Hunter. Easthaven

До комиссии остались считанные дни. Эндрю усердно готовился к ней, прикладывая больше усилий, чем когда-либо в своей жизни. В свободные минуты он повторял феромоны пациентов, запомнил вещи своих соседей, по ночам проводил тренировочные комиссии с Лией. Она не скупилась на вопросы, каждый раз придумывая всё более сложные и абстрактные. По описанию крохотных деталей Эндрю научился определять, какому пациенту принадлежит конкретная вещь. По намёку на маркер запаха дополнял оставшееся. К первой ночной встрече с Лией после происшествия с Джимми Эндрю отнёсся с категоричным отказом. Он не мог нарушить своё слово и оставить его одного. Тот нуждался в постоянном присмотре, и каждая минута без постоянного внимания могла привести к летальному исходу. Его состояние было крайне нестабильным – от лёгких разговоров и шуток до попыток покончить с собой. С каждым днём Эндрю всё больше убеждался: он едва справляется. – Блонди, со мной всё будет хорошо, – заверял Джимми, – ты не обязан так возиться со мной. – Я и не вожусь, – пожал плечами Эндрю. Они сидели в общей комнате в послеобеденное время. Большинство пациентов уже отправились на консультации, оставшиеся же расселись около телевизора. Сегодняшняя медсестра отличалась особой мягкостью, позволяя выбирать любые фильмы для просмотра. Джимми выглядел более расслабленным, с удовольствием уплетая мягкое питание, которое Вильям не без труда достал со стола пациентов с особыми потребностями. Эндрю настороженно относился к такой заботе, но препятствовать ей не стал. – Мне уже гораздо лучше, – продолжал настаивать Джимми, – мне кажется, я уже могу освободить твою кровать. Эндрю лишь отмахнулся, не поверив его словам. Он привык дремать на стуле и жаловаться не собирался. Ноющая шея и спина были меньшими из его проблем. Безопасность Джимми выходила на первый план, однако контроль постепенно снижался, пока Эндрю вовсе не потерял бдительность. Этим же вечером Вильям прервался на середине молитвы. Глянул на часы. На ванную комнату, где Джимми принимал душ. Снова на часы. Он резко подорвался со своего места и распахнул дверь. Влетел без стука, а следом послышалась отборная брань. Эндрю отвёл взгляд в сторону, пока Вильям останавливал кровь. В голове стоял неестественно ясный, стеклянный звон – ни мыслей, ни страха, только пульсирующая пустота там, где должна была быть вина или паника. Он молча подал новое полотенце закоченевшими пальцами и всё же взглянул на лицо Джимми. Тот, ещё находившийся в сознании, не попытался ни оправдаться, ни извиниться. Лишь смотрел в пустоту, явно огорчённый неудачной попыткой суицида. Не имея возможности обнажать когти в любой момент, Эндрю даже не мог предположить, что Джимми попытается вскрыть ими вены. Вильям, хорошо знакомый с его привычками, не поверил, что тот задерживается в душе из любви к чистоплотности – слабый напор и едва тёплая вода ничуть не располагали к этому. Он не смотрел на Эндрю укоризненно, когда они уложили Джимми в кровать. Не упрекнул его ни разу, сидя рядом на стуле и вместе с ним присматривая за Джеймсом. Он заговорил только тогда, когда стояла глубокая, беспробудная ночь. – Это не первая попытка, – печально произнёс Вильям, – он всегда пытается свести счёты с жизнью при малейшем стрессе. – Ты уже присматривал за ним, – догадался Эндрю. – Было дело. – Зачем тебе это? – В остром отделении хуже, чем здесь. Джеймсу нужна помощь, но не такая, – Вильям чуть замялся, подбирая слова, – ему нужен хороший психотерапевт, а не Истхейвен. Что вообще можно говорить о врачах, которые ни разу не заглянули ему под кофту? Эндрю кивнул с полным пониманием. Ему был хорошо знаком способ, которым Джимми справлялся с эмоциональной болью. Такое временное решение не меняло всей ситуации, лишь усугубляя её. Быстрая регенерация любого альфы позволяла оставлять порезы вновь и вновь, большая часть из которых не превращалась в шрамы. Возможность обойтись малой кровью и наименьшими последствиями вызывала привыкание – и нежелание разбираться с проблемой другими методами. Ни один из специалистов в Истхейвене не собирался помогать ему разбираться в себе. По словам Вильяма, большая часть персонала была недостаточно квалифицирована, чтобы работать с суицидальным поведением. Они принимали сложных пациентов, пока их семьи платили деньги. Удерживали, поддерживая жизнь и не давая умереть окончательно. Но не пытались основательно разобраться в ситуации. Понимая, что не в силах решать чужие душевные проблемы, Эндрю не пытался в них погружаться слишком глубоко. Джимми разговаривал только с ним, болтал обо всякой пустой ерунде, но нуждался именно в квалифицированном специалисте. В человеке, который знает, что делает, а не контролирует каждый его шаг. Эндрю не оставлял его, но напоминал себе о жизни за пределами Истхейвена. Он знал, что будет более полезен на воле. У него уже была стая, которая остро нуждалась в нём и его защите. Несмотря на печальное положение Джимми, Эндрю доверил часть присмотра за ним Вильяму – тот быстрее предугадывал шаги и предотвращал их. Они чередовали ночные смены у постели Джимми, что давало возможность видеться с Лией и готовиться к комиссии. Внутреннее сопротивление едва успевало прикоснуться к Эндрю. Лия и её постоянные уроки мешали ему распылять внимание. Её цели были ясны, как небо в безоблачный день: получить метку и добиться их освобождения с Эндрю из Истхейвена. Казалось, альфа стал её личным проектом, за успех которого она радела не меньше, чем за свой. За два дня до комиссии Лия сказала, что Эндрю полностью готов. Он не поддержал её уверенности, изрядно устав от подготовки. Ни один предстоящий экзамен не отнимал у него столько сил, как этот. Сидя в комнате на своём привычном месте, Эндрю поймал себя на мысли, что так и не сказал Джимми о комиссии. Он не был обязан делиться личным. Не должен был посвящать в детали, в планы на будущее. И всё равно он не мог отделаться от ощущения, что ему нужно сообщить об этом заранее – и столкнуться с очевидной реакцией. Необоснованная привязанность Джимми не могла длиться вечно. Рано или поздно тот должен был разочароваться в Эндрю, как и все остальные люди. Казалось, Джимми заметил изменения в его состоянии сразу. Открыл глаза и уже спустя секунду искал любую возможность поговорить наедине. Нервно теребил края кофты, закусывал губы больше обычного, всё пытался собрать волосы в пучок при помощи карандаша – и безуспешно. После завтрака Джимми сразу пошёл в палату, не задерживаясь в комнате отдыха. Он начал разговор первым, как только Эндрю закрыл дверь: – Говори. Эндрю чуть приподнял бровь, слегка удивлённый такой прямолинейностью. Лицо Джимми было предельно серьёзным, а взгляд поразительно ясным, словно он наконец пришёл в себя ото сна. Не томя, Эндрю ответил предельно честно: – Послезавтра у меня врачебная комиссия. – И тебя выпустят? – Если пройду её. Из груди Джимми вырвался облегчённый выдох. Он присел на край стола и смахнул несуществующий пот со лба. Его лицо тут же преобразилось, искрясь радостью. Эндрю не поверил в неё. Он ждал другой реакции. Подошёл ближе, желая разглядеть хотя бы тень обиды. Ни следа. Эндрю почти протянул руку, чтобы развеять эту иллюзию. Однако Джимми продолжил говорить: – Я уже думал, что надоел тебе. Блонди, пообещай, что ты никогда, слышишь, ни-ког-да не вернёшься в это богом забытое место. – Сначала нужно пройти комиссию. – Да пройдёшь ты её, – отмахнулся Джимми, – скажи, что ты не вернёшься сюда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Не смей снова оказаться в этом дерьме. Эндрю скрестил руки на груди. Он и так не собирался возвращаться в Истхейвен. Но это не объясняло реакции Джимми. Тот был открыт в эмоциях, не забывал высказывать своё недовольство и не стеснялся ругательств. И всё равно не испытал ни злости, ни разочарования. Казалось, его больше заботило отношение Эндрю к нему, чем дальнейшая жизнь. – Что будет с тобой? – спросил Эндрю. Вместо ответа Джимми отвёл взгляд в сторону. Спрятал руки за спину, как провинившийся ребёнок, и глупо улыбнулся. – Я уже говорил, – сказал он, – я здесь на веки-вечные. – Чушь. Улыбка держалась на его губах, но взгляд уже погас. Жуткое несоответствие только укрепило уверенность Эндрю в собственной правоте: Джимми смирился со своей участью и не видел другой жизни, сосредоточенный лишь на том, чтобы не доставлять сильные неудобства остальным. Тот моргнул раз, другой, будто сбрасывая оцепенение. Маска веселья спала с его лица, обнажая настоящие эмоции. Джимми шагнул ближе и наставил палец на грудь Эндрю. – Ты забыл наш разговор? – с плохо скрываемой обидой произнёс он, – я не могу полюбить омегу. – Это не причина оставаться в этой дыре. – Это единственное условие моего выхода отсюда! Голос Джимми сорвался на хрип. Он сжал пальцы в кулаки, начиная закипать от злости. Но Эндрю остался непреклонен. Истхейвен калечил людей и добивал тех, кто задерживался в нём слишком надолго. Даже Джон, явно способный мыслить ясно, заглушал себя таблетками. Разговаривал только в редкие моменты прозрения, когда концентрация лекарств в крови опускалась до минимума. Эндрю не сомневался, что пройдёт совсем немного времени, и тот станет неотличим от большинства пациентов – спокойным, пустым и безопасным. Джон хотел такой жизни, уверенным, что так будет лучше для остальных. В отличие от Джимми, который не получал должной помощи, пытался приспособиться и извлечь выгоду из жесткой системы. – Соври, – прямо сказал Эндрю, – или ты разучился притворяться? – Ты же понимаешь, что это не так работает… – Как это работает? Почесав затылок, Джимми тяжело выдохнул, словно не хотел объяснять настолько очевидные вещи. Эндрю же окинул его равнодушным взглядом. Давать обещание, которое он исполнит, не прикладывая ни малейших усилий в случае успешного прохождения комиссии, было для него пустым звуком. Он прекрасно понимал настоящую причину, из-за которой Джимми остаётся в Истхейвене, несмотря на всю отвратительность этого места. Стабильность. Тот понимал, как устроена клиника. Знал, с какими санитарами можно договориться и достать весёлые таблетки. Даже если его беззаботная уверенность оборачивалась против него самого, Истхейвен всё ещё оставался относительно стабильным местом. Рутинным и интуитивно понятным. Рядом всегда находились люди, способные помочь, – или добить. Возможно, Джимми устраивали оба варианта. Свобода же оставалась слишком многогранной, нестабильной и непредсказуемой. Судя по немногим рассказам Джимми о прошлом, он был на полном обеспечении своих родителей. Любые перемены и попытки улучшить качество жизни требовали огромных усилий. Единственное, в чём хотел разобраться Эндрю: хочет ли сам Джимми менять свою жизнь? Мечтает ли о будущем, несмотря на его недостижимость? Или погряз в пустоте так глубоко, что больше не питает надежд, – как сам Эндрю. – Ладно, допустим, я убедительно совру родителям, – бросил Джимми, – придумаю какой-нибудь бред, сдружусь с местной омегой и обману их. Но что дальше? Врать до конца жизни, прячась по углам? Я пробовал. Мне не понравилось. Эндрю открыл рот, но не успел вставить и слова – Джимми опередил его. – Украсть их деньги, переехать и начать жизнь с чистого листа? А дальше-то что? – Жизнь, – коротко сказал Эндрю. – Какая «жизнь»? Эндрю многозначительно взглянул на Джимми. У него не было ответа на этот вопрос. Он и сам не знал, что делать со своей жизнью. Будущее казалось пустым и бесперспективным. Он знал, что ничего не добьётся – и даже не попытается. У него не было увлечений, отсутствовали планы. Джимми был совершенно другим человеком. Он ещё рассматривал пути, альтернативные заточению в Истхейвене, пусть и пока что не решался ступить на них – ему не хватало лишь малого толчка в верном направлении. Эндрю без труда нащупал эту нить: общение и рисование. Джимми обожал рисовать, уделяя этому хобби немало времени. Эндрю не раз видел, как тот часами засиживался с блокнотом в руках. Краем глаза замечал наброски – и каждый раз поражался точности: лица других пациентов угадывались с фотографической чёткостью, а атмосфера общей комнаты была воспроизведена до мельчайших теней на стенах. – Чем ты хотел заниматься до смерти Дэнни? – спросил Эндрю. От вопроса раздражённое лицо Джимми исказилось от боли. Эндрю не повёл и бровью, наталкивая на ответ: – Рисование? – Как ты… – вполголоса пробормотал Джимми, – впрочем, неудивительно. Родители хотели, чтобы я пошёл на факультет искусств, я же хотел открыть тату-салон. – Открой. – Это не просто. – В жизни вообще нет ничего простого, – сухо сказал Эндрю, – и это лучше, чем гнить здесь. – Твоя правда. Джимми переступил с ноги на ногу. Взгляд, которым он одарил Эндрю, тот не смог расшифровать. Похоже, он наконец догадался, к чему клонил собеседник всё это время. На этот раз улыбнулся слабо и протянул ладонь. – Клянусь выйти отсюда и открыть тату-салон, – непривычно твёрдо сказал Джимми, – не обещаю стать хорошим мастером, но там как пойдёт. Если ты даёшь слово, что никогда не вернёшься в Истхейвен. Ты классный парень, Эндрю. И заслуживаешь большего, чем присматривать за всякими неудачниками вроде меня. Подавив усмешку, Эндрю пожал руку. Единственное, что держало его на этом свете, – идиоты, неспособные справиться со своей жизнью: Кевин, Аарон и Нил. Обещания помогали ему открывать глаза по утрам, давали цель и смысл. И прямо сейчас Джимми становился частью этой системы. – Обещаю, – сказал Эндрю. – И обещаешь в будущем набить у меня татуировку, – протараторил Джимми. Он энергично потряс руку Эндрю и тут же отпустил её. Хихикнул, довольный своей небольшой уловкой и уже сделал шаг в сторону, уклоняясь от возможного недовольства. Вместо негодования или последующего удара Эндрю лишь заинтересованно наклонил голову. Джимми строил планы на будущее. Включал его в эти планы. Люди, собирающиеся свести счёты с жизнью, не смотрят так далеко вперёд. Не пытаются заранее обхитрить других. Эндрю удовлетворили такие изменения. Он потянулся к руке, зная, чем хочет дополнить это обещание. Джимми отступил в сторону. И отступал, пока его спина не уткнулась в твёрдую дверь шкафа. Он замешкал всего на миг, глянув в сторону коридора. Эндрю блокировал единственный путь отступления, перегородив выход. Обе его ладони легли на дверцы по бокам от тела Джимми, мешая ему сбежать. – Мы не закончили, – сказал Эндрю. – Признай поражение, Блонди, – сбивчиво проговорил Джимми, – и прими мою шалость. Проигнорировав просьбу, Эндрю опустил руку вниз. Сжал его ладонь и твёрдо произнёс, повторяя условия их сделки: – Я выхожу и не возвращаюсь в Истхейвен. Ты тоже выходишь и начинаешь жизнь с чистого листа. Открываешь тату-салон и делаешь мне татуировку. – Так… – Я согласен на это при одном условии… – Эндрю сделал небольшую паузу, смотря Джимми в глаза, – если история повторится – ты обратишься за помощью. Эндрю почувствовал, как ладонь Джимми похолодела в его руке. Кровь отлила от лица, а взгляд помрачнел. Казалось, он начал терять нить диалога, и Эндрю крепче сжал его пальцы. – Папаша будет не в восторге, если узнает, что я трахался тут со всеми подряд ради дозы, – с горькой усмешкой сказал Джимми, – другие подробности ему будут ни к чему. Он пожал руку, принимая условие. Эндрю расслабил пальцы, однако Джимми не отпустил его руку. Его тело мелко потряхивало, а ноги то и дело норовили подкоситься. Коротко выдохнув, Эндрю остался неподвижен, давая ему возможность прийти в чувства. Всё же, прошло слишком мало времени, чтобы напоминать о субботней ночи. Он так и не узнал подробностей и пока что не заплатил по заслугам насильникам, отложив это до момента, когда сам окажется на свободе. Эндрю полностью сосредоточился на Джимми – тот перестал отходить от него в течение дня. Ходил по пятам и рефлекторно сжимался при виде медицинского персонала. Опускал голову, стараясь не пересекаться взглядом ни с одним из санитаров… – Блонди, – позвал Джимми, – ты всегда такой горячий? Эндрю слабо приподнял бровь. – Твои пальцы, – уточнил тот, – они такие тёплые. И вообще. Ты нечестно играешь. Загнал меня в угол в крайне интересное положение… Не сдержавшись, Эндрю закатил глаза и рывком высвободил руку – Джимми больше не сжимал её. Он отошёл к кровати и развалился на ней впервые за несколько дней. Прикрыл глаза. Как часто Джимми огибал серьёзные темы, сводя разговор к шутке или в открытую флиртуя? Почти каждый раз. Эндрю пропускал мимо ушей любые намёки, с самой первой встречи не воспринимая их за что-то серьёзное. Но, чем больше времени они проводили вместе, тем отчётливее замечал – так Джимми общается только с ним. Святоша и Джон не были удостоены такого внимания. Отмахнувшись от нелепых мыслей, Эндрю открыл глаза. Джимми невесомыми шагами приблизился к столу. Занял стул и теперь крутил карандаш в руках, вглядываясь в пустой лист. – Поспи, – спокойно сказал он, – может, наконец-то вспомнишь, как прелестно спать на кровати и поменяемся обратно. Качнув головой, Эндрю вновь прикрыл глаза. Джимми глубоко сидел на стуле, согнувшись в сторону сломанных рёбер. Его лицо больше не кривилось от боли, но приятных ощущений он точно не испытывал. Он явно не был готов забираться на второй ярус кровати, а Эндрю – перестать охранять его сон. Эндрю повернулся на бок лицом к Джимми. Подпёр голову рукой и надеялся поспать хотя бы пару часов. Подушка была особенно мягкой, а кровать воздушной… Но мысли о будущем не отпускали его. Когда-нибудь он перестанет быть нужным Кевину. Аарон уже не нуждался в его защите, то и дело ходя по острому краю – заглядываясь на одну из чирлидерш. Рано или поздно его защита перестанет быть важна и для Нила. Эндрю не мог представить, что будет дальше. Далёкое будущее наступит через пару лет, и он вновь останется наедине с собой – пустой и бесполезный. – Блонди? – шёпотом позвал Джимми, – ты ещё не спишь? Он видел, как едва заметно поджались губы Эндрю. Обычно хмурое выражение лица мелькало так быстро, что он не успевал его толком зарисовать. Но на этот раз сделал целых три наброска. Обвёл тот, который лучше всего отображал немногочисленные эмоции Эндрю, и перевернул лист. Делиться результатом было слишком рано. – Нет. – Чем ты планируешь заниматься после всего этого? Джимми не ждал ответа. Он успел привыкнуть, что Эндрю не отвечает на большинство вопросов. Отмахивается, окидывает его многозначительным взглядом или вовсе не меняется в лице. Но всё равно он хотел знать, есть ли планы у Эндрю, когда тот уже обрисовал ему примерное будущее и дал яркий ориентир. – Заберу свои вещи у одного идиота, – спокойно сказал Эндрю, – если этот идиот ещё жив. Иначе достану его из-под земли. – Надеюсь, не буквально. – Я тоже. Слова прозвучали без злобы, без раздражения. Будничный тон, которым описывают встречу со старым приятелем в пабе, слегка смутил Джимми. Он выделил из слов Эндрю основную суть и ободряюще произнёс: – Рад, что тебе есть, к кому вернуться, – тихо выдохнул Джимми, – эх, сейчас бы сигаретку. Первое, что сделаю, когда выйду отсюда – покурю. – Да, – согласился Эндрю. – Покуришь и за меня, как выйдешь? Эндрю неопределённо мотнул головой. – Сочу это за немое согласие. Мне подойдут любые сигареты – от тонких мятных до самокруток… Джимми продолжил по привычке болтать обо всех прелестях жизни за пределами Истхевейна. Делал короткие заметки, пока они не превратились в целый список мест, которые он хотел посетить. Эндрю молчал, изредка отвечая согласием. Казалось, что вот-вот уснёт, и в этот момент Джимми вооружился скетчбуком. Расслабленно-умиротворённый набросок получился уникальным. Он не сомневался, что больше никогда не увидит Эндрю таким, и хотел запечатлеть каждую чёрточку. Собрать на бумаге все крошечные частички и объединить их в один портрет, достоверно передающий саму суть Эндрю. Отстранённого и равнодушного, но такого сильного и живого, что у Джимми замирало сердце. Он не знал, сможет ли когда-нибудь закончить рисунок. Но потратил бы жизнь на то, чтобы передать через бумагу взгляд Эндрю – тяжёлый, полный разрушения и внушающий ощущение беспрекословной безопасности.