Hall of Fame.

***

Shawn Mandes — There's Nothing Holdin' Me Back (Acoustic)

      Сону чувствует себя хорошо, когда ощущает взгляд камер на себе вновь — спустя месяц после окончания съёмок дополнительных эпизодов к дораме. Ему приятно любое внимание. Но, несмотря на привычку играть роли на съёмочной площадке, сейчас он ведёт себя по-настоящему, искренне показывая себя фанатам.       Девушка, мельтешащая перед глазами и поправляющая тонкой кистью макияж, суетливо убирает все изъяны кожи и часто щурится, стараясь разглядеть что-то ещё. Сону со скукой наблюдает за ней и дёргает головой, когда длинная чёлка, завитая с концов, падает на глаза.       — Сону, перестань, — слышится голос позади; отражение менеджера злится на юношу, который находит свои действия забавными — ему ведь скучно. Девушка медленно подходит к нему, боясь попасть в кадр, и одним лишь обеспокоенным взглядом спрашивает у оператора, можно ли пройти дальше. Мужчина средних лет кивает, удерживая штатив, и выключает камеру, прикрывая объектив ладонью.       Сейчас идёт съёмка сборов на премьеру дорамы, где Сону оказался в главной роли по глупой случайности, которая снова приносит волну популярности. Ему всё ещё льстят слова фанатов о том, что присутствие Сону на роли Донсу скрасит все сюжетные дыры — даже самые банальные и тупые.       — Сону-я, — повторяет девушка, подойдя ближе и позволяя визажистке отдохнуть пару минут, — у тебя детство в жопе заиграло? Ты можешь посидеть спокойно? Девушка не может не паниковать, пока ты крутишь своей головой.       — Но мне скучно.       — Но тебе давно не пять, — с усталостью.       — Сохён-нуна, открой окно, пожалуйста. Душно становится, — Сону улыбается, будто скалится, а после получает по плечу за подобные слова. Конечно, девушка давно привыкла к колкостям, но пока она работает на Сону, от них избавиться не может.       — Потерпи ещё пять минут, нам скоро выезжать.       Сону пожимает плечами, как бы соглашаясь с приемлемыми для него условиями, а после вновь чувствует тонкую кисть на своей щеке, раздражающе вырисовывающую одну жирную точку в одном и том же месте. Он терпит, честно, но его терпение лопается — и как славно, что девушка-визажистка перебирается к подбородку, вероятно, пытаясь выровнять все шрамы, оставшиеся после детских шалостей.       Проходит не больше трёх минут — и Сону вновь чувствует себя свободным, поднимаясь со стула и смотря на себя в зеркало: кожа поблёскивает, глаза отчётливо показываются на бледном лице, а губы больше похожи на разбитое стекло, едва увлажнённое бальзамом. На дворе — поздняя осень, поэтому нежный от природы Сону негодует по поводу сухости рук, губ и щёк.       Взглядом отыскав следующее зеркало, показывающее его в полный рост, юноша вновь улыбается своему отражению и поправляет ремень, едва ли стягивающий талию: не хватает отверстий, чтобы фигура была видна от и до.       На нём отлично сидит некое подобие чёрного платья, расстёгнутого сверху — все обнажённости скрыты чёрной атласной майкой, украшенной серебряным искусственным колье. На ногах красуются строгие брюки, вся серьёзность которых пропадает из-за ремней, затягивающих ткань над коленками, — стройность фигуры видна здесь отчётливо; фанаты будут довольны, ведь им нравится то, каким Сону появляется перед ним.       Образ выглядит мрачновато из-за выбранного цвета, но это не мешает Сону оставаться ярким человеком, который улыбается даже собственному отражению. И ведь он не врёт, оставляя тёплое ощущение внутри всех тех, кто на него смотрит (даже обиженная Сохён не в силах устоять перед этой улыбкой). Впрочем, есть и плюс — тёмный цвет подчёркивает природную бледность кожи.       — А Чонсон-и с нами поедет?       — Вас посадят в одну машину, как и договаривались. Они приедут… — девушка смотрит на наручные часы, хотя не доверяет самой себе, и поджимает губы. — Извини, я не помню время. Без блокнота как без рук.       Юноша ничего не отвечает — он абсолютно безразличен к ситуации лишь потому, что переживает перед таким масштабным мероприятием. У него давно не было премьер, давно не было закрытых вечеринок, которые устраиваются для хорошо потрудившейся съёмочной команды, — давно не было ощущения славы, приливающей с каждой новой серией, вышедшей на экраны.       Оператор, смиренно стоящий в стороне всё то время, пока Сону разглядывает себя в зеркалах, сообщает о начале съёмки: юноша, скрывая лишь своё жуткое волнение за парочкой фраз, улыбается на камеру и просит подождать совсем немного — скоро фанаты смогут увидеть его на экранах.       Сохён вновь сверяет время с тем, что записано в блокноте (нельзя никак у этой девушки отнять привычку пользоваться бумажными хранителями информации — попытка приучить к заметкам на телефоне проваливается), и просит поторопиться, небрежно натягивая на худые юношеские плечи пальто; сама же натягивает осеннюю куртку, моментально пряча руки в неглубоких карманах.       — Нуна, — тихонечко подзывает её Сону, укладывая ладонь на плечо, то и дело подрагивающее от частых пожатий, — ты хотя бы не волнуйся, ладно? Это не твоя забота, так что волноваться буду я. Просто насладись вечеринкой.       — Но я не могу! Я чувствую ответственность за то, что нахожусь рядом.       — Сейчас останешься дома, — с улыбкой; Сону просто-напросто хочет разрядить ту обстановку, которая накаляется с каждым новым нервным вздохом. Он нервничает не меньше нуны, но актёрские способности помогают справится с едва накатившей истерикой — скорее всего, это просто передозировка счастьем.       Как только здание остаётся где-то позади, Сону и Сохён встречает парочка охранников — плечи у них широкие, а лица серьёзные — такими они остаются до тех пор, пока не замечают знакомых им людей. Они, кажется, тоже неспособны выстоять приветливую мордашку Сону.       После тёплых объятий все садятся в большую машину, от которой сам юноша иногда пребывает в полном восторге, хотя катается на подобных очень часто. На задних рядах уже сидит Чонсон — самый долгожданный пазл в коллекции Кима.       — Хён, как я рад тебя видеть, боже мой! — он не наваливается с объятьями только потому, что боится испортить чужой образ. Пока тяжело рассмотреть, как выглядит старший, но Сону уверен: он получит сотню приятых слов от публики и фанов.       — Волнуешься?       Конечно, за несколько лет, проведённых бок о бок на одних и тех же съёмочных площадках, Чонсон учится читать между строк: каждая фраза что-то да значит и говорит о чужих эмоциях. Сону кажется ему очевидным объектом, который на актёра и вовсе не тянет, пока на него давит отсутствие камер.       — Совсем немного.       — Я тоже волнуюсь, — признаётся Чонсон, ёрзая на месте; за каждым новым движением следует скрип светлых кожаных сидений.       — Тебе идёт новый цвет волос, — вдруг замечет младший, вздыхая и поворачиваясь к хёну туловищем для удобства. — Красиво.       — Спасибо, Сону-я. Это всё ещё непривычно, на самом деле. Иногда смотрю на себя в зеркало и пугаюсь этого светлого на голове.       Салон машины затихает — играет разве что тихая музыка по радио, которую ни Чонсон, ни Сону толком не слышат. Волнение пробивает всевозможные рамки и выливается наружу, накаляя воздух, — Сону спрашивает, можно ли приоткрыть окно, а после оставляет небольшую щёлку, чтобы не выставить всего себя на показ.       — Нуна, — тихонечко подзывает сидящую впереди девушку и наклоняется ближе к сидениям, — а много людей там вообще будет?       — Сону, я без блокнота, — напоминает. — Помню только то, что большое количество звёзд придут поддержать премьеру в качестве приглашённых гостей. Количество проданных билетов и пригласительных я не помню.       Больше никто и не разговаривает: Чонсон, оставшись без менеджера, полагается на Сохён, но в диалог не вступает; Сону дёргает коленками, взволнованно заглядывая в окно и осматривая все окрестности, которые единым пятном мелькают перед глазами. Ожидание убивает.       Как только машина останавливается, Ким смотрит на хёна и поджимает губы. Из едва ли открытого окна сочатся восторженные крики прибывших заранее фанатов, мелькают вспышки фотоаппаратов — Сону замечает ещё само здание, где будет проходить мероприятие: высокое, большое и, впрочем, ничем больше не примечательное. Все ощущения булькают в груди и настраивают лишь на новый жизненный этап, через который предстоит пройти с минуты на минуту.

***

Cix — Movie Star

      Мероприятие масштабное, но это не пугает — только восхищает, несмотря на волнение. Центр города так и плескается в волне восторженных криков, ярких, непрекращающихся свечений и огромном количестве людей; здание же разрывается от обилия всего, что вообще умудрились запихать внутрь.       Дорожка, выстланная аж с улицы, не заканчивается ещё несколько добротных метров, прокладывая путь до зала, где соберутся люди для эксклюзивного просмотра первых серий, — туда посторонним вход воспрещён. Фанатская фотозона с атрибутикой дорамы едва ли не рвётся на части от спроса на неё; журналисты же занимают ближайшие позиции к ограждению и с нетерпением ждут появления звёзд на дорожке — свежие кадры им нужны всегда.       Прежде чем выйти в люди к пяти часам вечера, необходимо поправить всё, что могло испортиться за пятнадцатиминутную поездку на машине, — все звёзды дорамы собираются в небольшой комнатке, здороваются, кланяясь, и желают удачной премьеры; все недостатки скрываются визажистами, не менее тревожно бегающими из угла в угол.       Сону напоследок теребит чонсонов рукав пиджака и подпрыгивает на месте, стараясь стрясти всю нервозность — не то чтобы у него получается. Сохён тоже желает удачи и открывает дверь, провожая двух главных звёздочек по темноватому коридору, ведущему к дорожке.       Теперь обратного пути попросту не существует.       Обилие вспышек пачкает мраморную кожу Сону и оливковую — Чонсона, стоит им только показаться, а громкие крики фанатов заставляют лишь коротко вздрогнуть и посмеяться с этого действия. Ким, оставив на лице радостный лисий прищур, машет ладонями в камеры, а после поднимает руки для людей, стоящих дальше от ограждения; Чонсон лишь коротко кивает, приветствуя всех и каждого, а после останавливается на расстоянии от младшего, позволяя камерам запечатлеть их по отдельности.       Едва меняя положения, они стоят так около семи минут и друг на друга не смотрят, оставаясь такими же непоколебимыми. Чтобы обратить на себя юношеское внимание, толпа то и дело формально окликает каждого, называя господином. Приятно, но так непривычно.       — Встаньте вместе! — кричит кто-от из толпы; Чонсон и Сону охотно повинуются, потому что противоречить услышанному бессмысленно. Они позируют недолго, но часто меняют всевозможные положения, позволяя людям оставить себе хорошие воспоминания о взаимодействиях.       Уходят они так же осторожно, как и вышли, но их спины тоже подсвечиваются вспышками, оставляя на памяти камер полные образы звёзд. Сону решается шагать полубоком к Чонсону, чтобы кинуть пару фраз о том, как он переживает перед речью. Старший его слушает внимательно, подбадривая короткой улыбкой. Конечно, Ким жалеет о том, что выбирает такую позицию для ходьбы, как только врезается в чью-то спину, оказавшуюся на пути.       Ким поворачивается к человеку и вскидывает бровями, как только молодой человек одаривает его взглядом — не нравится ему столкновение (конечно, кому понравится). Но уже через пару мгновений складки на лбу разглаживаются, а понимание вместе с бессмысленными извинениями читаются на его лице.       — Извините, — шепчет Сону, но взгляд почему-то не отводит. Он кланяется в знак извинения и приветствия, а после находит рукой пиджак Чонсона, дёргая за рукав (это его спасение), и приподнимает уголки губ, одаривая незнакомца подобием улыбки.       — И вы простите.       Но юноша уже не слышит, утаскивая друга за собой и скрываясь за дверью. Его даже не смущает, что некоторые камеры запечатлели этот неловкий момент, хотя следовало бы подумать о последствиях — их будет много, а некоторые наверняка заполонят титульные листы газет при необходимости.       — Разве гостей уже запустили?       — Как видишь. Я тоже не знал, что они пришли раньше, — Сон пожимает плечами и выкручивается из чужих недообъятий, поправляя уже помятый рукав.       — Извини.       Собрав себя по кусочкам вновь, Сону поправляет волнистую чёлку и уверенно шагает по небольшому коридору, ведущему к огромному залу: сцена нереальная, на экране уже прокручивается немой трейлер к дораме, а на фоне играют популярные треки, взятые из списка тех, что обычно крутят по радио.       И Сону, и Чонсон всё ещё восхищены масштабами мероприятия. Им даже лестна мысль о том, что всё это для них (пусть они и не единственные).       Стулья, прикрытые светлой тканью, стоят ближе к сцене — принадлежат всем звёздам, снявшимся в дораме. Чуть позже, когда Сону подходит к стульям, замечает таблички с их именами и садится на своё место, приглашая Пака одним лишь взглядом. Впрочем, их так и посадили, зная наверняка: они друг от друга не отлипнут.       Руки послушно ложатся на колени, которые потрясывает от предвкушения; ещё, конечно, Сону думает о том, как сильно налажал при входе сюда. Теперь у него краснеют щёки, а едва скрытая улыбка ползёт по губам.       Дурак дураком.       — Хватит трястись уже, — Чонсон даже поворачивает голову в сторону друга, намереваясь хоть как-то успокоить. Не то чтобы его слова останавливают беспокойные движения, но Сону охотно отвлекается на чужой голос.       — Не могу, оно само. Нет, ну ты же видел, с кем я столкнулся!       — А, ты поэтому переживаешь… Да ладно, нормально всё, тебя никто ведь не ругал за это. Он нейтрально отнёсся к этому.       — Иди нахуй, — говорит тише, озираясь по сторонам; не то чтобы ругань так не свойственна ему, просто не так много камер могут его за этим поймать. — Из тебя поддержка, как из меня… повар. А я готовить не умею, ты знаешь.       — Не зацикливайся и просто наслаждайся премьерой.       — Но люди уже видели этот позор, я от него не сбегу.       — Когда для тебя слухи были позором? Ты ведь их создаёшь из воздуха, буквально.       — Так, а вот об этом напоминать необязательно, — Сону усмехается; его ноги сами по себе перестают дрожать, крепко-накрепко впиваясь ступнями в пол. — Это другое, ты не понимаешь. Создать самостоятельно и нарочно — это одно, но по случайности стать предметом обсуждения… страшно, знаешь.       — Ясно, господин драмы.       Ким снова усмехается, а после встречает взглядом несколько знакомых фигур — ещё коллеги, места которых расположены рядом; следом появляется и режиссёр, не скрывающий по-дурацки широкой улыбки. И Сону, и Чонсон поднимаются со своих мест, приветствуя всех и каждого, кто появляется из небольшого коридора; встреча очень тёплая, ведь до этого момента им не доводилось видеться — месяц прошёл с расставания, а в гримёрке увидеть всех попросту не было возможности и времени.       Сама церемония начинается внезапно, пугая Сону громкими фанфарами и женским голосом ведущей, которая заинтересованно проходится по тексту ещё раз. Фанаты так же громко приветствуют всех актёров (им, конечно, приходится встать снова) и звёздных гостей, стоя где-то позади, за ограждением.       Ким едва ли вслушивается в смысл сказанного девушкой, уставившись в одну точку; взгляд замыливается — слух автоматически притупляется.       Главных героев зовут на сцену уже после остальных (включая и режиссёра, сказавшего свою речь и ответив на вопросы), но юноша не сразу соображает, что нужно подняться со стула, — его тормошит Чонсон. Вздрогнув, Сону шагает за ним хвостиком, в сотый раз за вечер хватаясь за чужой пиджак. Чонсон уже попросту возражать не может — привыкший. Он хватает его под руку и довольно идёт дальше, при этом натягивая вполне искреннюю улыбку на лицо.       Им выдают микрофоны, приглашая присесть на высокие стулья, а после задают вполне логичные и очевидные вопросы, которые всегда (на любой премьере) задают звёздам. Ким рассказывает о некоторых моментах, произошедших во время съёмок, и говорит о Чонсоне, просто-напросто не затыкаясь (даже после того, как Сон отворачивается на стуле к экрану: смущён). Фанаты ликуют, кричат и умиляются с такой реакции, ведь редко замечают Чонсона таким.       Сону же во время своей речи продолжает глазами искать нужное ему пятнышко.       Пак останавливает его, кашлянув, мол, я всё ещё здесь, а после разворачивается обратно, скрывая смущённую улыбку. Ему приятно, но у коллеги тормоза напрочь отсутствуют, если речь заходит о самом Пак Чонсоне, которым вполне можно восхищаться — это и делают фанаты, подкрепляя слова Кима. Конечно, месть приходит быстро, пусть Сон не говорит так много и так открыто: привычки другие. Связывает слова легко, не испытывая чувства волнения за относительно открытую душу незнакомым людям.       Но ошибку он всё же допускает — почти фатальную: оговаривается, за что получает всеобщий смех и бурные аплодисменты.       Пока Чонсон и Сону продолжают смеяться со случайно сказанной глупости, убирая микрофоны дальше от лиц, ведущая объявляет: пора слушать саундтрек к дораме, в записи которого участвовал Ким, написав припев и исполнив с одним парнем некоторые строки куплетов. Собой он, конечно, горд за полученный опыт работы в записи песен, чем раньше никогда не занимался, несмотря на оконченные занятия по вокалу тысячу лет назад.       Поток полученной и отданной информации заканчивается, поэтому парни, поднявшись с мест, вручают микрофоны пластиковой стойке рядом с ведущей, и осторожно спускаются вниз, боясь пропустить ступени из-за прежнего чувства слепоты. Сону спускается в последнюю очередь, намереваясь задержаться ещё на секунду, чтобы разглядеть максимум от звёздных гостей — не удаётся.       Впрочем, Сону едва ли реагирует на всё то, что происходит после его выхода на сцену, — он не эгоист, просто мысли совершенно не о том. Он лишь коротко улыбается, стараясь не теряться в тени и не получать вопросов от взволнованного Чонсона, неизменно сидящего рядом.       Выглядит, как потерянный котёнок, пытаясь найти себе хоть какое-то место.       Когда ведущая объявляет, мол, начинается отсчёт до премьеры, и говорит актёрам пересесть подальше от экрана, чтобы лицезреть полную картину происходящего, Сону бездумно бежит куда-то назад, стараясь выбирать диван с умом. Ему удаётся сесть туда, куда хотел.       — Ким Сону, — тихо проговаривает мужчина, уже сидевший на этом место до и пододвинувшийся ради комфорта Сону. — Какими судьбами?       — Хотел извиниться за случай на дорожке.       Не то чтобы ему действительно жаль за (возможно) испорченный костюм — реально шикарный костюм, — просто очень стыдно за то, что это произошло на чёртовой публике. Слухов от прессы ему достаточно, а подводить другого человека совсем не хочется.       — Я не злюсь, всё в порядке. Это вышло случайно, я понимаю. — Мужчина, укладывая ногу на ногу, поправляет крылья тёмного пиджака. — Просто будь осторожен в следующий раз, себя стоит беречь.       Больше слов нет, а между ними вырастает значительный барьер в виде тишины, которой попросту существовать в таком помещении и при таких обстоятельствах не может. На большом же экране появляются цифры от десяти до одного, обрамлённые фотографиями с одной из фотосессий (снимки были сделаны до начала съёмок, когда только-только озвучили актёрский состав и дали пару дней, чтобы познакомиться поближе), а Сону не сразу соображает, что ему стоит прийти в себя.       Но он, тряхнув плечами, приходит довольно быстро и, несмотря на восхищённый ор позади, наклоняется к мужчине ближе (до тех пор, пока соблюдается граница чужого личного пространства); тот так же наклоняется ближе, но глаз с экрана не сводит, даже когда появляется скучная заставка.       — Приятного просмотра, господин Пак.

***

      Закрытая вечеринка проходит по классике: никакого постороннего шуму, никаких камер и вспышек — только приятная музыка, немного лёгкого алкоголя и родная компания в виде съёмочной группы и их менеджеров. Сону доволен всем происходящим, пусть и стоит один возле стола с напитками — разнообразие невелико, но всё равно радует.       После разговора с Сохён ему становится значительно легче, пусть они и обговаривают недолгую пропажу блокнота девушки и другие события, которые успевают произойти с ней до вечеринки, — в общем, говорят о пустяках, не значащих ровным счётом ничего. Даже не сказав Сохён о произошедшем, он счастливо проводит время с ней и без.       Выпивает третий фужер игристого вина, со стуком отставляя его на стол. Сону кривит губы от покалываний на языке, но облизывает их, как только появляется приятный сладковатый привкус — нечто фруктовое. А воспоминания уходят к тому разбавленному водой пуншу — плакать, конечно, больше не хочется, но влажные губы трогает небольшая улыбка.       — Ну что, успокоился? — звучит совсем близко, отчего Сону дёргает плечами и оборачивается на пришедшего Чонсона.       — Мне просто было неловко, но я же извинился!       Не то чтобы сейчас всё норме — Сону вообще не понимает, как себя чувствовать после этого. И его переменчивость по отношению к ситуации даёт о себе знать в полной мере, как только это воспроизводится по новой. Сейчас он прикусывает губу и оглядывается по сторонам, больше (почему-то) не горя желанием быть замеченным тем мужчиной, с которым просидел приличное количество часов.       — Всё, я спокоен вообще, не поднимай эту тему.       — Как скажешь, — усмехается старший, поправляя слегка задравшийся рукав. И лишь тогда Сону замечает, что пиджака на чужом теле нет, — есть только водолазка, приятно глазу обрамляющая отчётливые рельефы на руках и плечах. — А Чонвона ты не приглашал? Я почему-то был уверен, что он будет здесь.       — Учёба, — этого ответа вполне достаточно. — А ты с какой целью интересуешься? Понравился?       Хитрый лисий прищур заметен даже сквозь мерцающие цветные пятна света и темень огромного помещения. Сону не спорит: имеет наклонности к шипперству собственного друга с кем угодно, кого знает хорошо и кому готов доверить кота (желательно, конечно, только в добрые руки). Только вот Чонвону эти капризы не нравятся, потому что не нравится перспектива любить. Он отнекивается и оправдывается бесконечной учёбой — Сону всё ещё готов ждать, когда младший окончит университет, тогда оправдания у него закончатся. Или, что вероятней, перейдут на новый уровень — «работа».       — Я просто привык его видеть рядом с тобой.       — Но он тебе понравился, — даже и не спрашивает. — Славный малый, он мне тоже нравится. Да и кому он не нравится? Даже преподы его лелеют.       — Тоже верно.       — Не хочешь с ним пообщаться? Я дам его номер.       — Это смутит его. Ты ведь видел, как он кланялся мне, — напоминает о многих случаях на съёмках, когда Вон подскакивал с места, лишь бы поприветствовать забежавшего на долю секунды Пака. Этот жест старшему до сих пор кажется забавным и действительно милым.       — О, ну, ты ему тоже понравился, значит. В плане, знаешь, Вон не тот человек, который западает на каждого второго, поэтому его редко таким увидишь. Он так однажды вёл себя перед девочкой в школе, которая была… симпатична ему? Типа того.       Чонсон лишь коротко кивает, обдумывая сказанное. Ему приятна симпатия со стороны, но не то чтобы об этом стоит говорить так открыто. Впрочем, он тоже находит оправдание в виде неподходящей обстановки для подобных разговоров.       — А что ты так взъелся из-за Пака-то?       — Хён, я попросил молчать. Не хочу закрывать тебе рот ладонью, это бесполезно, сам знаешь.       В ответ Чонсон лишь ласково смеётся, вспоминая всё те же съёмки и моменты, проведённые с подобным жестом: он просто кусал чужую ладонь, за что обычно получал по плечу (в худшем расположении духа коллеги — по голове).       — Но знаешь, мне просто достаточно трёх приписанных СМИ парней, с которыми я встречаюсь, — с усмешкой. — Надоедает. Я ведь не меняю партнёров как перчатки, да и не сплю со всеми подряд.       — Но со мной же ты спишь.       — Но только буквально! Боже, хён, одна кровать на двоих ничего не значит.       — Только почему-то фильмы и книги доказывают обратное. Сону-я, перестань играть на публику и признайся. Вот кто тебе действительно нравится, так это я! — продолжает разговор о Чонвоне, о котором они почти забыли.       — Хён, я клянусь: ещё одно твоё слово, и ты получишь по яйцам.       — Жестоко.       Пак самостоятельно затыкается, поймав пальцами хрупкую ножку фужера и сделав глоток приятной на вкус жидкости. Он не кривит губы, как делает Сону, по достоинству оценивания нечто новое за сегодняшний вечер. Кажется, он выпил гораздо больше младшего, несмотря на вполне трезвую речь.       — За другим столом налито Просекко.       — О, правда? Тогда давай пойдём туда. Хён, пошли! — нетерпеливо тянет за руку, словно пятилетка, пытающаяся привлечь едва ли всеобщее внимание, и ведёт к тому столу, на который указывает Чонсон.       — Сону-я, ты реально на ребёнка похож.       — Я просто пьяный, хён.