Драконий жемчуг

Витя понял, что у него не всё в порядке, когда медсестры начали фотографироваться с его манту.

NN

      В последний день бизнес-конференции наша делегация решила посетить горячие источники.       Ну как, решила… Дате-сан, представитель японской стороны предложил, а мой босс, всегда тащившийся от гейше-самурайского колорита, тут же согласился. Ну как, делегация… В последний момент почти все нашли сто и одну вескую причину отказаться от поездки, и на источники с нашей стороны потащились мы вдвоём. Мне найти причину не позволила совесть — не смотря на свою любовь к Японии, босс на местном наречии знал всего пару слов из разряда «здравствуйте-спасибо-пожалуйста» и без переводчика в компании Дате-сана ему делать было нечего.       Последние дни мая были хоть и тёплыми, но по-осеннему хмурыми и сырыми. В Японии наступал сезон дождей, и меня очень радовало, что уже завтра мы дружно погрузимся на борт самолёта и улетим в наше родное клубнично-шашлычное, жаркое лето….       С мамой мы созванивались вчера, последние погодно-огородные новости она мне расписала, так что завтрашнего отрыва шасси от взлётной полосы Нариты я ждала едва ли не так же, как Новый год в сопливом детстве… А пока приходилось лезть в гору по узким, каменистым ступеням, молиться всем богам — и родному, и местечковым — чтобы нас вот прямо тут не накрыло тропическим ливнем, который ещё с утра пророчили по местному ТВ, и мысленно сокрушаться о том, как тяжела и неказиста жизнь переводчика-япониста.       Эх, говорила мне мама, поступай на учителя начальных классов… — Серова, ты там жива? — прохрипел снизу мой босс, судя по тональности — на последнем издыхании. — Жива, Сергей Николаевич. Надеюсь, Вы тоже, — на автомате бодро откликнулась я, выныривая из собственных безрадостных мыслей. После чего вежливо окликнула нашего провожатого: — Дате-сан, подскажите, пожалуйста, сколько примерно осталось до онсена?       Японец остановился, поджидая, и послал мне искристую, как бокал шампанского, улыбку: — Ещё пара минут и мы на месте. Устали? — Утренний прогноз погоды обещал ливень. Не хотелось бы пережидать его под деревьями, — я тоже остановилась и задумчиво посмотрела на маленького, позеленевшего от времени и влаги Дзизо, притаившегося с краю тропы среди мелких камешков и густого мха, который наползал на потрескавшийся пьедестал синтоистского божества. Позади слышалось громкое пыхтение и постанывание вперемешку с тихими русскими матюками — мой драгоценный босс стоически преодолевал оставшиеся до нас с Дате-саном ступени.       Обещанная пара минут на деле обернулась всеми двадцатью. Но этот путь мы с японцем проделали плечом к плечу, мило беседуя о местных достопримечательностях и погоде, стараясь не обращать внимания на предсмертные хрипы за спиной.       А погода и окружение нас баловали. Тучи хоть и обложили небо беспросветно, но проливаться на наши головы не спешили. Лес на склоне был по большей части сосновый, светлый, с пушистой подложкой из папоротников и низеньких кустарников. Дышалось на удивление легко. В солнечный день здесь должно быть сказочно красиво…       В очередной раз на пути попалась маленькая статуя Дзизо. Правда, этому покровителю детей и путешественников повезло гораздо меньше, чем встреченному нами ранее — на месте рук, сложенных в молитвенном жесте, был скол, а само тельце нищего монаха покрывала сеть из глубоких трещин, преображая каменную улыбку божка в жуткую ухмылку.       Проследив за моим взглядом, Дате-сан тихонько вздохнул: — Время беспощадно… — Больше похоже на вандалов, — буркнула я. Хотя какие вандалы в Японии? Глупость сморозила. — Почему за ними нет должного ухода? — Раньше на горе было много храмов, но со временем многие оказались заброшенными, — японец пожал плечами. — Сейсмологическая зона. Тут довольно часто потряхивает. Иногда сильно, но местные привыкли. Если заметили, вся тропа в трещинах…       Я согласно кивнула. Старые ступени, и правда, выглядели изрядно потрёпанными. Конечно, это придавало окружению некий флёр винта́жа и загадочности, но если знаешь японское стремление к идеалу, было странно видеть такое запустение вокруг — искрошившийся камень, неприбранные статуэтки божков без полагавшихся им подношений и красных фартучков…       Дате-сан махнул рукой вперёд, приглашая продолжить наш путь, а заодно и разговор: — В древности считалось, что под горой спит дух этих мест, которого загнал туда один из первых монахов, случайно проходивший мимо. Дух был злобным и дрался с местными за эти земли. А монах его усмирил и загнал в вечный сон. Правда, спящий дух тоже доставлял неприятности. Местные верили, когда он ворочается, горы трясутся. Тогда тут стали строить храмы. Чтобы ничего не тревожило покой духа. — И как? Помогло? — заинтересовалась я, усмехаясь про себя. Ну да, не землетрясение, а дух ворочается. И монахи ему колыбельные поют. Сказки, да и только… — Наверное. Храмовый пояс пришёл в негодность уже в наше время. Из пяти осталось только одно действующее святилище, но оно на противоположном склоне. Знал бы, что так заинтересуетесь местными легендами, включил бы его посещение в сегодняшний план отдыха.       Я уверила, что всё это безумно интересно, но всё же не стоит так сильно перекраивать расписание из-за моих хотелок. Пешего незапланированного марша к местечковой святыне мой босс точно не выдержит, нам бы до онсена добраться поскорее…       По прибытии к месту назначения Дате-сан взял в оборот свекольно-румяного Сергея Николаевича, помог тому, довольному и повеселевшему, нарядиться в хлопковую юкату и утянул за синюю шторку, которая сообщала всем жаждущим омовения, что сейчас «мужские» часы для посещения купели. Я помахала им вслед ручкой и немного выдохнула — у меня образовалась пара часов свободного времени, чтобы в тишине и спокойствии насладиться зелёным чаем, посозерцать, сидя на галерее, местные красоты природы, а потом погреть подмёрзшие пятки в маленькой, специально для этого и предназначенной, купели, попутно сварив себе онсен тамаго.       После наша троица воссоединилась в одной из комнат за низким лаковым столиком, заставленным таким количеством блюд и разносолов, что я засомневалась, что мы сможем самостоятельно, не вызывая эвакуатор, спуститься обратно в город. А когда в меню появились две пузатые бутылки саке, мои сомнения превратились в уверенность — катиться кое-кому вниз с горы, подпрыгивая на кочках, это точно.       А ещё всем хорошо известно: где две, там и третья. Японская традиция быстро превратилась в русскую, а языковой барьер стёрся до невидимой грани, и моё присутствие стало не таким уж и необходимым. Так что вечернее время я встретила в гордом одиночестве в уличной купальне, сидя по плечи в тёплой водичке и блаженно прикрыв глазки.       Мысли в голове текли вяло; лёгкий парок, исходящий от водной поверхности, распаривал щёки; мерный плеск убаюкивал, а лёгкие волны легонько оглаживали кожу, вгоняя в сонный транс…       Погодите… Волны?       Я резко распахнула глаза и огляделась. В купальне, и правда, происходило что-то странное. Вода вокруг всё сильнее шла волнами и с такой силой плескалась в борта из природного камня, словно хотела перепрыгнуть их. Мягкий и рассеянный свет дёрнулся и заметался над бушующей водой — это пошли в пляс гирлянды из фонариков, что были развешаны с двух сторон купели. Не смотря на тепло источника, меня по позвоночнику продрал холодный озноб. Сидеть в горах во время землетрясения — это что-то из списка экстремала, но никак не моего!       Сдавленный мышиный писк ужаса и отчаяния вряд ли мог привлечь чьё-то внимание. Да и времени сидеть и голосить о спасении не было. Надо выбираться как-то самой.       Секунда, чтобы вскочить на ноги.       Две, чтобы, преодолевая сопротивление, ринуться к деревянной лесенке, ведущей из купели на дощатую галерею. Вода вокруг бёдер бурлила так, как будто огромный чёрт решил вскипятить в своём чане пару грешников.       На какой-то там секунде я поскользнулась на мокрой ступени и ухнула вниз головой в этот бурлящий и бултыхающийся чёртов чан, даже не успев как следует испугаться.       А дальше были темнота и тишина.

* * *

      Интересно, как чувствовала себя Спящая Царевна, когда открыла глаза после страстного лобызания спасателя-Принца? У неё всё так же болело, череп крошился от малейшего вздоха, во рту было сухо и тесно от распухшего языка, а свет резал глаза по живому, без наркоза?..       Я моргнула. Попыталась вдохнуть полной грудью. Больно. Везде — и внутри, и снаружи. Меня же спасли, да?       Над головой точно потолок. Дощатый, с внушительной бахромой паутины, колышущейся от неощутимого сквозняка… Больше там разглядывать было и нечего. Я устало прикрыла веки и прислушалась к себе. Если всё болит, значит голова у меня не отдельно от тела и руки-ноги целы. Уже хорошо. Лежать жёстко и неудобно, но по сравнению с целостностью организма это вообще сущий пустяк… Странная, конечно, больничная палата мне досталась, в городе такого потолка не увидишь, скорее, в каком-нибудь деревенском захолустье, где один врач на семь домов, да и тот ветеринар…       Ещё через пару минут я приноровилась дышать так, чтобы это движение не отдавалось ноющей болью по всей грудной клетке. В голове к этому моменту прояснилось настолько, что я смогла вслушаться в окружающее пространство и… запаниковать. Потому что тишина вокруг стояла гробовая. Ни тебе писка медицинской аппаратуры, ни многоголосого больничного шума за пределами палаты, ни тихих переговоров родственников, стерегущих покой больного… Я вновь распахнула глаза. Всё тот же потолок, всё та же паутина на сквозняке, будь она неладна.       Хотелось бы заорать во всё горло «мама!», но не получилось. Поднакопив силёнок, я насколько возможно скосила глаза сначала влево. Ну, тут у нас фусума. Давно нереставрированная, с пожелтевшей от времени бумагой без всяких рисунков, кое-где уже отстающей от деревянной рамы. Справа оказалось мелкоячеистое окно, сквозь пыльные стёкла которого лился приглушённый дневной свет.       Вновь перевела взгляд на потолок, осмысливая увиденное. Малюсенькая комнатка, лежу на полу. Где это я?       Меня благополучно выловили из купальни и перенесли в номер? Вряд ли. Онсен хоть и старой постройки, но интерьер не в пример богаче. Да и признаки цивилизации там на каждом шагу, а тут, вон, даже лампочки завалящей под потолком не болтается…       Меня транспортировали в храм, о котором рассказывал днём Дате-сан? Так он же с другой стороны горы. Не по воздуху же меня через вершину перекинуло и разложило в этом чулане…       И если я здесь, то где мой драгоценный босс и его японский бизнес-партнёр, так вероломно заманивший нас с Сергеем Николаевичем на этот проклятый горячий источник?!       Вопросы множились, ответов не было. Дневной свет за окном медленно угасал, хотелось пить и поспать, но закрывать глаза было страшно. Тараканы в моей голове никак не могли определиться: бегать с паническими воплями по кругу или с оптимизмом смотреть в светлое будущее. В итоге, то меня колотило от мысли «шеф, всё пропало!», то хотелось петь «я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу».       Чтобы хоть как-то разнообразить ожидание неизвестности, попыталась пошевелить конечностями и немного откинуть тонкое одеяло, которым была спелёната под самый подбородок. Ну как, пошевелить… При первой же попытке хоть немного приподнять правую руку, боль стрельнула так, что глаза на лоб полезли и все мысли — и про пропало, и про солнышко — выбило из головы напрочь. Больше ничем шевелить я не стала. Тараканы в голове смирились и притихли. Чёрт бы с ним, одеялом проклятущим, не жарко и на том спасибо. Обидно, конечно, что двигаться без посторонней помощи в ближайшее время я не смогу, и вдвойне обиднее, что не понятно, придёт эта посторонняя помощь и когда…       Словно в ответ на мои мысли, хлипкая фусума с шорохом отъехала в сторону. Мой взгляд тут же метнулся влево. — Проснулась? Наконец-то! — незнакомая бабуся в застиранном до неопределённого колера кимоно, довольно резво проковыляла в мою сторону и, покряхтывая, уселась на пятки рядом. — Я уж переживать начала… Спишь и спишь. День, второй… Ну, думаю, не жилец. А вот смотри же, очнулась!       С каждым её словом мои глаза становились всё больше и больше. День? Два?! Мам моя, сколько я здесь провалялась-то?! Сухая шершавая ладонь легла на мой лоб, проверяя температуру. — Как ты себя чувствуешь, милая?       Я похлопала глазами, осмысливая вопрос и свои ощущения, а потом, кое-как разлепив сухие губы, выдала сиплым мужицким басом: — Больно. Пить…       Бабуся сочувственно покивала, ловко поковыляла в сторону фусумы, повозилась там и вернулась уже с небольшим подносом, на котором стояла простая глиняная чашка без ручки и шуршало в блистере что-то лекарственное. — Сейчас, сейчас. Потерпи немного, милая. Сейчас попьёшь водички, таблеточку проглотишь и станет совсем хорошо… Водичка свежая, только из колодца набрала… Вот мы тебя сейчас приподнимем. Осторожненько, потихонечку, вот так…       Слова у бабуси с делом не расходились. Воркуя и ловко просунув свою руку мне под плечи, она с виртуозностью бывалой сиделки осторожно и мягко подтолкнула меня вверх, подпирая со спины и помогая принять полусидящее положение. Затёкшее тело поддавалось с трудом, а услужливые тараканы в голове высказали ехидную мысль, что вот так же, наверное, на просторах Арктики российские учёные ворочают в своих экспериментальных целях туши сивучей на лежбищах…       Додумать эту могучую мыслю не успела, потому что меня поджидала вторая засада за сегодняшний день. Волосы, в процессе всех этих телодвижений упавшие мне на глаза, принадлежали явно мне, но были очень светлыми и… нежно-розовыми!       Тараканы в моей голове, как по команде, истерически взвыли. И я вместе с ними. Правда, получилось хриплое воронье карканье, переходящее в непередаваемое бульканье. Бабуся вцепилась мне в плечи мёртвой хваткой, слегка отвела мои волосы в сторону от лица, чтобы не перекрывали обзор, и испуганно запричитала, явно приняв всё на свой счёт: — Прости, прости, милая. Больно сделала, да? Не хотела. Руки уже не те, совсем ничего не чувствуют. Ты потерпи, не плачь. Сейчас лекарство выпьешь и отпустит понемногу… Ничего-ничего. Самое страшное-то уже позади. Очнулась же, уже хорошо. А что болит, это значит живая. Это только у мёртвых ничего не болит…       Пока я дышала, как раскочегаренный паровоз времён Очакова и покорения Крыма, пытаясь справиться то ли с панической атакой, то ли с очередной волной боли, растекающейся от макушки до пяток, моя добровольная сиделка ловко сунула мне в рот пару таблеток и, не давая опомниться, поднесла глиняную кружку к губам. Я жадно глотнула воды. От студёности свело зубы, занемело нёбо, а в язык впились миллионы холодных иголочек, но было так вкусно, что я готова была пить вечность.       В принципе, я была готова сейчас что угодно делать вечность, лишь бы не возвращаться к суровой бледно-розовой реальности на своей голове. Я покосилась на собственные пряди волос, которые маячили сверху и сбоку, притягивая мой взгляд не хуже магнита.       Что это за фигня?! Почему я, жгучая брюнетка, вдруг превратилась в… это?! Кто посмел глумиться над полутрупом, перекрашивая волосы, и зачем?! Или это парик? Тогда зачем его на меня напялили?!..       Мысли путались всё больше, в ушах звенело всё громче. Уже на периферии угасающего сознания промелькнула зыбкая и очень женская мыслишка, что нужно срочно найти зеркало, и почудилось почти невесомое, ласкающее поглаживание по голове от бабуси, которая приговаривала, какая я молодец и ещё про то, что таблетки хорошие, посплю и буду, как новенькая. А потом организм не выдержал всех волнений и благополучно отключился.