Hunter. Easthaven

Тяжёлая дверь в палату отворилась с протяжным скрипом. Санитары во главе с доктором Прустом вошли и застыли на месте, как вкопанные. Взгляды блуждали по палате, становясь напряжённей с каждой секундой: тумба, разбитая в щепки, треснувший на две части стол, сломанная кровать. Губы Пруста побелели и вытянулись в тонкую нитку, а пальцы сжались в кулаки. Он кивнул одному из санитаров, подавая условный знак, – самый высокий сделал шаг вперёд. Навис над Эндрю угрожающей тенью, но уже без прежней уверенности. Альфа сидел на полу, прислонившись к стене. Уголки его губ дёргались вверх против воли, обнажая зубы. Костяшки пальцев были покрыты запекшейся кровью. Он без устали крутил в руках отломанную ножку кровати, совершенно не обращая внимания на незваных гостей. Теперь сомнения в препарате отпали: ему подсыпали «волшебные» таблетки, предписанные судом. После сонливости неизменно накатывала химическая улыбка – та самая, от которой щёки сводило судорогой, и Эндрю больше не пытался от неё отмахиваться. Каждая мышца в его теле была заряжена концентрированной энергией, из-за чего из горла вырывались нервные смешки. Как только санитар сократил расстояние, намереваясь поднять его с пола, тот бросил на него острый взгляд: – Нет, – твёрдо произнёс Эндрю, – я сам. Он встал на ноги, не сводя глаз с санитара. Мысленно ломал кости металлической опорой, пока в теле не осталось бы ни одного целого участка. Эндрю не снизошёл бы до жалости – так же, как не щадили его. Санитар предельно внимательно следил за его руками, словно ждал удара. Подобная реакция позабавила Эндрю, и он неспешно рассмотрел лица всех присутствующих. Каждый из них был напряжён до предела, готовый сорваться, стоило ему дать весомый повод. Зная, что играет с огнём, Эндрю всё равно наставил острый конец ножки кровати на Пруста: – Неужели я чувствую страх? – с наигранным удивлением спросил он, – переживаешь за свою жизнь, докторишка? Не дожидаясь ответа, Эндрю сделал пару шагов в сторону врача, волоча за собой металлическую опору. Скрежет пробирал до костей. Лицо Пруста исказилось раздражением, что сорвало с губ Эндрю едкую ухмылку. Как только его поведение начало походить на типичного пациента, заслуживающего лежать в изолированной палате, остальным перестало это нравиться. – Я бы на твоём месте проводил остатки дней с близкими. В церковь сходил. Глядишь, поможет, – понизив голос, сказал Эндрю, – считай дни и спи крепко. Поговаривают, во сне не так страшно умирать. – Ты мне угрожаешь, выродок? – прошипел Пруст. – Какие угрозы? – отмахнулся Эндрю, – это предупреждение. Он со всей силы отбросил ножку кровати на пол, создав оглушающий шум. Пруст резко отшатнулся, словно боялся, что дальше последует удар. Несмотря на сильное желание разорвать врача на лоскуты, Эндрю удержал этот порыв при себе. Ему всё ещё было необходимо покинуть стены чёртового Истхейвена. – Я уже навёл порядок в палате. Можешь не благодарить. – Миньярд... – сквозь зубы прошипел Пруст. – Ты ведёшь меня, куда хотел, или как? – прервал его Эндрю, – уверен, доктор Дирк заждался.

***

Оказавшись в кабинете доктора Дирка, Эндрю нарочито небрежно плюхнулся в кресло около стола. Он не спускал глаз с психолога, готовый в любой момент сорваться на смех. Нежно-голубая рубашка казалась кислотно-яркой, как и вся мебель в комнате – контраст будто выкрутили на максимум. Дирк поставил для них две кружки чая и расположился на кресле напротив. Закинул ногу на ногу и озарил Эндрю добродушной улыбкой. – Доброе утро, Эндрю. Как твоё самочувствие? – О-о, утречка, Ди-Ди, – хихикнул он, – всё просто невероятно. Я даже не могу передать словами, как провёл эти выходные. Чертовски… сногсшибательно. Эндрю не знал, хотел ли психолог верить в лучшее, напрочь игнорируя изменения в состоянии пациента, или попросту был верен себе и оставался наивным глупцом, в корне неспособным выстроить причинно-следственные связи. Несмотря на нервные смешки, которые Эндрю больше не мог сдерживать, доктор Дирк продолжал улыбаться ему в ответ. Искренне, беззлобно. Казалось, тот был счастлив, что добился успеха в ведении непростого пациента. Эндрю всё больше убеждался, что перед ним сидит идиот. – Знаешь, должен признаться, – начал Дирк, – я сначала сомневался в решении перевести тебя в общую палату, но сейчас, когда я вижу тебя – открытого и готового к общению – я рад. Искренне рад за тебя, Эндрю. Мы проделали большую работу и можем гордиться собой. Предлагаю высказать слова благодарности. Давай поблагодарим себя. Если хочешь, я готов начать. В ответ Эндрю широко улыбнулся. Бровь непроизвольно дёрнулась. Ни одни таблетки не помогли бы соврать ему достаточно убедительно. На миг он позавидовал миру, в котором живёт Дирк – с радужными единорогами, мишурой и блёстками. Встречал ли Эндрю такого же до безумия наивного человека? Вряд ли. В его голове абсолютно не вязалось: как можно жить в розовых очках, работая в психиатрической клинике, где лечат нестабильных пациентов, многие из которых имели за душой далеко не один срок? Сохранять оптимизм и веру в людей при таких обстоятельствах было практически невозможно. Однако доктор Дирк успешно справлялся с этой задачей. – Понял, благодарности можно сказать и потом, когда ты полностью переедешь в общую палату. Ты уже знаешь, кто твои соседи? – На месте разберусь, – сказал Эндрю, поворачивая в руках чашку, так и не сделав ни одного глотка. – Хорошо. Пойдём, я провожу тебя в новую комнату. Ребята там живут интересные. Ты обязательно найдёшь с ними общий язык.

***

Открыв дверь в палату, Эндрю удивлённо приподнял бровь. Прямо перед ним, вдоль правой стены, обнаружилась вторая дверь – в санузел. Он сделал шаг в комнату, и его взгляд оценивающе скользнул по унылой обстановке. Стены грязно-бежевого цвета навевали тоску, по углам ютилась пара двухъярусных кроватей. Под наглухо запертым окном притаились два белых стола и пара стульев, а напротив кровати высился громадный трёхстворчатый шкаф – такой же безлико-светлый, как и всё вокруг. Полное отсутствие плакатов, фотографий, любого мусора. Постельное бельё было натянуто идеально, без единой складки, словно здесь не спали, а готовились к музейной выставке. Эндрю опёрся плечом о косяк, и голос доктора Дирка превратился в далёкий, монотонный шум – слова проходили сквозь него, не задерживаясь. В комнате явно никто не жил или приходил только переночевать. Слишком пусто, чересчур стерильно, будто генеральную уборку закончили за минуту до его прихода. Он машинально втянул воздух – ничего. Ни намёка на запах: ни хлорки, ни пыли, ни чужих феромонов. Пустота, обёрнутая в тишину. Странно, но почему-то это даже успокаивало. По крайней мере, ничем не раздражало. Взгляд зацепился за нижний ярус кровати напротив двери. Наволочка без единого залома, одеяло подогнуто ровно и плотно – явно аккуратнее, чем на соседних. Свободное место. Эндрю сбросил сумку на матрас и сел. – Вижу, ты уже начинаешь осваиваться, – сказал Дирк, – тогда я быстро расскажу тебе о распорядке дня. В общих палатах были установлены другие правила, открывались новые возможности. Начиная с сегодняшнего дня ведущими лечащими врачами Эндрю становились доктор Дирк и клинический фармацевт, фамилия которого ничего не значила для него – его медикаментозная терапия закончилась, сменившись экспериментальной, как только он пересёк порог Истхейвена. Пруст вёл его, как и других пациентов, только на протяжении острого периода в наблюдательной палате. Пропустив мимо ушей сочувствие из-за смены лечащего специалиста, Эндрю позволил себе короткую передышку. Больше грудь не сдавливали тиски – необходимость консультироваться с Прустом отпала. Нервная улыбочка стала мягче, и он едва сдержал порыв помассировать лицо пальцами, желая стереть её окончательно. Внимание Эндрю вновь вернулось к Дирку, когда тот наконец перешёл к правилам жизни в общих палатах. Покидать комнату было разрешено в любое свободное время вне консультаций, но обязательно соблюдая комендантский час – десять часов вечера. Завтраки, обеды и ужины проходили в общей столовой, а по выходным и праздникам действовало особое меню с выбором позиций. На миг Эндрю показалось, что он оказался на курорте. Однако он не спешил расслабляться, ожидая подвоха. – Большинство наших пациентов ежедневно посещают групповые мероприятия, – произнёс Дирк, – начиная от арт-классов, заканчивая вечерними просмотрами фильмов. Телевизор и приставка, стеллаж с книгами, предметы для рукоделия находятся в комнате отдыха. Ты можешь прийти туда в любой момент. Эндрю слабо кивнул. Теперь он понимал, где находятся его соседи. Условия проживания звучали слишком хорошо, чтобы быть правдой. Даже когда Дирк начал рассказывать про консультации с клиническим фармацевтом, регулирующим дозировки препаратов, слова не складывались в отвратительную картину. Выученная настороженность не покидала Эндрю, но он не смог прицепиться ни к одной фразе. Списав приятные условия на красивый фасад, а местные дружеские развлечения на наивность Дирка, Эндрю решил укрепиться в сомнениях. Поднялся, наспех сложил немногочисленную одежду в шкаф и остановился перед доктором. – Если ты закончил, я провожу тебя в комнату отдыха. Небольшой коридор привёл их в просторную комнату. Большая часть пациентов толпилась около телевизора. Двое из них играли в приставку, сидя в креслах-мешках, а остальные уселись вокруг, болея за фаворитов. По отголоскам разговоров Эндрю понял, что это был турнир на выбывание – и не собирался к нему присоединяться. Он окинул взглядом оставшихся пациентов. Не увидел знакомых лиц, зато остановил внимание на крашеном блондине с длинными волосами. Тот свернулся в кресле и, игнорируя посторонний шум, дремал. Его корни не сильно отросли – либо он поступил недавно, либо имел возможность регулярно осветлять волосы. Эндрю не был бы удивлён обоим вариантам. Казалось, в Истхейвене было возможно всё: просторные комнаты на несколько человек соседствовали с душными одиночными палатами, отдельный санузел со всеми удобствами – с общей душевой, в которой никогда не было тёплой воды… Мотнув головой, Эндрю почувствовал тяжесть. Концентрация хорошо знакомого препарата в крови значительно уменьшилась, переводя его в фазу неукротимой сонливости. Доктор Дирк не унимался, продолжая рассказывать о местных развлечениях. Отмахнувшись от него, Эндрю уселся на диван. Прикрыл глаза, чувствуя, как конечности наливаются свинцом. Глубоко вдохнул. Снова ни единого запаха. Осмыслять причину отсутствия чужих феромонов Эндрю не стал. Вряд ли все пациенты, без исключения, идеально контролировали себя. Шум приставки и чужие голоса слились в удаляющийся фон, и он позволил себе отпустить мысли. Тонкая пелена сна создавала ощущение падения в невесомость. Желудок вздрогнул – Эндрю поджал губы. Скоро это закончится… Диван прогнулся под чужим весом. Эндрю рефлекторно открыл глаза. – Привет, Эндрю, – спокойно произнесла Лия, – поздравляю с переводом в общую палату… – Да, тут классно, – перебила Мисси, – много людей. Приставка. Карандаши. Короче, есть чем себя занять. В какую комнату тебя подселили? Лицо Эндрю осталось бесстрастным. Он не видел девушек в комнате отдыха, как только вошёл сюда, – не заметить две неоново-яркие макушки было практически невозможно. От пятнистой футболки Мисси рябило в глазах, в то время как Лия излучала спокойствие всем своим видом – нежно-мятная кофта, бежевые пижамные штаны и вежливая улыбка. Эндрю без сомнений был уверен: они подсели не случайно. Обведя комнату глазами, он не заметил доктора Дирка. Но всё равно не стал отклонять предположение, что именно он подтолкнул девушек на разговор. – В тринадцатую, Мисси, – ответила Лия, заметив, что Эндрю явно не собирался отвечать на вопрос. Потеряв интерес к диалогу ещё до того, как тот успел начаться, Эндрю протяжно зевнул. Он надеялся, что показательной скуки будет достаточно, чтобы его оставили в покое. Однако искреннее удивление на лице Мисси говорило об обратном эффекте. – Эй, иди в палату, если хочешь спать. Она потянулась ладонью ко лбу Эндрю, словно хотела проверить температуру. Лия перехватила её запястье в последний момент, мешая Эндрю оттолкнуть руку. – Мисси, мы уже это обсуждали: нельзя трогать людей без их разрешения. – Ой, извиняшки, – хихикнула она, – так что, какими судьбами? За что тебя упекли сюда? – Мисси, можешь принести воды, если тебе не сложно? – попросила Лия, – у меня немного кружится голова. – Да, конечно. Не скрывая беспокойства в голосе, Мисси подорвалась с дивана и пулей улетела на другой конец комнаты к кулеру. Эндрю проследил за ней взглядом. В её лёгких движениях и тонких запястьях не читалось угрозы – вряд ли она могла по-настоящему навредить кому-то, даже если бы очень захотела. И в то же время её поразительная бестактность заставляла его напрячься. Внимательнее следить за громкой, мельтешащей девчонкой, которая вовсе не видела границ. – Эндрю, ты не против поговорить? – произнесла Лия. Её тон сохранял обманчивую мягкость, в то время как взгляд стал серьёзным. Эндрю чуть наклонил голову в её сторону, пытаясь понять, какую деталь он упускает. Визуально Лия была не сильно старше его самого. Аккуратные черты лица, с которых успела сойти детская припухлость, тёмные выразительные брови, которые она минимально использовала в мимике. Длинные прямые волосы были выкрашены в фуксию, что совершенно сбивало с толку. Лия казалась слишком взрослой для таких дисгармоничных решений. Её лицо, как и одежда, не привлекало никакого внимания. Она могла бы без труда смешаться с толпой, не прикладывая при этом ни малейших усилий. Единственное, что выделяло её на фоне остальных – глаза. Холодный серый оттенок оставался непримечательным, в отличие от тяжёлого и в то же время безжизненного взгляда. Казалось, тот умудрялся вмещать в себя все тягости мироздания… – Можешь слушать, – продолжила Лия, так и не дождавшись ответа, – а я буду говорить. Мисси ещё юна и наивна. Она не желает никому зла и искренне переживает обо всех. Даже о тех, кто не стоит её внимания. Эндрю едва заметно кивнул, согласный с таким выводом. Беспокойство Мисси было неуместным. Он точно не стоил ни её внимания, ни кого-либо ещё. – Пожалуйста, не отравляй ей жизнь. Я вижу, что ты на это способен. Этих слов Эндрю тоже не стал отрицать. Мисси, хоть и была яркой, но оставалась для него слишком простой и блеклой. Тратить своё время, строя козни и намеренно испоганивая жизнь глупой девчонке, вызвало бы у него скуку даже в подростковые годы. Мисси не стоила таких усилий. И всё равно Эндрю не собирался терпеть её выходки. – Вижу, тебе неинтересно со мной разговаривать. Это взаимно. Перейду сразу к делу, – сказала Лия, – насколько мне известно, тебя выпустят отсюда, если ты научишься различать феромоны. Я могу с этим помочь. – Откуда такое милосердие? – Ты мне не нравишься. Эндрю хмыкнул про себя. Лия была не первым человеком, который говорил ему это – и явно не последним. Взаимное отторжение вполне устраивало его – так люди не пытались строить надежды, поддерживать и починить то, что было давно сломано. – К сути: я помогу тебе, а ты поможешь мне. – Услуга за услугу, – констатировал Эндрю. – Да, – подтвердила Лия, – мне нужно от тебя кое-что, как от доминантного альфы. Взамен я расскажу тебе, как пройти комиссию, чтобы тебя выпустили отсюда. Предложение казалось сомнительным. Ненадёжным и спорным. Однако Эндрю не смог придумать подходящих альтернатив. Он не мог уловить феромонов других людей, едва различал посторонние запахи. Дозировка, в которой Пруст подсыпал ему лекарства, будто выжгла остатки обоняния. Играть по правилам доктора Дирка, притворяясь хорошим мальчиком, ставшим на путь исправления, казалось проигрышным вариантом – вряд ли это поможет ему покинуть Истхейвен в кратчайшие сроки. На освоение утраченного навыка распознавания феромонов – обязательного условия выписки – могли потребоваться годы. У него не было столько времени. Немного подумав, Эндрю решил рискнуть: – Выкладывай.

***

Разбитая о пол тарелка прервала сон. Эндрю резко открыл глаза и напрягся. От белого света люминесцентных ламп он невольно поморщился. Сел на диване ровнее, размял занемевшую шею. В комнате отдыха больше не было людей – телевизор выключен, настольные игры убраны на свои места. За окном стояли сумерки, а единственный свет исходил от потолочных ламп. Шумно выдохнув, Эндрю поднялся, опираясь на подлокотник дивана. Он плохо помнил, как задремал. Вероятно, сразу после разговора с Лией, во время того как Мисси принесла ей воду… Тяжело переставляя ноги, Эндрю отправился в столовую – он пропустил обед, настало время ужина. Мышцы запротестовали, отзываясь ноющей болью, пока голова ритмично пульсировала. Он сглотнул вставший в горле ком, стараясь не замечать дрожи в желудке. Эта ломка, как и все предыдущие, несла вместе с собой те же неприятные ощущения, к которым он никак не мог привыкнуть. Насколько Эндрю понял со слов доктора Дирка, пациентов отмечали на завтраке, обеде и ужине. Посещение столовой было обязательным, а отказ от еды мог привлечь дополнительное внимание. Никто не стал будить его во время обеда. Даже санитары, чья работа включала в себя эту обязанность. Эндрю понадеялся, что его отсутствие попросту не заметили. Открыв дверь столовой, он по привычке задержал дыхание, но потом понял абсурдность этого жеста. Воздух ударил в лицо привычной смесью жира, лука и тушеного мяса – но вместо того чтобы сложиться в узнаваемую картину, запахи слиплись в густой ком. Он чувствовал их, но не мог разобрать. От этой смазанности, от невозможности отличить одно от другого, тошнота подкатывала к горлу сильнее, чем если бы запахи били в полную силу. Он знал, что еда пахнет, но мозг отказывался принимать картинку без обонятельного подтверждения, создавая жуткий диссонанс. Вдоль вытянутого помещения были расставлены линии столов. На каждом из них располагались таблички с номерами комнат и именами пациентов. Эндрю не смотрел, в какую палату его определили, и доверился ответу Лии – тринадцатая. Стараясь не согнуться пополам в приступе рвоты, он дошёл до стола. Сел на единственное свободное место, подписанное его именем, и выдохнул. Первая встреча с соседями по палате не вызвала ажиотажа – парни не обратили на него внимания. Один, сложив ладони, быстро перебирал губами, читая молитву. Второй, массивный и с пустым взглядом, молча и без особого интереса ел. Третий показался Эндрю знакомым – длинные осветлённые волосы, худощавое тело… Он видел его спящим в комнате отдыха. Тот и сейчас клевал носом над тарелкой, готовый отключиться в любой момент. Испытав толику интереса, Эндрю присмотрелся к имени на табличке – Джеймс. Напрягая память, Эндрю попытался вспомнить слова Мисси. Перед тем, как он провалился в сон, эта девчонка что-то говорила про его соседей. – Они странные! – промелькнуло в голове звонким голосом, – Джон всегда молчит, Джимми то смеётся, то спит, а тот Святоша… Аргх! Задрал уже со своими нравоучениями! – Мисси считает их специфичными, – поправила Лия, – думаю, у тебя, Эндрю, получится с ними ужиться. Эндрю не спешил с выводами, оглядывая новых соседей. Он не был удивлён, что Мисси не смогла с ними сойтись. По одному взгляду становилось ясно – каждый из них живёт своей жизнью. В ней не было места для громких и назойливых знакомых. Не увидев в парнях потенциальной угрозы, Эндрю сосредоточился на ужине. Желудок не испытал радости от еды, отозвавшись скручивающим спазмом. Пересилив себя, Эндрю сделал глоток тёплой воды и отвёл взгляд в сторону остальной столовой. Трое санитаров ходили между рядами. У каждого из них было по одному пластиковому планшету с листом в руках. Приблизившись к столу Эндрю, мужчина пересчитал их по головам. Поставил галочки и, без лишних слов, двинулся дальше. Послышался шум колёс. Металлическая тележка с грохотом катилась между рядами, а медсестра неотступно толкала её вперёд. Она продвигалась рывками, замирая лишь возле очередного столика, чтобы выдать пациентам бумажные стаканчики с лекарствами. Как только очередь дошла до Эндрю, женщина средних лет расставила три порции – рядом с Джоном, Джеймсом и Вильямом. Последний не прервал молитву – казалось, он решил прочитать молитвенник целиком. Зато оживился Джеймс. Потянулся за таблетками, выискивая среди них ту самую. Принял её и начал засматриваться на чужие лекарства. Его рука медленно потянулась к стаканчику соседа. Пальцы почти коснулись синей оболочки, но Вильям, не размыкая губ и не поднимая век, ловко хлопнул его по руке. Сдавленно прошипев, Джеймс отодвинулся подальше, что ничуть не смутило Вильяма. – Добрый вечер, – произнёс он, – спасибо, что присоединился к трапезе. Эндрю слабо приподнял бровь. Одной фразы хватило с лихвой, чтобы понять недовольство Мисси этим парнем. Тот продолжал говорить, говорить и говорить… но слова звучали как пустой звук. Утомляли, если Эндрю начинал вникать в суть. Он перестал пытаться. Ужин подошёл к концу. Пациенты, как по команде, поднялись с мест и направились к выходу. Эндрю не рвался вперёд, подмечая некую системность: сначала столовую покидали люди, которые сидели ближе к двери, после – кто находился на другом конце комнаты. Переступив порог, Эндрю почувствовал, как в его руку вложили записку. Он раскрыл её только в палате. Полночь. Завалившись на кровать, он интуитивно потянулся к карманам, желая скоротать время за сигаретой. Курить на территории Истхейвена было строго запрещено. Чуть поморщившись, он принялся ждать, глядя в верхний ярус кровати. По словам Лии, кабинет для групповых занятий не пользовался спросом. В нём работал только доктор Дирк, а весь персонал старательно избегал встреч с этим психологом. Санитары не убирались в его помещениях, перекладывая работу друг на друга. Это ничуть не расстраивало Дирка – казалось, тот вовсе не в курсе положения дел в клинике. Эндрю не мог принять слова Лии на веру. Искал в них подвох, откровенную ложь или хотя бы маленькую загвоздку. Однако пока что информация от неё играла ему на руку. Даже соседи, с которыми он, по её словам, без проблем ужился бы, пока что не доставляли хлопот. Джон отправился спать сразу после ужина, не сказав ни слова. Джеймс сидел рядом за столом, всматриваясь в принесённые из общей комнаты часы. Казалось, тот считал минуты. До комендантского часа осталось не так много времени, до полуночи и встречи с Лией чуть больше. Она обещала поделиться с Эндрю своим планом – рассказать о врачебной комиссии и способе пройти её. Эндрю прикрыл глаза. Лёгкая дремота облегчала болезненные ощущения в теле и помогала скоротать время не хуже сигарет. Дверь в комнату тихо открылась. Беззвучно закрылась. Шаги были почти невесомыми. Эндрю приоткрыл один глаз, желая разглядеть вошедшего – Вильям. Тот прошёл к письменному столу. На миг задержался, сверля затылок Джеймса тяжёлым взглядом, после чего молча занял свободное место и достал Библию. Ровно в одиннадцать вечера Джеймс встал из-за стола. Не потрудился задвинуть стул и большими шагами двинулся к шкафу, чем привлёк внимание Вильяма: – Будешь возвращаться, постарайся не шуметь. И, во имя Господа Всемогущего, не попадись санитарам. – Хорошо, мам, – отмахнулся Джеймс, выискивая нужную одежду. Эндрю подавил тихую усмешку и перевёл заинтересованный взгляд на Вильяма. – Тебя это тоже касается, если ты решишь покинуть комнату после отбоя, – строго сказал он, – санитарам всё равно, где ты будешь шататься, но не переступай границу дозволенного. Помни: воровство – грех. Если препаратов не досчитаются, введут дополнительные меры, о которых, клянусь Богом, ты не хочешь знать. – Зануда, – выдохнул Джеймс, – эй, не слушай местного Святошу. Со всеми санитарами можно договориться. Лицо Эндрю осталось непроницаемым. Он внимательно проследил за Джеймсом, спешно натягивающим болезненно узкие джинсы. Казалось, ночной сон не входил в его планы. Почувствовав внимание на себе, альфа подмигнул ему и, не дожидаясь ответа, быстро удалился из комнаты, напоследок выключив основной свет. Вильям постучал пальцами по столу. – Раньше здесь стояла настольная лампа, – констатировал он, – перед твоим переводом всё вычистили. Эндрю не ответил. Лишь отметил про себя, что генеральная уборка перед его приходом объясняла отсутствие лишних вещей. Внутреннее чутьё подсказывало ему – это ненадолго. На рабочем столе Джеймса уже стояли часы, лежала пара цветных карандашей и разрисованный лист бумаги. Вероятно, было вопросом дней, когда соседи понемногу вернут присвоенные вещи обратно в комнату. Отодвинув Библию на край стола и пожелав Эндрю спокойной ночи, Вильям отправился спать. До полуночи осталось сорок минут.

***

Корпус погрузился во мрак. Пустые коридоры тянулись глухими тоннелями, где лишь едва мигали тусклые аварийные лампы. В кабинете для групповой терапии широкие окна пропускали лунный свет, и этого хватало, чтобы разглядеть пустые стулья, сдвинутые в сторону. Эндрю плотно закрыл за собой дверь, войдя внутрь. Он не сразу заметил Лию, только по блеску голубой радужки. Она шагнула вперёд, выходя из тени, и сразу взяла слово: – Я постараюсь кратко и по делу. Чтобы пройти комиссию, необязательно выполнять все указания врачей. Их можно обхитрить. Не сделав и шага, Эндрю прислонился к стене. И без чужих советов он не собирался прислушиваться ко всем бесполезным рекомендациям специалистов. Пруст отвратителен, Дирк глуп. Клинический фармацевт, назначенный Эндрю, так и не появился на пороге его палаты. Других специалистов тоже не было. Никто из клиники не пытался сдержать своё обещание – ни перед Би, ни перед судом. Все слова Дирка о феромонах были до жути абстрактны. Другого Эндрю и не ждал от беты, не испытавшего этого на своём опыте. – По правде сказать, – чуть замялась Лия, – большинству врачей насрать на тебя. Они заинтересованы в том, чтобы ты покинул клинику как можно скорее. – С чего бы? – Ты здесь по предписанию суда. За тебя платит государство, а не родители. Слоски выпишет тебя при первой возможности. Эндрю слабо кивнул. Насколько он знал, Слоски – главный врач по всей клинике – давно отошёл от личного ведения пациентов. Тот интересовался фасадом куда сильнее, чем результатами лечения. Его желание принять Эндрю Миньярда по предписанию суда не несло в себе благих целей, а было вызвано лишь желанием показать Истхейвен в лучшем свете. Завлечь в него новых пациентов, готовых оплачивать баснословные счета за лечение. – Голос Слоски будет решающий при твоей выписке, что тебе на руку, – сказала Лия, – но осталось ещё три врача. Если я правильно поняла, клинфармацевт у тебя «для галочки». Думаю, он просто поддержит решение главврача. Остаются Пруст и доктор Дирк. Кого из них будет легче убедить в твоём выздоровлении? – Точно не Пруста, – без промедления ответил Эндрю. Лия шумно выдохнула. Её губы досадливо поджались. Казалось, она надеялась получить перевес голосов благодаря ему. – Ладно, тогда придётся приложить усилия… Доктор Дирк – единственный человек во всей клинике, кто хочет излечить каждую травмированную душу. Эндрю едва заметно поморщился. Он был почти уверен, что цитата была дословной. – Он будет задавать много вопросов, уточнений, – продолжила Лия, – примерный список я смогу достать на днях. Зная твою проблему, скорее всего, это будет связано с определением феромонов. Тебе остаётся запомнить запахи тех, с кем ты пересекаешься на постоянной основе. Вместо ответа Эндрю слабо изогнул бровь. Он не мог определить феромоны – ни свой, ни чужой. Его многозначительного взгляда хватило, чтобы Лия ответила на немой вопрос: – Я чувствую феромоны и расскажу в деталях, кто чем пахнет. Сможешь запомнить? – Да, – коротко ответил Эндрю, – что ты хочешь взамен? – Метку. Цена сделки звучала непомерно высокой. И платить приходилось не Эндрю. Он прочитал достаточно литературы из кабинета доктора Дирка, чтобы понимать: метка означает больше, чем обычная прихоть. Как только клыки альфы протыкали железы, вырабатывающие феромон в кровь, другие альфы больше не могли ощущать запах омеги с меткой. В большей части художественной литературы этот жест говорил о высшей степени привязанности, проявлении любви. Эндрю же видел в этом сплошное ограничение для омег. Он, как альфа, мог оставить бесконечное множество меток – и не потерять при этом практически ничего. Худшее, что с ним могло произойти – эмоции и переживания омеги эхом отдавались бы в теле. В то время как омега осталась бы навсегда привязан к нему физически. Вряд ли Лия сможет легко перенести течку без альфы. Ники плакал от боли – и физической, и моральной – в те немногие разы, когда приходилось оставаться без Эрика на этот период. Постоянно думал о своём альфе, желал провести с ним остаток жизни… Глядя на Лию, Эндрю не уловил ни капли заинтересованности в себе. Её взгляд оставался серьёзным. Он не понимал её желания получить метку и позволить чужому человеку наложить ограничения на свою свободу. – Я не просто так нахожусь в лечебнице, Эндрю, – сказала Лия, – на то есть свои причины. Если бы я хотела, то давно вышла бы из Истхейвена. Но скоро мои желания перестанут учитываться… Я не хочу покидать это место в «первоначальном» виде. Скажем так, мои родители крайне заинтересованы в том, чтобы заключить выгодный союз. Будучи доминантной омегой, в стенах клиники я в большей безопасности, чем… Она запнулась, не договорив предложение. Эндрю не лез с расспросами – Лия не пыталась продолжить разговор. Лишь скрестила руки на груди, пальцами осторожно гладя себя по плечам. Холодный взгляд таял, и плотина сдержанности готова была дать трещину… Эндрю выждал пару минут, чтобы Лия пришла в себя, после чего произнёс: – Когда начнём подготовку? – Я рада, что мы смогли договориться. Начнём завтра, у нас не так много времени. Ближайшая комиссия через полторы недели, значит, мы должны подать заявку через Дирка не позднее, чем за неделю. Эндрю кивнул – чем раньше он выйдет из Истхейвена, тем лучше. – По возможности, не ругайся с Дирком за это время. Тебе нужно его расположение. Мысленно отмахнувшись от предупреждения, Эндрю одарил Лию скучающим взглядом. Он не был уверен, возможно ли поругаться с Дирком. Тот сглаживал все конфликты ещё в зародыше, патологически не воспринимая слова пациентов как оскорбления. – Завтра у меня появится список вопросов, – задумчиво произнесла Лия, – встречаемся в этом же месте в это же время. Каждый день. Кроме выходных – Дирк запирает на них кабинет. Как раз выучишь феромоны за это время. По рукам? Лия протянула руку, и Эндрю молча пожал её.