Любовь бывает разной

      Прошло так много времени. Сердце больше не воет, душа больше не кличет его имя в ночи, а горло не разрывает горький кашель в очередных попытках залить боль жидкостью, схожей по своим свойствам с керосином. Но мне всё ещё больно. Водка – главный враг детства, но хороший товарищ нынешнего меня. Хотя будет ли действительно верный друг убивать тебя? Правильно ли я выбираю друзей? Осталось ли во мне ещё что-то от того жизнерадостного юноши, который порхал на крыльях светлых чувств, пусть и непонятых многими. Но эта любовь была наша. Наши обычаи при встрече, наши прогулки. В конце концов, наше поле. Но всё рассыпалось.       Как я боялся проститься с Антоном навсегда. Больше не мочь называть его «Тоша». Нет, не так. «Мой Тоша». Он был моим от каждой волосины до кончиков пальцев ног. Каждый миллиметр я готов был целовать, изучать каждый мелкий шрам, родинку. Но больше этого нет. Больше я никто, лишь комок ненависти, залитый алкоголем и припорошённый сигаретным пеплом. Оболочка человека, гниющая с каждым днём заживо.       Сегодня юбилей. Четырнадцатого октября, ровно пять лет назад мы попрощались. Растворились в своих вселенных, каждый уплыл своим курсом. Всё это время я живу с мыслью, что Антон, подобно Христофору Колумбу, прибыл к берегу, о котором так мечтал, пока я оставался лишь хилым плотом в пучине бездонного океана. Как бы сильно мои руки не гребли, за этим лайнером мне не угнаться. Никогда больше.              Антон стоит передо мной, смотрит в мои глаза. Славные изумруды больше не блестят на солнце, привлекая внимание ворон в округе. Всё припало слоем странного, вязкого налёта, загромождая невероятный блеск. Я заметил это сразу, но предположил, что день выдался плохим. Выдался. Но для меня.       Неохотные объятия при встрече и нежеланные ним больше слова и касания. Так тревожно. Я не знал, как правильно спросить его об этом. Как узнать, где я оступился, чтобы впредь не получить граблями по лбу? Антон ответил на мои немые вопросы быстро, колко, немногословно.       «Я больше не люблю тебя». Мир сломался, голова размозжилась о твёрдый асфальт, упав с высоты ласточкиного полёта. Можно ли разлюбить вот так, в момент? Нет, точно нет. Он давно знал об этом, но не решался признаться то ли себе, то ли мне. Было стыдно? Хотелось бы в это верить.       Больно. Его голос резонировал в голове громким эхом, вызывая лавину внутреннего крика, самоистязания. Я готов был разбиться о стену, только бы он увидел, что я всё ещё люблю. Люблю так, как больше никогда полюбить не смогу. Но всё разбивается об эти колкие слова. «Я больше не люблю тебя». Этого достаточно, чтобы понять, что дальше никакой роман о любви писаться не будет. Соавтор нашей истории сжёг наброски будущих рассказов, забрал с собой карандаши и ручки, попутно разломав и мои.              Я проснулся в холодном поту. Снова воспоминания гложут во сне. Ночь с тринадцатого на четырнадцатое октября. Который год я просыпаюсь от одного и того же. Хотелось бы, чтоб один раз это действительно оказалось глупым кошмаром. Рядом, сложившись клубком, спал бы мой Тоша, а я бы осторожно провёл по его лицу ладонью, размышляя о том, как же глупы бывают сновидения. Но такого не будет. Я ведь даже не знаю, где он живёт. Больше нет шансов увидеть небрежно лежащие локоны, падающие на оправу очков. Не увижу мимолётной улыбки.       Наш мир слишком бескрайний, чтобы так просто в нём найтись. Спрятаться гораздо легче, чем кажется. Возможно, я сам спрятался? Сбежал, уехав на сотни километров от злосчастной деревни. Что, если во всём виноват я? Узнать бы ответ, но его больше некому дать.       Гранёный стакан наполнился содержимым полупустой бутылки. Антон бы сказал, что она ещё наполовину полная. Может, поэтому мы так и не смогли пойти дальше, ведь наши взгляды не сходятся? Но тогда почему это никогда ранее не становилось поводом для конфликтов? Значит это лишь то, что причину я ищу не там, заходя ещё глубже в дебри, из которых выхода больше не найду.       Опьянение вызвало слёзы. «Мужики не плачут!» — всегда грубо твердил отец. Петров всегда утирал мои слёзы, когда они проскальзывали на моём лице. Осторожные касания его руки залечивали любую рану так, что не оставалось и следа.       Безмолвная ночь проходила в свете луны и углях погасшего костра. Звёзды ясно сияли, как и его глаза. Наши пальцы цепко обхватывали друг друга. Трава больше не казалась колючей, лишь щекотала шею и затылок. Тьма была отдушиной, ведь это время, когда нас никто не тронет и не появится, как внезапно нашедшая грозовая туча. На лице Антона блестела улыбка, пока я с трудом держался, только бы не зарыдать. Под ребром ныл слепок отцовского кулака. Было стыдно сказать даже Антону о том, что сейчас внутри невыносимо больно. Но весь самоконтроль в один момент испарился и по лицу стремительно стали направляться слёзы.       Петров не задавал мне вопросов, лишь дал возможность прижаться к нему как можно крепче, утирая слёзы о футболку. Его мягкая ладонь осторожно скользила по моим волосам. «Тише, мой славный, тише» — приговаривал Антон чуть слышно, словно заговор. Чем бы это ни было, становилось легче. Дыхание выравнивалось, а слёзные железы остановили свою работу. Антон передавал мне своё тепло, отчего я постепенно в нём растворялся.       Из воспоминаний я был вырван ударом носа о стол. Пьяный дурень уснул прямо с бутылкой. Точно мой отец. Я становился его невнятной копией. Только отец, всё же, смог сколотить какую-никакую семью, иметь за плечами заслуги, а что мог я? Напиться и быть несчастным педиком. Не так я представлял своё будущее. «Лучше сдохнуть сразу, чем каждый день умирать понемногу» — думал я, когда предполагал о расставании с Антоном в период, когда всё ещё было хорошо. Но тогда я наврал. Наврал даже сам себе.       Вывернув всё содержимое пустого желудка в канализацию, я почувствовал себя ещё более жалким. Водка больше не усваивается. Я брошу пить. Я точно брошу пить.       Наверное, это стало единственным обещанием за последние пять лет, которое я сдержал. Второй месяц в трезвости. Тяжелее ли мне теперь? Не знаю, всё такое же серое и невзрачное, как и было, только теперь нет провалов в памяти и беспорядочного сна на любой подходящей и не очень поверхности. Живу ли я эти два месяца? Нет. Впрочем, как и всегда.       Новый год всего через пару недель. Суета вокруг, люди радуются, ждут чего-то нового. Автовокзалы закрыты с табличками «Билетов нет». Хорошо, наверное, когда есть к кому уехать на праздник. Я же давно хотел посетить родину. Мне хотелось начать что-то новое, наконец, попытаться забыть то, что не забывается. Клин вышибает клином.       Работница железнодорожного вокзала в который раз повторяла, что до своего посёлка я никаким образом не доеду. Разве что, прицепиться к вагону снизу. Немудрено, что люди ринулись именно туда, ведь несмотря на то, что наша деревня была глушью беспросветной, она также и являлась перевалочным пунктом, откуда добирались уже в более глубокие закутки страны. Именно от неё отходило много железнодорожных путей. В юности это было поводом для гордости, но сейчас являлось огромной проблемой.       Я, недовольно фыркнув, покинул здание вокзала. «Боже, дай мне знак, если я не должен ехать туда» — взмывая взором в небо, про себя спросил я. Сзади я почувствовал хлопки по плечу. За спиной у меня стоял средних лет мужчина, ничем не выделяющийся среди толпы таких же прохожих.       — Тебе на север надо? — спросил он, не забивая время лишними репликами. Я кивнул. — Я как раз в сторону твоей деревушки двигать буду, поедешь? — в ту секунду я и не думал о том, сколько такая поездка мне обойдётся. В голове появился луч света, олицетворяющий собой надежду на то, что я всё делаю правильно.       — Конечно поеду. Мне, кровь из носа, надо туда попасть.       Мы обменялись контактами, обусловили время. Попрощавшись с ним, я вновь поднял глаза к небесам. «Спасибо» — одними губами произнёс я.       Поездка была уже завтра. Я не брал с собой ничего, кроме кошелька и остатков здравого рассудка. В голове не возникало вопросов зачем. Я знал почему мне это необходимо, но не знал зачем. Впрочем, думать об этом было лишней тратой сил.       Плывущие в окнах машины пейзажи пробуждали воспоминания о том, как я покидал посёлок. Покидал так быстро, как только мог, лишь бы забыть его резко и безболезненно. Даже тут оступился. Забыть, как и разлюбить, в момент невозможно.       Всё было так же, как и раньше. Это место давно застыло на одном промежутке, лишь изредка выдавая присутствие здесь времени видом сгнивших хибар. Некоторых домов я правда не досчитался. Живут ли здесь люди? Неважно. Жива ли ещё моя семья? Наплевать. Жива ли моя любовь? Безусловно.       Прогулочной скоростью я очерчивал заснеженные тропинки пунктиром из шагов. После города ощущался сумасшедший контраст, ведь тишина стояла, почти что, гробовая. Это место действительно было гробницей моих собственных воспоминаний и ассоциаций. Такой загадочный и мрачный, как казалось раньше, лес, гуляющий с тобой под руку ветерок, от которого негде было спрятаться, суета у соседей. Кто скот разводит, кто теплицы сооружает, но всё это в постоянной тишине. Я безумно отвык от такой жизни и вряд-ли когда-нибудь к ней вернусь, что, возможно, даже неплохо.       Вывернув из жилого проулка в сторону леса, меня всё сильнее стало окутывать чувство странной лёгкости. Виной тому пьянящие воспоминания или же больной рассудок я не знал, но это ощущение меня очень радовало.       Вот я и здесь. Место, где я был по-настоящему счастлив когда-то. Люблю. Но ненавижу. Как и его. Всё было устелено толстым слоем снега, под которым дремала растительность. Трудно было поверить, что по весне здесь оживут жучки, запорхают бабочки, а разноцветные вкрапления цветков будут разбавлять столь однотонный пейзаж. Летом будет испепелительно сжигать солнце. Но во всём этом была своя красота и особенность. Всё здесь было любимым, даже тоска.       Я несмело сделал несколько шагов вперёд, по щиколотки погребая в белом покрывале. После стольких лет я снова здесь. В воздухе завитал запах счастья, предательства, покоя, ненависти и всё это в одном только аромате. Сейчас я здесь один. Из горла вырвался истошный крик. Эхо разлетелось по всей округе, оседая на ветвях гордых деревьев, что стояли вокруг.       Ветер просачивался сквозь шапку, обволакивая волосы и переплетая мысли в не очень профессиональное макраме. Послышался скрип снега. Я подумал, что моё одиночество пришёл скрасить лесной обитель, желающий полакомиться мною, если буду оказывать сопротивление или покажусь ему угрозой. Пусть будет так. Зато я умру здесь. Умру также, как и умерла пять лет назад его любовь, забрав с собой всего меня.       — Отпусти меня, прошу, — ослабшим от крика голосом простонал я, падая на колени. Птицы слетели с ветвей и закружились, очерчивая поле с высоты небес, после чего скрылись вдали. Что, если на крыльях они унесли и мою нескончаемую боль, страхи, кошмары и тяготы?       Тогда теперь я, наконец-то, свободен. Больше не пленник собственного пропитого ранее разума. Больше не заложник беспокойного сна. Независим от нелюбимых воспоминаний. Больше я никогда не вспомню о том тёплом мае, ведь так?       — Я знал, что ты когда-нибудь вернёшься, — послышался голос со спины. Знакомый голос побудил меня выбраться из оков снега и найти источник звука. В нескольких метрах от меня, опираясь на ствол ели плечом и уверенно глядя мне в душу, стоял он.       — Антон… — прошептал я.