Прустом подсказывали, что пока Эндрю не научится различать феромоны хотя бы на базовом уровне, выход из Истхейвена будет закрыт. Он был уверен, что может повлиять на своё выздоровление, и хотел ускорить этот процесс. Глубоко вдохнул, прислушиваясь к запахам. Ничего. Как и всегда, обычный воздух. Его сосредоточенность прервал небольшой перерыв. Доктор Дирк вышел за дверь, отвечая на телефонный звонок, в то время как Мисси помахала ему рукой: – Ты бета или омега? – спросила она. Эндрю приподнял брови, испытывая смесь удивления и восхищения. Любопытство граничило с грубостью, а наглость поражала его воображение. Эта девчонка была либо излишне самоуверенна, либо чрезмерно глупа, раз решила задать такой вопрос напрямую. Эндрю склонялся ко второму варианту, вспоминая, насколько честно Мелисса отвечала на вопросы Дирка. – Мисси, это бестактный вопрос, – с мягкой улыбкой произнесла Лия. – Что в этом такого? Ты же не скрываешь свою принадлежность. Погоди, а ты поняла, кто он? Скажи, мне интересно! – Запах практически неуловим, но стоит приложить достаточно усилий... – Это нечестно, у тебя есть преимущество! Шуточные пререкания продлились до прихода доктора Дирка. Эндрю не пытался слушать девушек, скучающе рассматривая плакат на стене. Он не вглядывался ни в рисунок, ни в надпись, вместо этого найдя место, которым можно занять глаза. Сосредоточиться на феромонах не получилось, и Эндрю принялся считать минуты до окончания группы. Три. Две. Одна. Спустя бесконечные полчаса, встреча подошла к концу. Он поднялся, желая вернуться в палату без лишних разговоров. Уже на пороге его окликнул доктор Дирк, пока остальные расставляли стулья по своим местам. Как только они остались наедине, лицо мужчины сделалось воодушевлённым, чем вызвало у Эндрю мысленный тяжёлый вздох. – Эндрю, я хочу тебя поблагодарить и поздравить. Спасибо, что принял участие в сегодняшней встрече. Я рад, что ты понял, как это важно – чем больше отдача, тем лучше результат. Так держать, нас ещё многое ждёт впереди! Эндрю медленно моргнул. Доктор Дирк часто хвалил его, словно он действительно делал что-то значимое. Это не было правдой, однако в голосе не звучало и эха фальши, что загоняло Эндрю в тупик. – Также хочу тебя поздравить с первыми нотками феромонов! – продолжил доктор Дирк, – я, конечно, их не чувствую, но судя по реакции Лии, она верно определила твою принадлежность. Как доминантной омеге, ей проще определять запахи, тем более такой сильный, как у тебя. Злость охватила Эндрю, но он не подал виду. Его лицо не выражало ни единой эмоции, хотя кровь начала бурлить в венах. Желание сломать стул, на котором он только что сидел, о ближайшую стену превалировало над всеми остальными. Вспышка агрессии вынудит санитаров ввести ему мощные препараты, что с лёгкостью нарушит процесс выздоровления его организма. Если Лия, доминантная омега, чувствовала его феромон, то и доминантный альфа, коим являлся Пруст, заметит изменения. Мужчина грезил о запахе Эндрю, ждал его появления и раскрытия вопреки здравому смыслу. Эндрю не сомневался, что Пруст не упустит возможности провести с ним как можно больше времени, если ему понравится феромон. Крайняя мера, к которой Эндрю не хотел прибегать, крутилась в голове, как единственное решение. Стараясь не вызвать лишних подозрений, он утихомирил ярость. Придал голосу спокойствие и произнёс, желая натолкнуть Дирка на нужные мысли: – Переведи меня в одну палату с альфами. – Это отличная идея! Так ты сможешь лучше адаптироваться к запахам, следовательно, и чувствовать их начнёшь раньше. Эндрю, я знал, что у тебя светлая голова! И как мне это только в голову не пришло? Я прямо сейчас пойду и договорюсь с доктором Прустом! Эндрю слабо кивнул, стараясь не пропускать поток громких слов. Похвала не интересовала его, в отличие от результата. Если Пруст не завернёт их идею, что, учитывая энтузиазм доктора Дирка, будет непросто, то он окажется в условной безопасности. Однако внутреннее чутьё подсказывало, что это просто не может пройти гладко.

***

Внутреннее чутье не обмануло Эндрю – с переводом в общую палату действительно возникли проблемы. Пруст не дал чёткого отказа или согласия, вместо этого отложив решение на начало следующей недели. Этого следовало ожидать, и всё равно он испытывал досаду. Сегодня был четверг – Эндрю осталось продержаться всего четыре дня. Он хотел бы понадеяться, что хоть в чём-то ему повезёт. Хотя бы один раз судьба могла бы стать к нему благосклонна: дни прошли бы тихо, спокойно, без лишних проблем… Однако Эндрю давно перестал питать надежды на лучшее. Удача никогда не оказывалась на его стороне. Он не удивился, когда после ужина ощутил слабость во всём теле – ложка стала казаться такой тяжёлой, выскальзывая из пальцев. Мутная пелена стремительно застилала взор, а пол уходил из-под ног. Упираясь руками в стол, Эндрю поднялся, намереваясь дойти до кровати. Всего каких-то пару шагов. После первого движения, как только руки отпустили стол, он не удержался. Голова почти сразу соприкоснулась с твёрдым полом – и наступила беспроглядная тьма.

***

Эндрю не знал, сколько времени прошло: пять минут, десять или несколько часов. Руки и ноги затекли от невозможности пошевелиться, а глаза закрывала плотная повязка. Он поёрзал головой о твёрдый матрас, пытаясь избавиться от неё, но в результате ничего не добился. Разозлившись, Эндрю дёрнул руками со всей силы, желая высвободить хотя бы их. – Уже так не терпится? – с насмешкой произнёс Пруст, – только попроси, и я сниму с тебя повязку. Всего одна просьба. – Пошёл нахуй, – твёрдо отчеканил Эндрю. Докторишка желал вывести его на эмоции, и Эндрю решил сохранить то немногое, что у него осталось – достоинство. Никакие просьбы, уговоры, мольбы не облегчат его положение. Он проходил через это не в первый раз и давно усвоил правила игры: чем больше слов вырывается из его рта, тем с более жестокой расправой ему придётся столкнуться. – Ну-ну, – матрас рядом прогнулся под весом чужого тела, – я не желаю причинить тебе зла. Только попроси меня прекратить, и я остановлюсь. Скажи «пожалуйста», и всё закончится. От липкого слова Эндрю почувствовал подступающую тошноту. Он медленно сглотнул ком в горле, стараясь не поддаваться ярости. Желание вырвать глотку Пруста перевешивало на чаше весов здравый смысл, но Эндрю сдержался и промолчал. Обычно молчание давалось ему проще. Большинство ситуаций попросту не вызывали такого количества эмоций. Однако сегодня это потребовало несоразмерно много усилий. Альфа прекрасно знал, что последует дальше, а от собственной беспомощности хотелось разрушить всё вокруг. Смирение, каким бы отвратительным оно ни было, могло облегчить процесс. Просто принять, всего лишь расслабиться. Слабость во всём теле от неизвестного препарата подталкивала к верному решению, но Эндрю противился смирению. Пруст нарочито медленно провёл пальцами по боку альфы, задевая футболку. Как только кожа обнажилась, тот с силой сжал рёбра. Эндрю резко выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и постарался не издать ни звука. Пальцы давили всё сильнее, так и норовя вырвать из него болезненный стон, но и этот звук он смог проглотить. – Значит, я приму твоё молчание за согласие, – хмыкнул Пруст, – знаешь, несмотря на твой рост, ты отлично сложен. Столько мышц, такое сильное тело – и абсолютно беспомощно. Не совсем в моём вкусе, но... Мужчина наклонился ближе, царапая колючей щетиной ухо, и перешёл на шёпот: – Меня это возбуждает. Пруст навалился на Эндрю, придавливая его к кровати. Альфа дёргался, пытаясь скинуть мужчину с себя, и это ни к чему не привело. Чувства безысходности, отвращения и самоненависти сдавливали грудную клетку, поднимаясь всё выше. Эндрю не мог сглотнуть или вдохнуть хотя бы немного воздуха, всеми силами борясь с неизбежным. Он не хотел проходить через изнасилование ещё раз – ещё один грёбаный раз. Он готов был отдать что угодно, лишь бы ему хватило сил спихнуть с себя мощное тело, а после... Забить его до смерти. Принять горячую ванну. Погрузиться в неё с головой, пока в лёгких не закончится воздух. С каждым прикосновением тело словно покрывалось грязью, и Эндрю не был уверен, сможет ли от неё отмыться. Вероятно, Пруст именно этого и добивался – чтобы беспомощность стала осязаемой. Каждое следующее прикосновение становилось чуть настойчивее, чуть жестче, чуть унизительнее, напоминая о неотвратимости происходящего. Мужчина принялся оглаживать крепкие бедра, сминая их всё грубее. Кожу жгло, будто на неё бросили с десяток раскалённых углей. Эндрю мотнул головой, пытаясь то ли отвернуться, то ли отстраниться. В ответ он услышал очередную усмешку, после чего полностью расслабился. Может, у него получится справиться с этим позже – может, нет. Не важно, что Пруст делал с его телом сейчас – это будет проблемой завтрашнего Эндрю. Сегодня ему нужно было просто продержаться и не дать мужчине заполучить желаемое – его гордость. Когда ладонь опустилась к паху, Эндрю презрительно поморщился. Пруст касался его так не в первый раз, но обычно бросал начатое на полпути, возвращаясь к избиениям. Сегодня мужчина был настроен куда решительнее. Ладонь сжималась плотнее, задевая самые чувствительные участки. Эндрю не смог сдержать истеричного смешка, понимая, что тело начало его предавать. Ни один отвратительный образ, который вырисовывало его воображение, не мог препятствовать физическому возбуждению. Челюсть перестала сжиматься, и Эндрю разразился смехом – единственной реакцией, которую он хотел себе позволить. Звонкий звук эхом отразился от стен палаты. Пруст с отвращением скривил губы, заметив на лице Эндрю самую уродливую улыбку из всех возможных. Пощёчина не угомонила парня – наоборот, раззадорила. Тот начал смеяться громче прежнего, и ни один из ударов не заставлял его замолчать. – Мы уже проходили через это, – сквозь зубы процедил Пруст, – мне придётся причинить тебе боль, если ты не перестанешь смеяться. Большая ладонь легла на рот, делая звук сдавленным. Эндрю не пытался остановиться, даже когда лицо начало саднить. В голове жужжало множество мыслей от всей комичности ситуации: что может быть глупее, чем попасть в больницу после изнасилования, где его снова собираются насиловать? Не просто поиграться и остановиться, как во все предыдущие разы, а явно намереваясь дойти до конца? Тело, ранее встававшее на его сторону, сегодня выбрало грубые и уверенные движения, от которых член твердел, словно жаждал продолжения. Эндрю выгнулся, задыхаясь от собственного смеха. Если в мире существовал самый великий неудачник – он точно был на его месте. Вскоре дыхание перехватило – воздух в лёгких таял, а смех превратился в скрипучее хрипение, пока не затих вовсе. Пруст стиснул руки на шее Эндрю, перекрывая поток кислорода; мир сузился до пульсирующей боли в висках, и наконец парень провалился в беспамятство.

***

Эндрю пришёл в себя спустя некоторое время. Какая-то тряпка, затолканная глубоко в рот, мешала ему произнести хоть слово. Он толкнул её языком, но быстро отбросил эту затею. Повязка продолжала накрывать глаза, и Эндрю дёрнул руками, желая удостовериться, что всё ещё обездвижен. – Проснулся, ублюдыш? – негромко произнёс Пруст, – я думал, мы нашли общий язык – или найдём его в ближайшее время. Если ты понимаешь, о чём я. В ответ последовала тишина. – Ах, да, ты же не можешь говорить. Тогда слушай: напоминаю тебе в последний раз – ты не будешь сопротивляться и будешь делать то, что я тебе скажу. Конечно, если хочешь отсюда выбраться. По спине Эндрю пробежал холод. Он не впервые слышал это предупреждение. Каждый визит Пруста проходил одинаково: связывание, побои, угрозы, домогательства. Он почти привык к этому однообразию, зная, чего ожидать на следующий раз. Однако сегодня мужчина звучал гораздо твёрже обычного. Руки были привязаны намертво, а ноги с трудом двигались под действием лекарства. Дурное предчувствие не покидало Эндрю, и он медленно выдохнул, ожидая своего приговора. – На эти пару дней ты – мой, – ультимативно произнёс Пруст, – никто не придёт тебе на помощь, даже твой любимый Дирк взял отгул на завтра. Я могу сделать так, что ты останешься в этом месте ещё на несколько месяцев, но кажется, ты и так опаздываешь на свой чемпионат, или я не прав? Так что, малышка Доу, улавливаешь, о чём я? Кивни, если понял. Эндрю остался неподвижен. Комнату наполнил душный феромон Пруста, выбивая воздух из лёгких, – запах, который он надеялся больше никогда не почувствовать. Он сжал тряпку зубами, мысленно соглашаясь с докторишкой: никто не придёт ему на помощь. Эндрю был здесь один. На свободе он тоже не мог особо на кого-то рассчитывать, но здесь, среди больничных стен и незнакомых людей, он был по-настоящему одинок. Пруст не выдержал игнорирования и раздражённо пнул кровать. Эндрю не двигался. Он направил все силы на то, чтобы отключиться от происходящего – срабатывало раньше, могло получиться и сейчас. Плотная повязка на глазах оказала неоценимую услугу: визуальные образы сохранялись в памяти Эндрю навсегда, и только сегодня он видел непроглядную черноту. Это было его подарком – большим, на который он мог рассчитывать. Тишина злила Пруста всё сильнее, и тот перешёл к активным действиям, перестав любезничать со своим пациентом. На бёдрах расцвели розовые полосы от когтей, а от зубов, покусывающих выпирающую тазовую косточку, член предательски вздрогнул. Эндрю медленно выдохнул, мысленно перемещаясь в безопасное место. Было ли у него такое? В голове вырисовывалась только крыша – далёкая и безлюдная, где он мог наконец-то остаться один. Он вглядывался вдаль на уходящее за горизонт солнце. Закат, как и всегда, не вызывал у него эмоций, однако нога так и норовила шагнуть за край. Балансируя на грани, Эндрю расслабился, прощаясь с самим собой. Мог ли он потерять что-то, по чему действительно будет скучать? Вряд ли. Пустота всегда служила ему спасением – и личным адом. Оказавшись в пучине, он вновь и вновь будет блуждать по лабиринтам памяти, вспоминая и проживая каждый кошмарный момент своей жизни. Промежность обожгло чудовищной болью. Клыки обнажились, впиваясь во влажную тряпку, но Эндрю зажмурился, оставаясь в своей фантазии. Нога висела над пропастью, готовая сделать последний шаг. Всего один маленький шаг – и это закончится. Не будет эмоций. Не останется страхов. Ему не хватало всего капли, чтобы принять свою участь. К горлу подкатил истошный крик, когда по бёдрам начала стекать холодящая кровь. От каждого резкого толчка Эндрю задыхался, но всё равно не мог решиться на последний шаг. Он не знал, что его останавливало от этого рывка, продолжая смотреть в пылающий горизонт. Выдохнуть. Прекратить свои мучения. Остаться мокрым местом, неспособным больше испытывать боль. Сколько времени длилась его пытка? Час? Два? Двенадцать минут? Или последние тринадцать лет? Эндрю не знал – и не хотел считать правду. Он так и остался на краю, не решившись ни шагнуть, ни посмотреть в сторону, столкнувшись с причиной, которая удерживала его в этом мире.

***

Воскресенье. Нормальные люди обычно проводят время вместе с семьёй: ходят с утра в церковь, к обеду прогуливаются в парке или выезжают по магазинам, а вечером неизменно собираются за большим столом для совместного ужина. Эндрю не был нормальным – и ему не полагалось такого типичного дня. Он лежал на холодном кафельном полу душевой в собственной крови и чужой сперме, пока на него лилась вода из шланга. От вколотого лекарства кружилась голова, а конечности его вовсе не слушались. Медленное, прерывистое дыхание доказывало: он ещё жив. Несмотря ни на что. Холодные струи воды постепенно приводили в сознание, смывая туман перед глазами. Эндрю неохотно вспоминал события последних лет, не в силах ухватиться хотя бы за одно достаточно крепко, чтобы в памяти вспыхнули и все остальные. Он отложил попытки, вместо этого попытавшись привстать на локтях. В рёбра прилетел удар ногой, вынудивший рухнуть обратно на пол. Эндрю поднял глаза, замечая санитара. Мужчина ухмылялся, всем видом демонстрируя своё превосходство. Ненамеренно, но Эндрю запомнил его – едкий взгляд и до безобразия кривой нос. Он не знал всех людей, которые заглядывали в его палату на этих выходных, однако этот урод точно был в их числе. Пальцы заскользили по кафелю, когда Эндрю попытался подняться вновь. Медленно, прикладывая нечеловеческое количество усилий. Тело било болезненным ознобом, а кожа ощущалась стянутой. Он почувствовал, как по бёдрам потекла тёплая жидкость, и в последний момент сглотнул рвоту. Времени на жалость к себе не было, как и сил на отчаяние. На этот раз санитар пристально наблюдал за ним, не вмешиваясь, но растущее раздражение электризовало воздух. Каждая искра врезалась в тело Эндрю, пронзая насквозь, пока он тщательно старался вымыть себя. Пальцы не слушались. Расслаблялись, вместе с подкашивающими коленями. Эндрю выдохнул, собирая остатки сил. Ему больше нельзя быть слабым. Он закончил, сделав едва ли больше половины, – санитар стал предлагать свою помощь. Тяжёлый взгляд, которым одарил его Эндрю, заставил мужчину замолчать. Выключить воду и бросить сухое полотенце. Выученные годами рефлексы проявили себя быстрее, чем Эндрю успел принять решение. Он поймал полотенце, прижимая жёсткую ткань к себе, и пожалел об этом почти сразу. Руки окатило волной жгучей боли – от исцарапанных когтями ладоней до натёртых запястий. Однако лицо Эндрю не показало ни единой эмоции. Тотальное безразличие стало его непробиваемой стеной, последним оплотом, оберегающим от разрушения. Никаких эмоций – никакой боли. Физические раны Эндрю залечить позже, как делал всегда до этого, но Пруста так и не удалось залезть в его душу. Прорвать последнюю защиту и докопаться до истины, нажав на единственную слабую точку. Эндрю отодвинул мысли о своей семье так глубоко, как только мог, лишь бы не думать про них в стенах Истхейвена. Не здесь, где каждый угол пропитан кровью и спермой. Запятнать свои самые ценные воспоминания, скреплённые узами обещания, было бы самой большой ошибкой, которую он мог совершить. Эндрю вытерся грубым полотенцем – небыстро, но насухо, до последней капли. Кожа горела от каждого движения ткани по исцарапанным местам, но лицо оставалось непроницаемым. Закончив, он выжидающе взглянул на своего надзирателя – тот на миг опешил и спустя секунду протянул чистую одежду. Вернувшись в палату, Эндрю не сдержал едкой усмешки. Кровь убрали, постельное бельё сменили. Однако металлический запах крови, смешанный с приторным смрадом чужих разгорячённых тел, никуда не исчез. Казалось, он въелся в стены, в мебель, в саму память. Пока этот запах удерживал его в прошлом, тело медленно возвращалось в настоящее. Он стоял у кровати с пустым взглядом, чувствуя, как эффект от лекарства начинает спадать. Поднял руку – опустил её. Поднял вновь. Полностью подконтрольное движение. Пальцы слушались его без задержки, без дрожи. Совсем скоро он станет собой, вернув себе тело. Переминаясь с ноги на ногу, он ощутил, что вымыл себя не до конца. В ту же секунду внутри сорвалось то, что ему удавалось удерживать последние дни, – животная ярость. Радужка мгновенно вспыхнула алым, а клыки и когти не заставили себя долго ждать. Со всей силы Эндрю ударил кулаком в стену, перестав прятаться за маской отстранения. Удар. Ещё раз. И ещё. Эндрю вкладывал в каждый удар всё, что накопилось за последние дни, пока костяшки не превратились в мокрое кровавое месиво, а во рту не появился солёный привкус крови. Боль была острой, своей, но злость от этого только росла – и ничто не могло её заглушить. Он стоял, запертый в клетке из четырёх стен, а нахлынувший адреналин гнал кровь так сильно, что шумело в ушах. В груди больше не было места для боли и сожалений. Пустота, образовавшаяся внутри, порождала желание разнести комнату ко всем чертям – разбить, разорвать, стереть в пыль. Последствия были где-то далеко, за пределами этой палаты, и он больше не хотел их учитывать.