Волны судьбы.

Кто-то стучит в мою дверь, что-то говорит, умоляет, ругается, но всё это я слышу как сквозь барьер. Кто бы это ни был, спустя пару часов они сдаются и уходят. Свет выключают и я понимаю, что наступила ночь. За мной больше никто не приходит и я предполагаю, что Койн так и не узнала о моем причастии к бунту. Хотя какая разница? Я рыдаю на полу, всё ещё держась за бока, пока не выбиваюсь из сил. Стоит мне успокоиться, как в голову начинают лезть непрошенные воспоминания, которые буквально раздирают мне Душу и я снова тону в собственных слезах. Мне хочется кричать, но я ограничиваюсь еле слышным стоном потому что не хочу, чтобы меня услышали снаружи.  Он мёртв, — проносится у меня в голове снова и снова. Финник Одэйр больше не придёт тебе на помощь, не развеет твои тучи своими шутками, не улыбнётся своей задорной улыбкой.  На ум вдруг пришла Мэгз. С её играми я была знакома не так хорошо, как с остальными, ведь они были так давно, но одно я помнила: она пыталась защитить своего напарника, действовала из его интересов, а судьба сыграла с ней злую шутку и в итоге она выжила, а он — нет. Он остался на арене вечно молодым, а она прожила ещё кучу десятков лет, пока её волосы не побелели и она не превратилась в старуху. Смерть она встретила как давнего друга, снова на арене. Она сама выбрала, как и где умереть. Она пожертвовала собой, вызвалась вместо Энни на Квартальной бойне, а затем отдала свою жизнь ради Финника и его союзников — снова защищала напарников по играм. Она отдала все свои годы мне, Энни и Финнику, а Финник отдал свою жизнь мне, пойдя на сделку с мятежниками. Хеймитч тащил меня за собой из комнаты менторов только потому, что Финник его попросил об этом. Теперь Финника больше нет, а я здесь, совсем одна. Или нет. Теперь на мне Энни и её ребёнок. Теперь я должна быть ей той поддержкой, которой должен был быть Финник. Для меня начинается новый этап — я должна спасать Энни. От внешних угроз, от Койн, от Сноу, от неё самой, от всего, что может угрожать ей. «Один за всех и все за одного» — таков девиз любого корабля, плавающего под флагом Дистрикта 4. Команда никогда не бросит ни одного человека, а капитан пойдёт ко дну со своим судном. Такова наша натура. Финник пошёл ко дну вместе со своей идеей защитить всех, а в итоге не спас самого себя. Я говорила ему, я пыталась его остановить, но у меня не получилось. Наша с ним цепь спасения друг друга прервалась на мне. Дрожащими руками я приподнялась и легла на кровать. В темноте не было видно даже кончиков моих пальцев. Меня снова накрыли рыдания. На ум приходит глупая песенка, которую Энни попросила меня спеть: «Три пути моряка». Финник сказал, что я так и не поняла её смысл, а значит и не смогу понять его мотивов. Я села на кровати, утерла слёзы и напрягла последние силы, чтобы осознать смысл песни. Понятия не имею, кто её сочинил и для чего, но если для Финника не составило труда разгадать её смысл, то и я смогу. Почему-то сейчас мне казалось это очень важным.  Я пропела про себя первый куплет, затем второй и третий. Однако смысл песни ускользал от меня снова и снова. Мне казалось иной раз, что я вот-вот пойму его, но тщетно. Мне стало неимоверно тесно в своей комнате. Я посмотрела на часы на прикроватном столике, они показывали 4 часа утра. Мне захотелось покинуть это место, быть как можно дальше от 13 Дистрикта. Я прислонилась головой к стенке и так и просидела ещё два часа, пока часы не показали 6 утра и не заработал генератор электричества. Тусклый свет включился сам по себе, ведь я не потрудилась выключить его предыдущим вечером. Я вяло перевела взгляд на мокрую от слёз подушку и увидела торчащий из-под неё край конверта. Дрожащими руками я потянулась к нему и достала. Точно такой же белый конверт передал мне Финник несколько лет назад. Написал то письмо мой земляк — Уильям Смит. В письме он объяснил мне своё поведение и как от раздражения пришёл к покою и решил, что лучше отдаст свою жизнь за меня, на благое дело, чем умрёт пешкой в играх Капитолия. Что же написал мне Финник? Впервые за множество часов вялости я почувствовала укол интереса. Дрожа от нетерпения я развернула конверт. Внутри оказалось длинное письмо на исписанной с двух сторон бумаге. Глубоко вздохнув я принялась его читать. «Дорогая Селин, так, наверное, следует начать это письмо, ведь за столько лет дружбы мы умудрились так и не написать ни одного клочка бумаги друг другу. Причина этому, конечно же, в том, что мы постоянно были рядом, когда Капитолий позволял нам это удовольствие. Однако если ты читаешь это, значит, больше нам такого счастья не пережить и я наконец-то могу со спокойной Душой сказать, что покоюсь с миром. У тебя, наверное, ко мне множество вопросов, куча недосказанностей, поэтому давай-ка начнём разбираться по порядку. Селин, ты помнишь, что на своих играх я победил лишь в 14 лет, поэтому к моменту твоих игр мы были ровесниками. Ты уже тогда видела меня насквозь и, честно говоря, меня это задело. Когда мы ехали в поезде я пытался и так и эдак привлечь твоё внимание, ведь в 4 Дистрикте ни одна девчонка не могла пройти мимо меня и не покраснеть, но ты была совершенно другой. Иногда мне казалось, что ты ненавидишь меня не меньше наших провожатых из Капитолия. Я захотел это исправить (не забывай, что я был тем ещё павлином и прости мне это в силу юного возраста). Я стал наблюдать за тобой и скоро понял, что обычными внешними штучками тебя не проймёшь, ты оказалась намного глубже и почти не поддавалась никаким психологическим манипуляциям, чего я совершенно не ожидал от ученицы академии, ведь там все как зомбированные. Мэгз говорила мне, что ты не лёгкий случай, что ты не такая, как остальные выпускники, но я её не слушал. Уильям, наш земляк, тоже скоро подметил в тебе что-то такое, что не оставило его равнодушным, поэтому он и решил, что ты вполне можешь победить, если к твоим навыкам добавить немного руководства менторов и дополнительную помощь на арене. Мне не совсем были понятны его мотивы, но я согласился ему помочь. Со стыдом признаю, что пытался отговорить его от этой затеи, но упрямый малец не хотел ничего и слышать о том, чтобы передумать. Всё это играло тебе на руку и выставляло в весьма интересном свете. Я никак не мог понять, чем ты так очаровываешь людей: сначала Мэгз, потом Уилл, затем весь Капитолий — хоть и последний видел лишь твою мастерскую актёрскую игру. А потом я понял: в тебе есть что-то такое, нечто неуловимое. Ведь каждый раз, когда я пытался понять, что именно это «что-то», оно всегда ускользало от меня. Как будто бы вокруг тебя была некая аура, что заставляет людей доверять тебе, проникаться симпатией и следовать за тобой. Мимо тебя нельзя пройти и остаться равнодушным, ты цепляешь людей, сама того не замечая. Тогда я сменил свою тактику: я решил бросить все свои попытки тебе понравиться и стал и правда работать на тебя. Я поверил, что у тебя есть шанс выжить. Когда ты была на арене, я не спал днями и ночами. Мэгз бы тебе это подтвердила, если бы могла. Она много раз говорила мне идти отдыхать, но я не мог оторваться от экранов, не мог бросить тебя одну. Мне хотелось, чтобы ты знала: я всегда рядом, я слежу за тобой, где бы ты ни была. Когда игры перевалили за половину ко мне завалились распорядители. Они жаловались на то, что ты недостаточно активна, что работаешь из-под палки и не нужны им такие кандидаты в победители — это сильно портит имидж профи. Я попытался возразить им, но никто не стал меня слушать. Это было как раз тогда, когда я должен был отправить тебе лекарства на арену. Как ты помнишь, их подменили на обыкновенный обезболивающий препарат, поэтому тебе казалось, что болезнь отступила, но на самом деле ты умирала заживо, это всем было видно в комнате менторов. В отчаянии были даже те, кто с тобой лично не был знаком: Бити, Хеймитч, Блайт и остальные. Они не знали тебя, но и они были в ярости от подобного безобразия и следили за каждым твоим шагом. Когда распорядители объявили о цунами, я обрадовался, но затем увидел тебя, сидящую на песке, ничего не замечающую, убитую горем и моё сердце ушло в пятки. Я понял, что ещё полчаса и ты уже не сможешь ничего сделать. Хорошо, если себя спасёшь вовремя. В моей голове тогда пронеслась одна единственная мысль: «только не она». Я не мог смотреть на то, как идут секунды, минуты, а ты всё ещё сидишь на этом песке. Наконец, когда ты очнулась и огляделась я понял, что теперь дело пойдёт быстрее и ты не разочаровала меня. Я наблюдал за тобой без перерыва, смотрел, как за тобой гнались трибуты 2 Дистрикта, как ловко ты подвесила одного из них и как вы с Дианой остались вдвоём. Я лучше всех понимал, как сильно она тебе неприятна, но от меня не укрылся твой жест, когда Диана протянула тебе руку и попросила о помощи. Я видел, как ты дёрнулась, чтобы ей помочь, но не успела. Распорядители увидели в этом акт неповиновения, я же увидел огромное милосердие. Это только подтвердило мои догадки о тебе и когда тебя объявили победительницей 68-х Голодных игр, я был вне себя от счастья. — Наконец-то победил кто-то достойный, — так я на радостях сказал Мэгз. Мне хотелось увидеть тебя как можно скорее, но меня не подпускали к твоей палате очень долгое время. Мне было страшно. Я боялся, что распорядители добьют тебя, что вместо лечения они покалечат тебя, но все мои страхи оказались беспочвенными. Им нужен был победитель. Я убедил их в том, что ты — отличная актриса и прекрасно справишься со своей ролью, и в конце концов они меня послушали. Тебе дали выжить и короновали как победителя. Мне пришлось отдать тебе письмо покойного Уилла, и по твоей реакции я понял, что опоздал. Вряд ли ты сама это осознавала, но между вами пробежала искра, а теперь Уилл был мёртв и я с таким конкурентом не сравнюсь. Так я думал, пока ты плакала по нему у меня на плече. Однако скоро ты начала жить своей жизнью в 4 Дистрикте и я понял, что, возможно, ошибся и ты не будешь горевать о напарнике всю оставшуюся жизнь. Тогда-то мы с тобой и сблизились. Ты была очень добра ко мне и к своему удивлению я понял, что больше не противен тебе, как в самом начале твоих игр. Перестав стараться нарочно тебе понравиться я, сам того не заметив, стал тебе хорошим другом. Я думаю, что ты уже поняла: со временем все мои мысли только и были, что о тебе. Мэгз называла это умопомрачением. Помню, как она подшучивала надо мной иной раз, когда ты выбирала компанию какого-то моряка, а мне предоставляла плестись за вами. Ревность съедала меня с головой, постоянное желание быть рядом никуда не исчезало, но я так и не решился сказать тебе о своих чувствах. Я понимал, что ты видишь во мне только брата и боялся испортить наши отношения. Помню, Тритон говорил мне, что я дурак, раз упускаю такой шанс, но я никак не мог набраться смелости и рискнуть. Мне казалось, что ты никогда не посмотришь на наши отношения иначе и это убивало меня.  Потом мы поехали на 70-е Голодные игры. Честно говоря, изначально Энни для меня была просто нестабильной девочкой, которую угораздило очутиться не в том месте и не в то время, но чем-то она напоминала мне тебя. Вы обе не жалуете систему Капитолия, вам обеим не чужды сострадание и милосердие, но самым главным отличием было то, что Энни не могла за себя постоять в силу своей нестабильности. Ты же всегда со всем справлялась сама. И тогда я решил, что Энни моя любовь и забота пригодятся больше… Пожалуйста, не думай, что я так просто обо всём забыл — это были мучительные переломные моменты, которые длились несколько месяцев, но доводы разума играли в унисон с другими факторами и в конечном итоге я сдался. Как же мне было больно, когда одним осенним вечером ко мне завалился Тритон и устроил тираду о том, как ты теперь мучаешься, как ему уже осточертело видеть тебя такой и что виной всему — я. Я был так ошеломлен, что даже не сразу понял о чём морской чёрт языком чешет. Ведь всё наконец-то встало на свои места: я был с Энни, ты была при делах с Чарли. Но, как подметил Тритон в тот день, замуж ты почему-то так и не выходила, несмотря на уговоры родителей и блестящую партию. Сначала я ему не поверил, но этот факт не давал мне покоя. Затем я и сам стал замечать, что что-то не так. Ты стала более молчаливой, более отстранённой каждый раз, когда в поле зрения появлялась Энни. И было ещё кое-что: Тритону всё это очень не нравилось. Как-то я спросил у него, не собирается ли он сам на тебе жениться, ведь Чарли уже получил свой отказ к тому времени. На что он ответил весьма достойно: он сказал, что не станет добавлять тебе мучений и не расскажет о своих чувствах. Я тогда припомнил ему то, как он назвал меня полным дураком за такие же мысли пару лет назад, на что он ответил, что я и правда был дурак, ведь тогда твоё сердце ещё было свободно, а ему тягаться с тем, что в недосягаемости, и подавно не стоит. По крайней мере пока твои раны слишком свежие.  Селин, к своему стыду я должен признать, что из всех нас троих Тритон был самым идеальным кандидатом для тебя. Только он один думал лишь о тебе и о твоём благополучии. Я думал, что поступаю так же, но на практике оказалось, что наломал очень много дров. Энни не знала обо всём этом, но даже она стала замечать уже в 13-м, что я сам не свой. Я ссылался на разные отговорки, но она слишком проницательна и в конечном итоге я рассказал ей обо всём, как на исповеди. И тут я заметил очередное сходство между вами: как ты никогда не пыталась разлучить нас, так и она не проявила ни одной негативной эмоции по отношению к тебе. Честно говоря, я не знаю, чем заслужил таких преданных спутников жизни и очень вам обеим благодарен. Селин, в тот вечер, когда между мной и Энни состоялся этот длинный разговор, когда я рассказал ей всё, она отпустила меня в Капитолий. Она сказала, что поняла: как бы мы все ни были близки, мы не можем на 100% принадлежать лишь друг другу. Жизнь намного сложнее. Она также спросила меня, люблю ли я тебя всё ещё. Я раньше об этом не думал, ведь для меня было очевидно, что я теперь с Энни, но что-то не давало мне покоя и на это я всегда закрывал глаза. Как ни странно, помогла мне разобраться снова Энни. Она видела, как мне тяжело из-за нашей ссоры. Она видела, как я пытаюсь подловить тебя на каждом повороте, чтобы пообщаться лишние пару секунд. Думаю, что она была права, и я теперь это точно знаю: Я всё ещё люблю тебя. Возможно, не так же, как Энни, по-другому, но это правда. С того самого дня, как мы встретились на жатве, я всё пытался разгадать тебя, ведь ты представлялась мне некоей загадкой. Теперь же я понял, что разгадывал всё это время сам себя, а ты была стимулом. Ты открыла мне глаза на многое в этом мире, на многое во мне самом и я благодарен тебе за это. Мне очень жаль, что я заставил тебя пройти через столько боли и прошу прощения за те дрова, что наломал ранее. Ты была права насчёт очень многого и мне безумно жаль, что нам пришлось расстаться вот так вот, не попрощавшись как следует. P.S. Теперь, когда меня с вами больше нет, я хотел бы попросить тебя о последнем одолжении: пожалуйста, не бросай Энни. Я понимаю, что, возможно, это не самая приятная для тебя просьба, учитывая обстоятельства, но я очень тебя прошу — не оставляй её одну. Будь с ней, помоги ей с ребёнком, пусть он растёт в семье, где у него будет мать и самая лучшая тётя. Селин, у меня, кроме тебя, никого нет в этом мире и самое дорогое, что у меня было, я завещаю тебе. Пожалуйста, сохрани их для меня, а я продолжу наблюдать за вами. Ты всегда говорила, что мои глаза цвета океана, поэтому каждый раз, проходя мимо него, вспоминай обо мне. Я буду там. Обещаю. Финник.» Лист бумаги безжизненно повис в моей руке. Слёзы снова градом катились по моим щекам. Я не могла поверить, что всё это закончилось вот таким образом. Мне снова стало казаться, что камеры в канализации не показали всего до конца, что снова может быть надежда на то, что Финник каким-то чудом выжил и мне не надо будет вспоминать о нём глядя на океан. Увы, эта маленькая искорка погасла почти сразу, как только появилась. Никто бы не уцелел после такого взрыва. Финник мёртв, его уже не вернуть. Как жаль, что он не знал, что и я была с ним в тот момент, точно так же, как он следил за моими играми, боясь отойти от экрана. Теперь он об этом никогда не узнает. Весь день я сижу в комнате и не выхожу наружу. Когда свет снова гаснет, я понимаю, что, скорее всего, остальные сильно переживают за меня. Вряд ли Плутарх или Хеймитч уже сказали им о случившемся, а те боятся подходить близко к штабу Койн. Выходит, я — их единственный источник информации. Кто-то снова стучит в мою дверь после отбоя, но я не подаю виду, что в апартаментах кто-то есть. И кого это принесло во время комендантского часа? — Селин, это я, Бити. Открой, пожалуйста, — послышался низкий голос. В недоумении я встала и, пошатываясь, подошла к двери. Приоткрыв её на самую малость, я увидела перед собой изобретателя на инвалидном кресле. — Можно? — спросил он кивнув на дверь. Я молча открыла её и дала Бити протиснуться внутрь. — Я принёс тебе кое-что. Койн настояла, — сказал Бити и протянул мне свёрток подозрительно пахнущий хлебом. Я взяла свёрток и, развернув, увидела тарелку с едой. — Лучше поешь, иначе от тебя скоро ничего не останется, — говорит мне Бити. Я послушно сажусь на кровать и запихиваю в рот кусок хлеба. Вкуса я не чувствую, еда больше похожа на резину. — Ты ешь, а я тебе кое-что расскажу, хорошо? — спросил Бити. Я молча кивнула, сама не понимая, почему не выставила его из комнаты сразу же после того, как поняла, что сейчас будет сеанс терапии присланный самой Койн. — Не волнуйся, Койн лишь хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Поговорить с тобой я решил сам, — сказал мне Бити, будто прочитав мои мысли. Моя рука с хлебом застыла в воздухе. — Ешь, — ткнув пальцем в кусок сказал Бити. Я молча опустила руку. Бити вздохнул. — Селин, что ты знаешь о предыдущей Квартальной бойне? — спросил Бити. Я молча на него вытаращилась. Причём тут 50-е Игры? — Ты, я думаю, помнишь, кто стал её победителем? — настаивал изобретатель. Я кивнула. Конечно, прошлая Квартальная бойня, 48 трибутов и победитель находится в одном здании с нами. Это были игры Хеймитча. — Конечно ты помнишь те игры, их несколько раз крутили по телевизору уже после твоего рождения. А знаешь ли ты, что я тогда был ментором? Вместе с Мэгз и Вайресс. Их поставили к 12 Дистрикту, а вот мне повезло меньше — я должен был наставлять собственного сына, — продолжил Бити будничным тоном, а у меня внутри всё похолодело. — Это меня Капитолий так наказал, за то, что я уже тогда пытался помогать бунтовщикам. Нас тогда было очень мало, Мы пытались сопротивляться, хотя у нас не было лидера, как сейчас. Я не стану вдаваться в ненужные подробности, скажу лишь одно: Селин, в жизни никто не застрахован от подобных переживаний потери. Когда моего сына выбрали на Жатве, я знал, что это было подстроено, понимал, какая несправедливость свершилась, но ничего не мог поделать, кроме как смотреть на то, как мой сын проходит тот же путь, что прошёл и я несколькими годами ранее, понимая, что конец его ждёт один, что у него даже шанса нет. И всё это случилось из-за меня. Я был виной смерти своего двенадцатилетнего сына. Я думал, что никогда не стану прежним после того, что увидел. В какой-то момент мне было так плохо, что я начал жалеть о том, что он вообще появился на свет. Но годы шли, боль притуплялась. Однажды я испугался, что не смогу вспомнить, как выглядел мой сын, спустя столько лет, поэтому всегда ношу его фотографию с собой, — Бити замолк, и наступила тишина. У меня было что сказать, но я просто не могла издать ни звука. Кажется, внутри меня что-то сломалось и я больше никогда не заговорю, даже для того, чтобы поддержать старого друга. Я прекрасно понимала, о чём говорит Бити, прекрасно чувствовала эту боль утраты, которая столько раз за этот день полоснула меня своим лезвием. Молча я продолжала смотреть на изобретателя в инвалидной коляске. Бити медленно перевёл взгляд с пола на меня. В его глазах не было ни слёз, ни гнева на Капитолий — только бесконечная усталость и смирение, как будто он прошёл через столько всего, что теперь просто несёт свою боль, как часть себя. — Ты не обязана говорить, Селин, — наконец сказал он почти шёпотом. — Знаешь, после того как я потерял сына, я много лет жил точно так же, как ты сейчас. Внутри было пусто. Я делал вид, что всё нормально, даже смеялся иногда. А потом понял: чтобы не сойти с ума, я должен говорить. Хоть с кем-то. Неважно с кем. Бити вытянул из внутреннего кармана потрёпанный снимок и аккуратно разложил на коленях. На нём был мальчик лет двенадцати с пытливым, серьёзным взглядом, таким несвойственным его возрасту. — Его звали Ампер. Имя довольно редкое. Он любил придумывать новое не меньше, чем я. Мы вместе часами сидели в мастерской, он был очень умён, несмотря на свои юные годы… Я несу его в себе каждый день — в каждом изобретении, в каждой переданной идее. И, Селин, я вижу, что Финник живёт в тебе. Он стал частью тебя, как Ампер стал частью меня. Бити протянул мне фотографию и я взяла её с осторожностью, словно боясь повредить не бумагу, а чью-то память. — Ты думаешь, я справлюсь? Я не сойду с ума? — мой голос был слабым и хриплым. Я сама удивилась, что сказала это вслух. Бити улыбнулся уставшей, кривой, но искренней улыбкой. — Я не думаю, Селин. Я знаю, что ты справишься. Потому что ты уже пережила то, что большинство не выдерживает. Сейчас ты горюешь, а это значит, что ты ещё жива и пока ты жива, ты можешь сохранить то, что было самым настоящим. Не дай боли превратиться в ярость. Я прошёл через это и поверь, месть не лечит. Посмотри на Элис и Джоанну. Они начали утопать в ненависти к врагам своим и стали походить в корне на тех, кого возненавидели больше жизни. Вот такой вот парадокс… Но память, Селин… Память, без ненависти, делает нас сильнее, — Бити откинулся назад и закрыл глаза, будто устал говорить. Я смотрела на снимок. Маленький Ампер смотрел на меня с пожелтевшей бумаги. В тот момент я вдруг осознала, что понимаю Бити, то, что он только что сказал. Понимала я и то, что он объяснил мне о Джоанне и Элис, ведь я сама недавно именно об этом же говорила со своей подругой, идя по проходам 13-го, когда Финник всё ещё был жив. Я всё ещё держала снимок Ампера, но теперь перед глазами был Финник. Его голос, смех, то, как он щурился от солнца, как шутил, как не боялся умереть и как он исчез в потоке пламени прямо у меня на глазах. — Финник… — прошептала я. — Он был другим. Люди думали, что знают его, смеялись над ним, обсуждали его тело, но никто не видел, каким он был на самом деле. А я, — я глубоко вздохнула, мой взгляд упал на письмо в конверте. — Я видела. Бити открыл глаза и тихо ответил: — Ты знала его лучше, чем весь Панем и он доверял тебе. Когда мы собрались все вместе на обсуждение альянса Китнисс, он прямо подошёл к Хеймитчу и сказал ему, что если тот не заручится за твою жизнь и не вывезет тебя из Капитолия, то Дистрикт 4 не станет помогать ни Китнисс, ни Питу. Хеймитч был не против, ему не требовались подобные угрозы, но Финник не отставал от него, пока тот не поклялся, что сделает всё возможное для тебя. Он и правда очень тобой дорожил. — Он был невыносимо живым. Даже когда внутри всё у него рушилось, он продолжал жить. Ради Энни, ради нас… — я сжала пальцы, не замечая, как на глазах снова выступили слёзы. — А после того, как нас привезли сюда, он почти сломался и я, вместо того, чтобы поддержать его, ругала за слабость. А теперь его нет, теперь я на его месте, я готова сойти с ума точно так же, как и он когда-то. Бити кивнул, будто сам чувствовал всё, что я говорила. — Финник был слишком ярким для этого мира. Таких людей всегда пытаются сломать первыми, но он не сломался. Он отдал свою жизнь не потому, что устал, а потому, что хотел, чтобы другие жили. Чтобы Энни жила, её ребёнок. Чтобы ты жила, Селин. Поэтому, не сочти за грубость, если теперь я буду подталкивать тебя жить дальше, точно так же, как ты это делала для Финника, когда ему было плохо, — обратился ко мне Бити и примирительно улыбнулся, пытаясь смягчить последнее заявление. — Он знал, что может умереть! Он понял это и всё равно поехал в Капитолий! — вырвалось у меня. Моё дыхание сбилось, но я заставила себя продолжать. Мне давно хотелось поговорить с изобретателем про тайны Плутарха и Койн, так почему не сейчас? — Ты думаешь у него был выбор? Скажи мне правду, Бити, что ты знаешь? Бити долго не отвечал. Я видела, как у него на скулах дёрнулась мышца, как пальцы сжались в подлокотниках. Он явно не хотел говорить или не знал, с чего начать. — Выбор — это странная вещь в такие времена, но я думаю, да, был, и он выбрал. Он выбрал сражаться, пока может. Он умел слушать, Финник. Задавал правильные вопросы. Он всегда чувствовал ложь кожей. Думаю, он знал, что это может быть его конец изначально. Никому не может везти вечно, а он уже исчерпал свою удачу дважды на играх. — Но зачем тогда?! — мой голос дрогнул. — Он мог бы остаться! Его никто бы не осудил. Его бы поняли. Койн бы… — Убрала его, — перебил меня Бити глухо. — Или сломала еще больше. Ты говоришь, что хочешь правды. Ладно. Я расскажу. Только имей в виду: после этой правды назад не вернуться. Я кивнула, и он продолжил. Взгляд его стал тяжёлым, будто он смотрел не на меня, а сквозь меня в прошлое. — Койн не терпит хаоса, а Финник, он не поддавался контролю. Так же, как и Китнисс. Он слишком много знал. О проституции в Капитолии, о клиентах, о сделках, о Сноу. Плутарх однажды проговорился, что если кто и может поставить под угрозу постреволюционный порядок. то это не Сноу и не повстанцы. Это победители. В частности, Китнисс, Джоанна и Финник. Финник — потому что он слишком человечный, а человечность может мешать строить новые режимы. Я застыла. Слова у меня застряли в горле. — Я хочу сказать, что его отправили туда не потому, что он был хоть как-то нужен отряду, и не просто потому, что он был слишком неудобен тут. У Койн был план. Ей надо было не просто устранить Финника. Он тоже был для неё символом. Герой Капитолия, выживший раб, любимец народа, женатый на девушке с травмой — он воплощал настоящую революцию. Человеческую. Такую, которая могла пойти не по её сценарию. Плутарх и я создавали образы: Китнисс — Сойка, глава восстания. Пит — реабилитированный мученик. А Финник… Он был как стихийное бедствие, его некуда было пристроить. Мешало и то, что его в целом тяжело контролировать — тебе ли не знать про его импульсивность. Койн боялась, что он может стать её соперником рано или поздно. С такими связями Финник мог бы себе позволить высокую позицию в новом Панеме. Койн не могла этого допустить, — сказал Бити и глянул на меня из-под своих очков. Я нахмурилась. Впервые я начала видеть не просто жестокую женщину в лице Койн, а стратегию — холодную и цепкую, как капкан, заготовленный всем победителям. Она устроила нам очередные игры, тут, в 13-м, а победителем стал бы тот, кто менее всего претендовал на что-либо значимое после революции. Кто подходил на эту роль несложно догадаться: Бити. Поэтому она держала его всё это время при себе, выжимала из его мозгов все соки, изучала, пыталась приручить. Бити ведь не то что мы — дикие и неуравновешенные. — Так зачем тогда было посылать его в Капитолий? Почему просто не отравить? Или не подставить? Как это делал Сноу? Ведь суть та же! Бити криво усмехнулся: — Потому что она хитрая. Она понимала, что смерть Финника, если правильно подать, сыграет ей на руку. Трагедия вдохновляет толпу. Финник пал как герой. Его можно воспеть, поставить на постер, превратить в жертву режима и она это сделала. Под его именем теперь идут марши. Под его смертью новые рекруты. Его превратили в легенду прежде, чем он мог сказать что-то неудобное. — Это безумие — думать, что кто-то из нас захочет стать политиком или кем-то ещё после такого. Она ненормальная, — говорю я. — Согласен. Но так ли необоснованны её страхи? Ведь, Селин, ты тоже не ноль без палочки. Ты происходишь из богатой семьи, близкой к мэру 4-го Дистрикта. Тебя воспитывали стать женой будущего мэра. Ты знаешь многое, чего не знают другие, и… — Бити не договорил, так как я его перебила. — И Финник был моим лучшим другом. А его смерть должна была задеть меня до такой степени, чтобы не дать мне нормально жить и заставить закрыться ото всех навсегда, — закончила я. Бити медленно кивнул, не споря. — Именно. Твоя боль — её страховка. Если ты сломлена — ты не опасна. Если ты молчишь — она может говорить за тебя. Плакаты, речи, траурные церемонии, всё, что нужно, чтобы управлять толпой. Ты — часть спектакля, Селин. Я сжала кулаки. Сердце грохотало в груди, будто пытаясь прорваться наружу. Я чувствовала такую ненависть к Койн, что мне было тяжело усидеть на месте, хотелось что-то сломать, кому-то вдарить. — А если я не хочу быть частью спектакля? Если я хочу говорить сама? — сквозь зубы процедила я. Бити посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. — Тогда тебе нужно быть осторожной. Очень. Она может не убить тебя, по крайней мере сразу, но, осознав, что смерть Финника не сработала так, как должна была, она начнёт думать о том, как убрать тебя иначе. Через людей, через обстоятельства, через чувство вины, через твои страхи. Путей для этого много. А если ты дашь ей шанс — она превратит тебя в тень самой себя, как Пита, чтобы удобно было управлять. — Нет, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я не дам ей сделать из смерти Финника оружие. — Тогда тебе придётся притворяться, Селин, — прошептал Бити и многозначительно на меня посмотрел, намекая на мой опыт в Капитолии. — Делать вид, что ты под контролем. Прятать гнев, прятать боль, копить силы и найти, кому можно доверять. Потому что одна ты не справишься. Я кивнула. У меня не было слёз, чтобы плакать — больше не было. Внутри впервые за долгие часы появилось что-то другое. Не пустота. Не отчаяние. Огонёк. Маленький, но яркий. И он был не местью, он был памятью. Памятью о павшем друге, желанием спасти хотя бы то, что от него осталось, не дать никому воспользоваться ситуацией. — Я могу доверять тебе, Бити? — спросила я. Он медленно кивнул, голос его стал сухим, почти деловым: — Я всегда был рядом. Не думай, что я не заметил то, как ты высказываешься и какие мысли водятся в твоей голове. У нас намного больше общего, чем ты думаешь, Селин, — ответил изобретатель. Когда я наконец собралась с духом и вышла из своих апартаментов был поздний день. Первым делом я посчитала своим долгом зайти к Энни. Я не ожидала, что она будет одна и не прогадала: из апартаментов доносились слабые голоса. Легонько постучав в дверь я отворила её и зашла внутрь. — Селин! — воскликнули несколько голосов. Элис подбежала ко мне и захлопнула за мной дверь, наверное, чтобы я точно не ушла. Микель и Джоанна стояли слева, Энни сидела на кровати справа. Говорить я не пробовала с самого ухода Бити, поэтому мне вдруг стало тяжело под пристальными взглядами моих друзей. — Селин, не молчи! Что стряслось? Никто ничего не говорит, Койн тоже молчит как партизан. Что происходит? — спросила Джоанна. Я вздохнула и поняла, что не могу выдавить ни слова. Пришлось перевести дух и закрыть рот, так ничего и не сказав. — Селин, — нерешительно позвала меня Элис. — Кто-то умер? Я обернулась на неё. В глазах у меня предательски защипали слёзы. — Кто? — спросила Элис, уже зная ответ. — Финник? Я молча перевела взгляд на остальных. — Вот чёрт, — ругнулась Джоанна и закрыла лицо руками. — Это правда? — тихим голосом спросила Энни. Я кивнула. — Ты уверена? Ты точно уверена? — спросила она и я увидела ту же самую надежду в её глазах, какую видела в своих пару дней назад. — Да, — сипло ответила я. — Я сама видела. Вовремя попала в штаб, все как раз наблюдали за группой Китнисс через скрытые камеры Капитолия. Глаза Энни наполнились слезами. — Как это случилось? — спросила она дрожащим голосом. — Переродки. Сноу напустил их на Китнисс. Они постоянно шипели, повторяли её имя, — еле выдавливаю я. — Финник помог спастись остальным, но сам… В общем, у него не получилось выбраться. Китнисс исполнила его последнюю просьбу, она пожертвовала голографом, взорвала всю канализацию, чтобы он… Чтоб всё закончилось быстро, — говорю я. Энни молча смотрит на меня, слёзы текут по её щекам, а мне даже утешить её нечем. — Селин, у нас тоже есть новости, — тихо сказал Микель. Я молча повернулась к нему. — Капитолий взяли сегодня, — начал он и с опаской перевёл глаза на Элис. — Наш план почти сработал, — дополнила она. — Какой план? — не сразу поняла я. — Мы же хотели помешать Койн взорвать капитолийцев, помнишь, — очень тихо сказала Элис мне на ухо. — Ах, это, — вспомнила я. Все эти планы теперь казались мне событиями из давно прошедшего сна. — В общем, у нас почти получилось, но Койн оказалась умнее. У неё были припасены пара поанолетов за пределами 13-го Дистрикта с таким же оборудованием, — сказал Микель. — Что? — удивлённо спросила я. — Она отправила их. Капитолийцев разбомбили на площади, прямо перед дворцом Сноу, — объяснила Элис. — Я уверен, что мы спасли множество жизней, но тем, кто был прямо перед дворцом, очень не повезло, — с грустью сказал Микель. — Их разбомбили? — переспросила я. — Да. Плутарх сообщил нам всем сегодня утром, — ответил Микель. — Плутарх? — повысив голос спросила я. — Что сказал Плутарх? — Только то, что Капитолий наш и что главную улицу разбомбили, — примирительно подняв руки вверх сказал Микель. — Селин, никто ничего не смог сделать… — начала Элис, но я не стала её слушать. Я снова встретилась глазами с Энни. Кажется, она ни слова не поняла из того, что было сказано. На её лице была такая искренняя печаль, что мне стало невыносимо. Кто-то должен ответить за это. Надо кого-то обвинить. Раз Койн не вариант и перед ней нужно пресмыкаться, то остаётся другой человек. Я круто разворачиваюсь и выхожу из комнаты. Ноги несут меня прямо к штабу Плутарха. Я вспоминаю слова Бити о том, что месть ничего не исправит, а злость только усугубит ситуацию, но не могу сдержаться. Я распахиваю двери и буквально влетаю в комнату, уставленную компьютерами и прочим оборудованием. Работники Плутарха оборачиваются на меня, сам он стоит посередине комнаты. — Все вон, живо! — кричу я. Работники молча переводят взгляд на Плутарха, тот лишь слабо машет рукой — идите, мол. Пока вся команда выходит наружу, Плутарх присаживается на одно из кресел и предлагает присесть мне. Я молча сажусь не потому что хочу быть вежливой, а потому что голодовка даёт о себе знать, ноги меня совсем не держат. — Это вы во всём виноваты! — цежу я сквозь зубы. — Я не отрицаю, — говорит Плутарх, тяжело вздохнув. — Как вы можете себя терпеть? — спрашиваю я. — Как вы можете выносить себя после всего, что сделали? После всех жизней, которые загубили? После всех обещаний, которые не сдержали? — Мисс Эванс, я правда старался как мог, но не всегда всё выходит так, как мы хотим. Вы сами сказали, что Финника невозможно было удержать, — устало сказал Плутарх. — Уже не важно, чего хотел Финник. Вы, Плутарх, всё это время играли не по правилам. Вы обманывали меня, недоговаривали многое, вертели мной как хотели, а в итоге я от вас ничего не получила. Абсолютно ничего, — говорю я. — Но вы же всё ещё живы, — подняв брови сказал Плутарх. — Я ни за что не поверю, что вы пытались спасти мне жизнь, — говорю я усмехнувшись. — А зря, мисс Эванс. Я ведь говорил вам намного больше, чем вам было положено знать и утаивал лишь то, что могло навредить вам так или иначе, — сказал Плутарх. В глубине Души я понимала, что, возможно, он и не врёт, но мне было плевать. Плутарх должен ответить за всё, что случилось. — Думаете, Койн просто так проглядела вашу выходку с планолетами? — спросил он. — Какую выходку? — подняв брови спросила я. — Ту самую. Нам пришлось очень постараться, чтобы убедить её в том, что в повреждённом отсеке случился пожар и всё оборудование сгорело. Жаль, что ваш план провалился и не удалось уничтожить все планолеты, — со вздохом сказал Плутарх. — А вам-то какое дело? — спрашиваю я. — Вы были причастны к планированию бомбардировки. Это ваш план. — Я не отрицаю и этого. Но я ни за что не стал бы посылать планолеты с нашими работниками на помощь раненым капитолийцам, чтобы потом и их разбомбить. Это была идея Койн, — отвечает Плутарх. — Что? — резко спрашиваю я. — Не волнуйтесь, ваша подруга выжила, — говорит мне Плутарх, но я понимаю, что он чего-то не договаривает. — Какая подруга? — спрашиваю я. Внутри меня снова поднимается волнение. — Талия, верно? Вы хорошо знакомы, я часто видел вас вместе, — говорит Плутарх. — Вы послали Талию в Капитолий? — в недоумении спросила я. — Зачем? — Это был план Койн. Для того чтобы всё выглядело максимально правдоподобно, чтобы люди поверили, что бомбит их Сноу, мы должны были понести потери. На это и рассчитывала Койн, когда ударила второй волной по набежавшим спасать раненых медикам из 13-го, — со вздохом говорит Плутарх и, зажмурившись, трёт свои виски. — К сожалению, не всем так повезло, как вашей подруге… — Вы о чём? — спрашиваю я ожидая подвох. — А вы не знаете? Мисс Эванс, Китнисс потеряла сестру в той второй бомбардировке, — сообщил Плутарх. Я шумно выдохнула, лицо моё вытянулось от удивления. — Думаете, я на такое пошёл бы? Я признаю, что не выше манипуляций и использования людей как ресурса для достижения целей, но убивать Прим в мои планы не входило, это было сделано исключительно для того, чтобы добить Китнисс, — сказал Плутарх. — Точно так же, как смерть Финника должна была повлиять на меня, — тихо сказала я. Плутарх опустил голову. — Мы все заплатили свою цену, каждый по-своему. Повстанческая война не знает невинных. И всё же некоторые ошибки невозможно простить ни другим, ни себе, — устало сказал он. Я сжала кулаки. — Значит, вы знали и об этом. Что Койн пойдёт на такое. И вы опять ничего не сделали, — дрожащим от злости голосом говорю я. — Вы думаете мне было просто? Смотреть, как всё повторяется? Как под новыми лозунгами строится всё тот же режим? Если бы я выступил против решений Койн, у меня не было бы шанса изменить хоть что-то. Я играл в долгую игру, мисс Эванс, и она ещё не окончена, — тихо сказал Плутарх. Я отвернулась. Во мне кипел гнев. Плутарх говорил красиво, он это умеет, но слишком много уже было сказано и слишком мало сделано. — Значит, вы позволили ей умереть. Позволили Прим попасть под бомбы, маленькой, невинной девочке, — прошептала я. — А теперь хотите, чтобы я поверила, будто вы пытались что-то изменить? — Нет, — покачал он головой. — Я не прошу прощения и не ищу вашего понимания. Я лишь хочу, чтобы вы знали: игра ещё не окончена и ещё можно спасти то, что осталось. Вы, Энни, Джоанна, Элис, Бити, Хеймитч и Пит, у вас всё ещё есть шанс. — Я так не думаю, — усмехнувшись, сказала я вспомнив слова Бити. — Мисс Эванс, вы помните свой разговор с Китнисс? Помните её опасения по поводу режима Койн? Не списывайте себя со счетов так быстро, всё ещё может обернуться весьма удачно для нас, — сказал Плутарх. — Ах да, очередная манипуляция, — говорю я. — Уверяю вас, я сделаю всё, чтобы вы и Энни попали в 4-й Дистрикт целыми и невредимыми, — обещает Плутарх. — Знаете что, мистер Хевенсби, я сыта вашими увещеваниями по горло. Дайте нам уйти прямо сейчас, — говорю я. — Не могу. Койн вас не отпустит, — со вздохом говорит Плутарх. — Как это? — снова удивилась я. — Капитолий наш, война закончилась, что ещё ей от нас надо? Я не хочу больше тут оставаться. Не хочу быть частью всего этого. — Впереди ещё казнь Сноу, — пожал плечами Плутарх, — и вы должны присутствовать на ней. А ещё она хочет провести собрание всех победителей. Говорит, у неё есть идея, которую она хотела бы обсудить со всеми вами. — Что за идея? — спрашиваю я сузив глаза. Плутарх молча посмотрел на меня, будто заранее зная, что моя реакция ему не понравится. — Кажется, мадам президент хочет провести символические Голодные игры, — медленно сказал он. Я молча подняла брови. Мне стало смешно. — Что, простите? — переспросила я с усмешкой. — Идея не моя, — попытался оправдаться Плутарх. — Да вас послушать, так все идеи не ваши, — говорю я. — Не волнуйтесь, мисс Эванс. До этого не дойдёт, — просто ответил Плутарх. — Думаете не дойдёт? — спросила я. — Я не думаю, что Койн доживёт до этих игр, — снова пожал плечами Плутарх. — Китнисс, — понимающе кивнула я. — Вы надеетесь, что она устранит Койн до того, как та сможет осуществить свои планы. — Я не надеюсь, мисс Эванс. Так и будет. Возможно, я просчитался в некоторых моментах, где-то недооценил, где-то переоценил определённых людей, но тут вы можете быть уверены: Китнисс не подведёт, — говорит Плутарх. Его деловой тон снова пробудил во мне злость. Как можно так спокойно говорить о чьей-то смерти? Даже если это смерть Койн.  — Вы ничем не лучше остальных, — злобно шепчу я. — Не тешьте себя пустыми надеждами о том, что вы когда-нибудь искупите свою вину перед теми людьми, на которых повлияли ваши поступки. — Я и не надеюсь, — грустно ответил Плутарх не смотря мне в глаза. Я встала с кресла. Плутарх тоже поднялся. — Мы останемся, но только ради казни Сноу. Потом вы отпустите нас в 4-й Дистрикт, — говорю я выходя из комнаты. — Как скажете, — тихо отвечает мне Плутарх. Проходит пара недель, прежде чем начинает происходить что-то интересное. Нас перевозят в Капитолий и поселяют, к нашему разочарованию, в Тренировочном центре — там же, где мы жили перед каждыми Голодными играми. Большинство дней я провожу гуляя по разрушенному городу и это напоминает мне мои собственные Игры. Разрушенные дома, пустые улицы, вокруг ни одного жителя, всех эвакуировали. Китнисс всё ещё не пришла в себя до конца и мы ждём её выздоровления, чтобы после суда, где Сноу, конечно же, объявят виновным во всех его злодеяниях, она смогла исполнить свою финальную миссию — пристрелить его. Койн я не видела уже очень давно, с самого приезда в Капитолий. Нас пару раз выводили на улицу, поснимать ролики, но из меня лишний раз и слова не вытянешь, а Энни слишком нестабильна и сильно расстраивается каждый раз, когда кто-то заставляет её говорить о всём произошедшем, так что главными героями всех интервью становятся Джоанна и Элис. Микель отправился на какие-то работы вместе с Бити, а Хеймитч и вовсе куда-то пропал. По-настоящему мне не хватало компании изобретателя, так как поговорить по душам я могла только с ним. С Энни я старалась не затрагивать никаких болезненных тем и ограждала её от любых поползновений это сделать от других. Меня тоже морально потрепало всё произошедшее, но местами мне все же приходилось подыгрывать. Несколько раз меня отводили к врачам, так как иной раз я предпочитала не разговаривать ни с кем и перестала реагировать на какие-либо события. В конце концов это начало пугать своим поведением близкий к нам персонал. Врачи сказали, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство и что мне нужно время, чтобы прийти в себя. Мне прописали какие-то таблетки, посоветовали отвлечься на какие-либо занятия, но всё, чем я себя могла занять это шатание по городу, в безопасной местности, и Тренировочному центру, точно так же, как я шаталась ранее по коридорам 13-го Дистрикта. Как-то, гуляя по Тренировочному центру, я забрела на нижний уровень, а оттуда, по до боли теперь знакомым проходам, добралась до комнаты для менторов. Двери везде были открыты: некоторые выбиты, другие заклинило. Я зашла в отсек для отдыха и сердце моё сжалось от воспоминаний. Сколько раз мы с Финником сидели в этой комнате, ожидая новостей о наших трибутах, сколько всего мы пережили в этих стенах. Тут мой взгляд упал на горшок с пожухлым растением. Не долго думая я подошла поближе и заглянула внутрь. Через потрескавшуюся чёрную землю что-то слабо поблёскивало. Я протянула руку и, поворошив землю, наткнулась на цепочку. Потянув за неё, я достала своё ожерелье с жемчужиной и маленькой серебряной ракушкой, которую подарил мне брат перед моим отъездом на Квартальную бойню. Как же давно это было, сколько всего произошло с тех пор. На мои глаза снова навернулись слёзы. Кто-то кашлянул сзади меня. Я обернулась. Снова Плутарх. — Мисс Эванс, не ожидал вас тут встретить, — примирительно начал он. — Как вы? Я молча покосилась на него. Не дождавшись ответа Плутарх снова прочистил горло и сказал: — Вы, наверное, не в курсе: сегодня состоялся суд над бывшим президентом Сноу. Его признали виновным. Я тупо уставилась на Плутарха. Для меня эта новость особо ничего не значила. Всё, чего я хотела с тех пор, как нас привезли в столицу — это уехать из неё как можно скорее. — Китнисс уже лучше, поэтому на этой неделе состоится казнь, — добавил Плутарх и выжидающе на меня посмотрел, будто ожидая, что я хоть как-то отреагирую. Увы, я продолжала смотреть на него немигающим, ничего не выражающим взглядом. — Я так полагаю, вы должны быть рады, вы сможете вернуться домой. Я попытался связаться с 4-м Дистриктом по поводу ваших родителей и брата, но все данные у них перемешались, они не знают, кто где на данный момент. Похоже, вам придётся их поискать, — добавил Плутарх, чтобы не затягивать тишину. Значит, он так сильно уверен в том, что Китнисс сыграет по его правилам, что уже планирует моё возвращение домой. Вот значит как. Я посмотрела прямо в голубо-серые глаза Плутарха. Ничего, кроме предвкушения, я в них не увидела и от этого мне стало тошно. Атмосфера комнаты давила, призраки прошлого так и нависали надо мной, напоминая о каждом происшествии случившемся здесь. Сжав ожерелье в кулаке я молча прошла мимо Плутарха и вышла из ненавистной комнаты.  Больше я её никогда не видела. Оставшееся время я провожу в пустых комнатах апартаментов на четвёртом этаже. Энни часто уходит к Элис и Джоанне, поэтому мне остаётся лишь слоняться по комнатам в полном одиночестве. Я прекрасно понимаю почему Энни тяжело тут оставаться — она думает про Финника. Один единственный раз я позволила себе зайти в комнату, которая раньше принадлежала ему в дни нашего менторства. Пустая, идеально застеленная кровать и аккуратно сложенные костюмы с интервью и колесниц Квартальной бойни чуть не свели меня с ума и больше я в неё не заходила. Через пару дней, как и говорил Плутарх, за нами приходят помощники съёмочной команды 13-го Дистрикта и наряжают в приличную одежду. — Это ещё зачем? — спрашивает Энни, пока её расчёсывает одна из помощниц. — Перед казнью вас хочет видеть президент Койн, — коротко отвечает другой помощник. Энни встревоженно переводит на меня взгляд. Я лишь слабо улыбаюсь в ответ. Я не собираюсь портить сюрприз и рассказывать кому-либо, что у Койн на уме и что именно заставит Китнисс положить всем её планам конец.  Для меня команда подготовила белую кофту из мягкого материала и светло-голубые брюки. Узнаю стиль, так наряжал меня Капитолий во время моих публичных выступлений. Увидев ленты разного цвета в арсенале одной из визажисток, я протянула руку и взяла ту, что была голубого цвета. Визажистка удивлённо на меня взглянула. — Можно? — хрипло спросила я. — Конечно, деточка, бери, что захочешь, — со вздохом сказала та и с жалостью посмотрела на меня. Я молча забрала ленту и повязала её себе на хвост. Ну вот. Теперь такое ощущение, будто я собралась давать интервью об одном из своих павших трибутов. Кажется, от чувства дежавю я не отделаюсь до самого конца. Какой умник решил поселить нас здесь? После всех приготовлений нас вывозят во дворец Сноу. Там мы проходим сквозь богато обставленные комнаты. Такой роскоши даже я не видела за всю свою жизнь, а у меня был неплохой опыт. Энни и вовсе глазела по сторонам, будто не верила, что столько всего может умещаться в одной комнате: позолоченные рамы картин, мраморные стены, багровые ковры, бюсты и статуи мужчин и женщин — всё тут будто кричало: «посмотрите, я богач». — Ну и стиль у этого Сноу, — хмыкнула я. — Представляешь, сколько семей можно было бы прокормить продав одну из этих вещиц, — тихо сказала Энни. Я хохотнула в ответ. Вот такими вещами Сноу точно бы не занимался. Нас ведут к большому залу с огромным столом посередине и несколькими стульями. За столом уже собрались Энобария, которую освободили после падения Капитолия, так как её жизнь входила в контракт Китнисс о других победителях схваченных столицей, Бити, Хеймитч и Элис с Джоанной. Не долго думая я села рядом с Бити, Энни устроилась по другую сторону от меня. Вскоре привели Пита. Выглядел он не очень, но вёл себя довольно адекватно. — Как ты? — спросила его Энни. — Сойдёт, — тихо ответил он и улыбнулся своей доброй улыбкой. — Вы как? Соболезную вашей утрате. Тут Пит глянул сначала на Энни, потом на меня. Лёгкая улыбка сползла с моего лица и я уставилась перед собой. — Мы держимся, спасибо, что спросил, — ответила Энни косо глянув на меня. Пит вопросительно поднял брови и кивнул в мою сторону. — О, не обращай внимания, она почти ни с кем не разговаривает, — махнула на меня рукой Джоанна. — Ушла в свои мысли и не вылазит. Врачи говорят, у неё развивается депрессия. Я продолжала молча смотреть в стол, стараясь не замечать на себе пристальных глаз Бити. Скорее всего, он уже знает о смерти Прим, знает, что приложил к этому руку и винит себя  точно так же, как после смерти сына. Наверное, я должна поддержать его, ведь он — единственный, кто вышел ко мне после смерти Финника, но я не могу и слова проронить. В комнату заходит Китнисс и оглядывает нас. — Что происходит? — спрашивает она. — Точно не знаем, — отвечает Хеймитч. — Кажется, встреча оставшихся в живых победителей. Я прекрасно понимаю, зачем нас собрали, но держу всё при себе. Нужно, чтобы новость стала для Китнисс ударом и чем сильнее удар, тем больше она убедится в том, что Койн нужно устранить. — Выжили только мы? — уточняет Китнисс. — Такова цена славы, — замечает Бити. — Нас ненавидели обе стороны. Капитолийцы убивали победителей, которых подозревали в сотрудничестве с мятежниками. Повстанцы уничтожали тех, кого считали союзниками Капитолия. — А она что здесь делает? — рычит Джоанна, глядя на Энобарию. — Она получила неприкосновенность по условиям так называемого Договора Сойки, — отвечает Койн входя в комнату. — Китнисс Эвердин согласилась поддержать повстанцев в обмен на гарантии безопасности для пленных победителей. Она выполнила свою часть соглашения и мы поступим так же. Энобария злорадно улыбается Джоанне. — Смейся, смейся, — бурчит Джоанна. — Мы всё равно тебя убьём. Элис пинает Джоанну под столом. — Что? — грубо спрашивает она свою землячку. Та лишь выразительно мотнула головой. — Китнисс, садись, пожалуйста, — говорит Койн закрывая дверь. Китнисс садится между Энни и Хеймитчем. — Я пригласила вас сюда, чтобы уладить один вопрос. Сегодня мы казним Сноу. За последние недели сотни подручных Сноу, угнетавших население Панема, также предстали перед судом и теперь ждут казни. Однако жители Дистриктов считают, что это слишком малая плата за их страдания. Более того, многие требуют уничтожить всех граждан Капитолия, но мы не можем на такое пойти, ведь подобная мера поставит под угрозу выживание нас как вида, — начала президент. Я выжидающе уставилась на Койн. Она вот-вот вынесет себе смертный приговор и даже не подозревает об этом. Нужно признать, что Плутарх в данном деле постарался на славу. — Мы предложили альтернативный вариант, но, не сумев прийти к единому решению, согласились, что это должны сделать победители. План утверждается большинством голосов, воздержаться от голосования нельзя. Предложение заключается в следующем: вместо того чтобы уничтожить всё население Капитолия, мы устроим последние, символические Голодные игры, в которых будут участвовать люди, напрямую связанные с бывшими властителями, говорит она.  Мы все поворачиваемся к Койн. — Что? — спрашивает Джоанна, её брови взлетают вверх. Элис хохотнула и весело оглядела всех нас. Бити молча перевёл взгляд на Хеймитча, затем на меня. Энни тоже удивлённо посмотрела в мою сторону, но я продолжала сверлить взглядом Койн. — Мы устроим ещё одни Голодные игры, в которых примут участие дети Капитолия, — отвечает Койн. — Вы шутите? — воскликнул Пит, будто не веря своим ушам. — Нет. И если мы в самом деле проведём игры, все будут знать, что это сделано с вашего одобрения. Однако результаты голосования мы сохраним в тайне, ради вашей же безопасности, — говорит Койн. — Это придумал Плутарх? — спрашивает Хеймитч, ничего не понимая и я осознаю, что распорядитель был прав, когда говорил, что я знаю намного больше, чем остальные его союзники. С чего бы это ему доверять мне? Это очередная загадка для меня? Меня уже тошнит от подобных загадок. — Нет, это моя идея, — отвечает Койн. — Нам нужно уравновесить жажду мести и число жертв. Можете приступать к голосованию. Мы с Бити переглянулись на слове «месть». — Нет! — восклицает Пит. — Я, конечно, против! Нельзя устраивать ещё одни игры! — Почему бы и нет? — встревает вошедшая во вкус Джоанна. — Так будет справедливо. У Сноу даже внучка есть. Я голосую «за». — И я тоже, — говорит Энобария безразличным тоном. — Пусть узнают, каково пришлось нам. — Именно из-за этого мы и подняли восстание! Помните? — Пит отчаянно обводит нас взглядом. — Неужели все, кто погиб за новый мир, погибли зря? Лишь для того, чтобы мы снова начали всё сначала? — Мы не начинаем сначала. Мы платим им той же монетой. Я согласна с Энобарией, — отвечает ему Элис. — Пусть поймут, каково было нам, когда нас заставляли участвовать во всех этих зверствах. — Энни? — Пит в отчаянии переводит взгляд на мою подругу. — Я, как и Пит, голосую «против», — говорит она. — И если бы Финник был здесь, он поступил бы так же. От произнесённого имени меня бросает в дрожь. — Но его здесь нет. Его убили переродки Сноу, — беспощадно напоминает ей Джоанна. — Нет, — говорит Бити. — Это создаст плохой прецедент. Нельзя считать всех остальных врагами. Сейчас главное — единство, иначе нам не выжить. Я против. — Селин? — максимально вежливо обращается ко мне Койн. Кажется, она заметила мой сверлящий взгляд и теперь думает, не хлопнуть ли меня здесь и сейчас, пока при ней всего лишь пара свидетелей. — Нет, — отвечаю я угрюмо, смотря Койн прямо в Душу. Койн лишь слегка качнула головой в знак того, что она меня услышала. — Остались Китнисс и Хеймитч, — напоминает она. Я оглядела зал. Вот они мы — победители войны. Сидим за одним столом, решаем участь ни в чём не повинных детей. Вот так всё просто: кто-то голосует «за», кто-то «против». В два счёта определяется судьба народа. Понятно, почему многие не могут устоять перед такой властью, подобные перспективы прельстили бы любого. Наверное, поэтому многие в итоге оступаются: теряют изначальный ориентир, отвлекаясь на личные желания и взгляды. Китнисс некоторое время смотрит на Койн, а затем… — Я голосую «за», ради Прим, — говорит она. Элис довольно кивает. Я же пристально наблюдаю за победителями 12-го. Пит выглядит разочарованным, Китнисс будто где-то летает, а Хеймитч, как всегда, что-то анализирует у себя в мозгу. Теперь слово за ним и он прекрасно понимает, чего это может стоить. — Хеймитч, твой голос решающий, — напоминает ему Койн. Пит приходит в ярость, выдаёт целую тираду о том, как по-зверски всё это выглядит со стороны, и приводит дюжину пунктов объясняющих, почему нам не стоит снова браться за игры. Хеймитч же хмуро смотрит на Китнисс, будто пытается прочесть её мысли. — Я поддерживаю Сойку, — говорит он наконец. Пит отчаянно вскидывает руки, Энни растерянно смотрит на всех по очереди. — Отлично. Решение принято, — говорит Койн. — А теперь нам пора. Казнь состоится совсем скоро. Китнисс подходит к Койн и протягивает ей розу, принесённую с собой. Что-то говорит. Койн утвердительно ей отвечает. Глаза у Китнисс стеклянные, будто она действует на автопилоте и я прекрасно понимаю по какому маршруту она настроена. — Ты знала об этом? — слышу голос рядом с собой. Бити наклонился ко мне и пристально смотрит в глаза. Я молча мотаю головой, но изобретатель лишь глядит на меня из-под своих очков. — Сейчас не время это обсуждать, — выдавливаю я из себя. Бити удовлетворённо кивает и отстраняется. К нам забегают люди из съёмочной команды, суетятся с нашими причёсками и нарядами. Я молча терплю все эти издевательства, а затем нас ведут на переполненную площадь. Несмотря на то, что места уже нет, люди продолжают стекаться к центру. Я вспоминаю, как проезжала тут на колеснице шесть лет назад. Рядом со мной стоял Уилл. Мы тогда и представить себе не могли, что я окажусь тут спустя несколько лет по такому случаю. Мы распределяемся посередине площади: справа — Хеймитч, Пит, Джоанна и Элис. Слева — я, Энни, Бити и Энобария. Китнисс становится посередине с луком в руках. Когда на площадь выводят Сноу публика взрывается криками. Я молча оглядываю сбежавшийся народ. Люди, повстанцы, бедняки из Дистриктов, победители войны, кричат и свистят на бывшего президента и это напоминает мне кое-что. Точно так же оглушающе орала толпа Капитолийцев, когда мой поезд привёз меня на игры, только их возгласы были более позитивными, но не менее безумными. Скоро на площади стало так шумно, что у меня зазвенело в ушах. Охрана приковывает Сноу к столбу, но это ни к чему, бежать ему некуда. Китнисс достаёт стрелу и прицеливается в Сноу. Я смотрю наверх и вижу Плутарха стоящего вдалеке от Койн, в тени занавесок, так, чтобы его не было видно всем собравшимся внизу. Он тоже смотрит на Китнисс, на лице его глубочайшее предвкушение. Вот он, час его победы.  Конец игры. Я снова смотрю на Китнисс, на стрелу, а затем, секундой раньше, чем это происходит, устремляю взгляд на Койн. Стрела летит вверх, намного выше столба Сноу и попадает Койн прямо в сердце. Рядом со мной ахает Энни и прижимает руки ко рту. Элис начинает истерически смеяться рядом с Джоанной, которая так и осталась стоять с открытым от удивления ртом. Бити спокойно смотрит то на Китнисс, то на Койн. Судя по реакции, он догадался, что к чему, за секунду до случившегося. Хеймитч угрюмо смотрит на меня. Я отвечаю ему таким же взглядом. Снова смотрю на Плутарха стоящего наверху. У того на губах играет лёгкая улыбка, я замечаю его хитрый взгляд, устремлённый на сбежавшихся к телу Койн солдат. Сноу начинает хохотать, ещё более безумно и истерично, чем Элис. Смеяться ему остаётся недолго: почти сразу он сгибается пополам и из его рта фонтаном хлещет кровь. К Китнисс подбегают люди в серой форме. Она бормочет что-то себе под нос и тянется к своему плечу, где я замечаю маленький кармашек. Отравиться решила. Пит подбегает к ней как раз вовремя, чтобы не дать этого сделать и вместо капсулы её зубы впиваются в его руку. Момент утерян. — Отпусти! — рычит Китнисс. — Не могу, — отвечает Пит. Их реплика эхом проносится у меня в голове. Толпа сходит с ума и кидается на Сноу, он исчезает под их натиском. Я поворачиваюсь к Энни, та стоит замерев, наблюдает за вознёй народа со Сноу. Нельзя ей на такое смотреть, потом кошмаров не оберёшься. Я хватаю Энни за руку, поворачиваю и увожу прочь с площади. Народ перед нами расступается, создавая живой коридор, и мы скрываемся из виду.