bloodxmoney

В Пожар

Ослепляющий неон блядско-красного цвета, цвета ультранасилия, выливался из окон высокого здания. Было ощущение, что время повернулось вспять. Здание, в котором находился «Пожар» , было довольно впечатляющим — это был двухэтажный дворец. Так уж вышло, что последние десятки лет это вековое амстердамское имение по завещанию превратилось в место порока и соблазнов. Всё было роскошным и праздничным. Процедура приёма гостей заведения начинается в вестибюле, оснащённом стойкой ресепшен. Неподалёку находилась гардеробная комната для верхней одежды посетителей. Основным помещением борделя является обеденный зал, точнее их было два — мужской и женский. На верхних этажах располагались комнаты для уединения с красивой девчонкой или мальчишкой; за приличный ценник гости проводили ночь с элитными проститутками. На высоких подиумах, пилонах танцевали изящные, казалось, самые прекрасные женщины этого мира. Они выманивали купюры из карманов богатеньких постояльцев, плавно двигая своими телами в такт живой музыке. Вокруг похотливых эстрад размещались столы, за которыми частенько проводили время туристы и сливки общества. Они играли в блэкджек, пили дорогой алкоголь и поглощали дорогие кушанья. Сейчас женский зал был полон людей. Скоро должно начаться шоу с участием самой аппетитной девушки этого грязного места. На главном подиуме, за стекающим занавесом, зрители чувствовали чьё-то присутствие. Начавшееся живое звучание скрипки, виолончели, флейты, рояля проникает вглубь душ, задевает самые сокровенные струны, расслабляет и настраивает на приятное продолжение вечера. Тень незнакомки подошла поближе к занавесу, чем вызвала бурю эмоций у зала. Красная штора плавно поднималась — и вот публика увидела главную достопримечательность борделя: Анастасию. Цвет её кожи при сиянии свечей и красного неона казался сияющим; красные, длинные, лоснящиеся локоны отливали рубином, глаза светились изумрудным блеском, а алые губы загадочно улыбались. Искусительница была одета в длинную юбку с разрезом до самого бедра, который интригующе оголял резинку чулок, а небольшая грудь была затянута в кружевной корсет. В целом — весьма соблазняющее зрелище. Грациозным движением худых ножек она спускалась по мраморной лестнице к публике. Те, в свою очередь, засмотрелись на сексуального ангела как на картину и притаили дыхание. А после, когда девушка начала элегантно двигать идеальными руками, на неё посыпались овации и завлекающий свист. Их было превеликое множество, но у всех у них было что-то необычайно похожее. Они все вожделели эту красавицу с красными волосами, которая распаляла, заманивала и вытаскивала купюры с крупным ценником из бумажников одним своим взглядом. Блеск и нищета куртизанок скопились в этом Богом забытом месте. Но недолго внимание зрителей привлекала дьяволица с ангельским лицом — в главный зал вошёл парень. Поприветствовав гостей, его глаза пересеклись с Настей, тот хитро улыбнулся девушке в знак приветствия. С подзывающим движением руки за ним оказались высокие, крупные парни, при одном взгляде на которых во рту всё пересыхало от страха, а глаза непроизвольно опускались. Под локти они вели Тушенцова, рот и глаза которого были завязаны во избежание ненужных криков. Кашин что-то шепнул одному из них, и те исчезли на лестнице вместе с пленником. Стриптизёрша же продолжала шоу, не акцентируя внимание на происходящем, и стадный инстинкт посетителей заставил вновь смотреть на стриптизёршу. Делориан всё так же стоял на входе, наблюдая за работой девушки, будто кого-то ожидая. Внезапно к нему со спины подбежала другая дамочка. Это был менеджер данного заведения. Игривая блондинка с превосходной укладкой, волосы которой сияли от большого количества лака, глаза, цвета свежей древесины, пухлыми губами и с точеной фигуркой, прелести которой обнажало откровенное коктейльное чёрное платье. — Чё за… Даня! — девушка, чтобы не срывать шоу, шепнула злостно на ухо владельцу. — Всё под контролем, Шишка, не кипишуй, — гангстер будто не обращал внимания на растерянную блондинку и говорил настолько спокойно, будто он занюхал белую дорожку ещё до того, как приехать сюда. — Какого чёрта ты срываешь мне представление, даже не объяснив? У нас сегодня столпотворение, мы столько бабок сорвали, а ты… Рыжий устало повернулся к Дарье, по его строгим глазам всё и так было понятно. — Моя милая, владелец борделя всё ещё я, а ты у меня, не то что в шестерках, даже в единицах не колеблешься. Так что закрой свой рот и делай свою работу. — Карие глаза красавицы расширились, ещё немного — и она ударит босса в его обнаглевшую морду, но Даша всё же приняла решение промолчать. — Шишка, ты же помнишь наш уговор? — Данила сверлил взглядом управляющую, а своей рукой он убрал прядь её пепельных волос с лица. В ответ девушка глухо промямлила: — Шоу должно продолжаться. Губы бандита расплылись в одобряющей улыбке. — Умница, Дашуль. А теперь, иди работать. Блондинка смиренно опустила голову и ушла в сторону ресепшена. Тем временем, Кашин подошёл к пирамиде из бокалов шампанского, что создавала праздничную атмосферу и поднимала настроение. Ярко сверкающие бокалы, выстроенные горкой и наполненные искрящимся напитком — это своеобразный символ начала праздника, который в «Пожаре» чуть ли не каждый день. Татуированная рука из яруса по середине взяла бокал за стебель и резко выдернула кубок с золотой жидкостью из пирамиды. Зиккурат из чаш в эту же секунду посыпался с грохотом и звоном на пол. Хрупкий хрусталь разбивался, превращаясь в мелкие острые искры, смешиваясь с позолоченными блёстками игристого вина. Сидящие в зале люди начали визжать и кричать от неожиданности. Владелец же, глядя на смятенные лица, поднял бокал вверх и громко сказал: — За ваше здравие, господа нерусские, — выпивая залпом алкоголь, рыжий демонстративно кинул его на тот же обезображенный, испачканный стеклом пол. Гангстер вёл криминальные дела в Европе и никогда не стеснялся назвать свою истинную национальность, даже наоборот, произносил с гордостью, на ломаном иностранном: «I am a Russian patriot». Делор всегда стремился на родину, а в Амстердаме оказался по чистой случайности. В далеком году его с Ю буквально спасли от тюрьмы. Эти идиоты повздорили с барыгой, что обвёл их вокруг пальца и продал вместо героина раздробленный в крошку парацетамол. Товарищи же подарили недобросовестному продавцу билет на тот свет. Так бы и сидели сейчас на нарах, если бы не Юрка Михалыч. И в бега подались с его помощью, и Хованский их под крыло своё взял, в свою амстердамскую свиту зачислил. Хотя тогда называл эту кучку рецидивистов заграничным пафосным словцом: «мафия». Но спустя четыре года, под руководством Юры, мелкая шайка хулиганов превратилась в серьёзную и опасную группировку. Они продавали наркотики, убивали и торговали людьми, занимались распространением казино… В общем, легче сказать то, где мафия не была уличена. Оборачиваясь назад в прошлое, Данила невольно вспоминает недавний диалог с Юрой на вечеринке в его доме: — Юр, здесь конечно хорошо, но на родину я хочу, в Ленинград, обратно. Мамку надо навестить. В ответ, главарь посмеивался над словами рыжего и прокручивал сигарету в пальцах, стряхивая пепел. — Глупый ты, Данька, — Хованский показательно втянул в себя никотиновый дымок. — Не Ленинград, а Петербург. Питер! Красивый город, но провинция. В Москву ехать надо, в Москве вся сила… Да и та провинция, бардак в твоей России! Эти слова Кашин запомнил на всю жизнь, но они не отбили его рвение. Там, в России, когда-то он имел всё, а покинув родную землю, потерял, но приобрёл взамен всё то, что имел сейчас, — деньги. — …Но разве сила в деньгах? Стоят ли эти бумажки чужих жизней? — Стоят, Данила. Ты скоро всё поймёшь…

—

Рыжий поднимался по винтовой лестнице в место, где его уже должен ждать Рус. Идя по бордовым коридорам, он натыкался на девушек и парней в интересных костюмах, которые, судя по всему, закончили свою работу. Ночные бабочки, видя своего хозяина, стремительно менялись в лице, подмигивали, улыбались, дружелюбно махали рукой — это суть их работы: ходить с натянутыми лицами, делать вид, что им вовсе не противно делать деньги таким образом. Единственная, кто получала удовольствие от своей работёнки, — Настя. А что с неё взять? Она всегда мечтала быть идолом, объектом воздыхания сотен людей, она жаждала того, чтобы её признали. Но такой ли ценой? Ей собственно было это не интересно. Она дама без комплексов, раскрепощённая, молодая, даже в какой-то степени интересная, жаркая, но в то же время её занятие не испортило её. Она была всё такой же доброй и по-глупому наивной девушкой, вне своего похотливого образа. Одним словом — лёгкая, как пылинка. Тем временем бандит приближался к самой дальней комнате второго этажа. Зайдя в комнату, его лицо не выдало ни единой эмоции, несмотря на то, что он застал страшную сцену: на брюнета сыпались удары от двух громил, но даже почти в полуобморочном состоянии он стоял на коленях стойко, держался. Плакал, но держался. — Сэр, он вырываться и орать начал как резанный в переходе. Вот мы его немного и того, — голос у этого бугая был схож с голосом Кузи из сериала «Универ» — такой же тупой, с бесконечным протяжным «э». — А ты чё, имеешь право главенствовать тут, псина? — Делор смотрел на них сурово, исподлобья, сведя брови к переносице. Кашин достал из кармана зубочистку, подцепил её губами, начиная кусать деревянную палочку. — Ни родины, ни флага у обоих, а они права качают… Пошли вон отсюда, пока я не позвонил куда следует, — не задерживая взгляда на мужиках, гангстер закончил. Эти ребята без лишних слов удалились из помещения. Руслан тем временем всё так же стоял на коленях посередине комнаты. Руки его, как и рот, были связаны, только вот глаза были без оков. На лице блестели слёзы вперемешку с кровью и соплями. Ещё немного — и он точно рухнет без сознания на пол. Данила решил ускорить этот процесс. Подойдя поближе, он высокомерно смотрел на бедолагу сверху вниз, подцепил скотч пальцами и рывком отдёрнул его от губ, которые мигом начали кровоточить. Пнув Руслана ногой в бок, бандит скривил лицо и прижал того подошвой берцев, навалившись на ногу всем весом. — Расскажи хотя бы, как оферту эту провернули, — рыжий уже смотрел куда-то вдаль, выплёвывая слова. Не дождавшись ответа, он пнул парня куда-то в солнечное сплетение, получив сдавленный хрип из пересохшей глотки. Данила присел на корточки перед Русланом. — Жди из ада писем, кстати, — ухмыльнувшись, Кашин поднял парня за волосы к своему лицу. Чтобы тот точно сфокусировался на нём, он пару раз ударил того по красным щекам. — Насчёт писем из ада: я с подружкой твоей говорил. По-человечески. Но ты Лизу попомни. По твоей вине её… больше нет. Если бы не ваша вылазка, никто бы не пострадал. Убил, знаешь, случайно. Ножом, быстро. Она почти не мучилась. наверное. — Русу к горлу подкатил огромный ком. — Поблажек не будет теперь тебе, сука. Поэтому слушай и запоминай, потом слово в слово мне перескажешь. Так и будем учиться теперь манерам. Отбросив юношу от себя, тот ударился спиной об ножку кровати, а бандит пододвинул кресло поближе к жертве, чтобы тот точно всё услышал. Так же он с небрежностью развязал руки пленнику. Приземлившись на софу и по-царски расположившись, тот начал громко и чётко вещать: — На колени, руки на бёдра, глаза в пол. Чёрный кардинал не отводил своего взгляда, наблюдая, чтобы все его слова были выполнены идеально. Дождавшись нужной позы, рыжий продолжил: — Не захотел дружить и жить по-хорошему — значит, будет по-плохому. Теперь ты живёшь в моём борделе, обслуживаешь только меня, встречаешь меня только так, обращаешься ко мне на имя-отчество. Всех остальных я предупрежу, чтобы условия для твоего комфортного пребывания в новом доме были соблюдены. От голода не подохнешь, дрянь, а стоило бы. — Вытащив зубочистку изо рта, бандит цокнул. Слова о Неред острым копьём вонзились в душу Руслана, заставляя её кровоточить. Накатившиеся слёзы стали душить, плечи вздрагивали от всхлипов. — Она то, умерла по твоей вине. Тебе жизнь спасла, прикрыла тебя, а её затыкали ножом как свинью. Кашину было самому тяжело это говорить, но он не сбавлял нагнетающую атмосферу, наоборот, он внедрял её в свои слова, очернял всё, что было в маленьком, изолированном мирке Руслана. — Подумай над этим вечерочек. Хотя, времени, чтобы думать, теперь у тебя вагон и маленькая тележка. Запомни: ещё одна жалкая, блядская попытка бежать может оказаться тебе несовместимой с жизнью. И поверь, я позабочусь о том, чтобы ты встретился со своей подружкой на небе. Долгое молчание и взгляд на это дрожащее тело сминало душу Кашина, он не мог больше на это смотреть. Надоело. Встав с кресла, он подошёл к двери и на прощание обернулся на Тушенцова. Расставив в рыжей голове все точки над «и», тот лишь небрежно бросил: — Приведи себя в порядок. Тебя не то что трахать — смотреть на тебя противно. Дверь захлопнулась.

—

За окном начиналась гроза, смешанная с метелью. Слёзы неба пытались смыть всю усталость, боль, горечь. От нечастых раскатов грома словно сотрясалось всё вокруг, а от завывания ветра хотелось леденяще кричать, чтобы мощный поток ветра заглушил крик. Но в комнате было несколько жарко. Решив наконец-то готовиться к ночи, Руслан разделся и пошёл в ванную. Дверь он запер изнутри на засов. У брюнета не было сил плакать, истерить; он чувствовал себя обезглавленным, вывернутым наизнанку. Всё тело было в синяках и безумно болело. Каждое движение Руслану давалось с большим трудом, и хотелось ему ровным счётом ничего. Спустя четверть часа Тушенцов вернулся в спальню. Было всё так же тихо, но стало как-то мрачнее. Как будто кто-то затушил пару свечей. Вяло перебирая ногами, Тушенцов лишь заметил небольшую записную книжку и ручку, на которых было написано название заведения. Прихватив с собой в кровать блокнот и ручку, пленник положил уставшее тело своё на постель, открыл первую страницу и начал писать. С этого дня записи в этой книжонке были для него чем-то лечебным. Оставшись один на один со своей головой, Руслан начал черкать канцелярией по белым страницам, но раненому едва хватило сил, чтобы написать только два слова, с которых начнётся его следующий день: День первый. Прочерк.

—

Проснувшись, тело парня ломило, будто он лечится от наркотической зависимости. Найдя в себе силы хоть как-то поднять себя с постели, Руслан уставился карими глазами в стену. На душе скреблись кошки. Только пустота и духота давила с обоих сторон на виски. Ещё немного — и череп лопнет, разметав кровь, осколки костей и сгустки варёного мозга по стене. Голову посещали мысли о Лизе. В памяти всплывала каждая шутка, очертания лица, блеск русых волос на солнце, прикосновения, голос — всё то, что их объединяло. Казалось, только вчера он видел её такой живой, проникся любовью и пониманием к девушке. А сейчас что? Наверняка её расфасовали по чёрным пакетам и выкинули в реку. От таких мыслей к горлу подкатывал ком слез, рыдание застревало где-то там же. Неожиданно Руслану показалось, что в его черепную коробку кто-то постучался. Выйдя из гипноза, пленник проглотил эти чувства и сдавленно сказал: «Войдите». За дверью стояли две девушки. Они беспокойно оглядели побитого брюнета и залетели в комнату, запирая её изнутри. Тушенцов, находясь где-то на грани между реальностью и сном, почти не обращал внимания на девчонок. — Мы это… тебе тут покушать принесли, — блондинка поставила пакет с провиантом на стол, а красноволосая уже вовсю щебетала вокруг Тушенцова, обрабатывая его раны. — Эт чё…? Данила Владимирович так тебя помял? Слабо кивнув, брюнет уставился на девчонок, которые окружили его и щёлкали пальцами перед носом, выводя из транса. — Я Наська, — стриптизёрша пыталась убавить гнетущее молчание и через пару секунд мотнула головой в сторону подруги, представляя и её: — Это Дашка. Добившись слабой ухмылки от контуженного, девушки тоже приветливо улыбнулись. — Ты, Руся ведь? — Даша звонко кинула вопрос Тушенцову в лоб. Тот промычал что-то похожее на «да». Дамы немного потрепались, но, не получив никакой реакции, они переглянулись и направились к двери, потому что понимали: большего не получат. — Если кушать захочешь — еда на столе, если скучно — спускайся к нам, поболтаем, — Шпагина проговорила это и дружелюбно помахала парню, выйдя за дверь. Тяжко вздохнув, блондинка почесала нос и сказала: — Слушай, если уж прям вообще, ну, невыносимо, ты колесами закинься, отоспись — полегчает… — помяв юноше плечи, Дарья вынула из сумочки маленькую коробочку и положила их на постель, а потом тоже скрылась за дверью. Брюнет так и сделал — лишь бы его не сжирала с говном его голова. «Так ведь и с ума сходят», — пронеслось у юноши, и тот взял блистер. Положив их себе в рот и запив водой из-под крана, Тушенцов лёг на постель и через пару минут провалился в сон. Целые сутки прошли во сне. Только изредка, сквозь сновидение, он слышал и видел, как кто-то заходит и выходит из комнаты, громко говорит, но шум не смог пробудить Руслана.

—

День второй. Погружение в кропотливую возню с самим собою становится привычным занятием. Явно преувеличенный и безысходный самоанализ буквально разъедает душу. Такой человек, как я, не способен жить естественной жизнью. Прочерк.

—

Руслан просыпается уже в новом дне. Тело всё так же болит. Боль эта, тупая, жгучая, пробивает на нервный тик после каждого малейшего движения. Сегодня ему снилась Лиза. Всё-таки хорошо, что она сейчас не так страдает, как он. После смерти ты получишь это бесконечное спокойствие, умиротворение, соединение с бесконечным и червями в земле, которые медленно будут поедать плоть, но тебе уже будет глубоко плевать. Ты мертв. Мысли Тушенцова, как пластинка, которая заела в граммофоне, утроили бунт. Они кричат, царапают внутреннюю часть черепа до кровоподтёков. «Ты отпустил её руку. Бросил её. Убил. Это твоя вина. Ты не вступился за неё, не спас.» Диалоги со своей головой превращались в душераздирающие крики. Брюнет пытался заткнуть их хотя бы на минуту, но ничего не вышло. Он не плакал — слёз больше не было, больше ничего не было. Сколько дней он не ел? Не выходил из комнаты? Всего три дня, но для Руслана время тянулось медленно, оно будто остановилось. Ничего не имело значения. Зимний вечер наступает быстро. Только что светило скупое зимнее солнце — и вдруг, выглянув в окно, он видит, что всё покрыто тьмой. Сумерки опускаются в пять часов. Небо становится серо-голубым, постепенно голубой оттенок темнеет и превращается в синий. Ветви редких городских деревьев кажутся чёрными на фоне синего неба. С каждой минутой становится холоднее. Ветер, который днём слегка перебирал волосы на голове у прохожих, разозлился из-за темноты и злобно пытается оборвать ветки на кустах и молодых деревьях. На небе зажглась звёздочка. Но вскоре на синем небе появились чёрные тучи и закрыли небосвод. В этот день его решил посетить Делор. Зайдя в бордель, он потрепался со стриптизёршами и направился в нужное место. Данила зашёл в комнату, бесшумно закрыв за собой дверь. Оглядев всё вокруг, его взгляд уставился на парня, который бесхозно валялся на постели, почти четыре часа, не сдвинувшись с места. — О, проснулся, — Даня со смешком снял чёрное пальто, кинул его на кресло и решил подойти к Русу. — Зверушка. Это звучало фальшиво, неприятно, пленник всё равно не поднял глаза на мучителя. — Ты забыл, как должен меня встречать? Тебе напомнить? — у Кашина грубый, прокуренный голос, это делало его более устрашающим. Взяв брюнета за плечо и притянув юношу к себе, другой рукой он достал пистолет и поставил его на чужой висок. Дыхания не было слышно. — Убей меня, — Руслан заговорил, но голос звучал измученно, безжизненно, умоляюще. Бандит же посмеялся и взял чужие щёки в тиски своих пальцев. — Нет уж. Для начала я хочу показать тебе, что такое сладкая жизнь. — Оттолкнув Тушенцова от себя, тот вновь навёл на него «Глок» и прищурил глаза. — Сейчас бы жил с Лизой так же, но нет. Захотели выебнуться. — Знаешь, чего я не понимаю? — спросил он, не оборачиваясь. — Вы могли просто сидеть тихо. Жрать мою еду, спать в моих простынях. Вам было не холодно, не голодно. Я вас пальцем не тронул. Рыжий издевался настойчиво, его рот не закрывался, каждый раз из него выпадало что-то безумно болезненное для Руслана, что наносило на изувеченное сердце ещё один порез. — Это же твоя вина. А я ведь ещё думал о тебе, как ты чувствуешь себя после того раза… А тебе было хорошо. Ты даже не посидел и минуты, не подумал о том, почему я спас именно тебя. Эгоистичная блядь. Для тебя теперь — это жизнь, — поправил Данила. — Которую я тебе подарил. Дважды. Но ты, блять, не ценишь. — Бандит цокнул, закатил глаза и убрал оружие. — Сегодня, как и в следующие разы, я с тобой не собираюсь церемониться. Раздевайся. От этих слов внутри всё сжалось от страха. Теперь Кашин не шутил. Он терпеливо ждал и глазами уже успел раздеть хрупкое тело, но Рус был неподвижен. Его карие глаза смотрели в пол, было желание провалиться под него от осознания своего никчёмного положения. — Ты глухой? Может быть, тебе повторить? Или хочешь побыть строптивой сучкой, чтобы я сам снял с тебя всё? — рыжий грубо отчеканивал каждое слово, почти срываясь на крик в конце. Так и не дождавшись действий, он взял ситуацию в свои руки. Взяв парня за шею, Кашин небрежно кинул слабое тело на кровать. Рыжий подходил медленно, подкрадывался словно зверь к добыче, чтобы растерзать и насытиться вдоволь её страданиями. Нависая над Тушенцовым, Кашин, не теряя ни секунды, начал рвать одежду на юноше. Ткань трещала под натиском сильных рук и поддавалась законам физики. Руслан пытался сжиматься, несмотря на то, что сил почти не было. Парень мычал и отпирался руками, пытался протестовать ровно до того момента, пока татуированная рука не влепила буйному звонкую затрещину.

—

Всё, что мог Рус, — это смотреть в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Такой же пустой, как он сам сейчас. Руслан лежал на спине, и слушал, как затихают шаги в коридоре. Кашин ушёл. Не оглянулся. Не сказал ничего на прощание. Только кинул на тумбочку несколько купюр — мятых, будто выуженных из кармана наспех. Руслан смотрел на них. Потом закрыл глаза. Тело болело. Всё: спина, бёдра, шея, запястья, которые до сих пор саднило от ремня. Где-то глубоко внутри пульсировала тупая, тянущая боль, напоминающая о том, что произошло. Он не хотел помнить. Он хотел забыть. Вырвать этот час из своей жизни, сжечь, стереть. Но память не стиралась. Он помнил каждую секунду. Как его швырнули на кровать. Как трещала ткань, разрываемая чужими руками. Как он пытался закрыться, но получил пощёчину — и сдался. Потому что сил не было. Потому что надежды не было. Потом — прикосновения. Грубые, жадные, от которых хотелось блевать. Губы на шее, на плечах, на животе. Пальцы, которые сжимали, мяли, оставляли синяки. И голос — тихий, почти ласковый, который шептал: «Зверушка». Руслан сжал зубы. В горле встал ком. Он вспомнил, как Кашин взял его за руку. Сплёл их пальцы. Это было хуже всего. Не удар, не вторжение, а эта ложная, лицемерная нежность. Будто они были влюблённой парой, а не палачом и жертвой. — Не закрывай своё красивое личико, — сказал Кашин, перевязывая его запястья ремнём. Руслан смотрел в потолок. Он не закрывал лицо. Он просто перестал быть здесь. Ушёл внутрь себя, туда, где темно и тихо. Где нет Кашина, нет этого места, нет боли. — Хочу видеть, как ты, блять, сука, страдаешь. Он страдал. Но не показывал. Лежал смирно, не дёргался, не кричал. Только слёзы текли по вискам — беззвучно, предательски. Он не мог их остановить. Потом Кашин взял смазку. — Вроде насиловать хотели, — сказал Руслан. Голос не дрожал. Он сам не знал, откуда взялись эти слова. — Держу пари ты узкий, — ответил Данила. — На сухую сложно. И Руслан засмеялся. Внутри. Горько, надрывно. Сложно ему, видите ли. Заботливый какой. А потом началось то, что он пытался забыть. Пальцы, растягивающие его. Боль, тупая, ноющая, которая становилась острее с каждым движением. Он кусал губу, чтобы не закричать. И когда Кашин вошёл в него, Руслан закусил её до крови. — Ты сам виноват. И он действительно был виноват. В том, что доверился. В том, что поверил в побег. В том, что не умер там, на трассе, когда у него был шанс. Кашин двигался внутри него. Грубо, быстро, почти животно. Руслан смотрел в потолок и отсчитывал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Когда это закончится, он не знал. Казалось, что никогда. Потом рука сомкнулась на шее. Не душила — просто держала, чувствуя, как бьётся пульс. И Руслан понял, что Кашин получает удовольствие не только от его тела, но и от его страха. От того, что он беспомощен. Что не может дышать, не может пошевелиться, не может ничего. Рус не помнил как закрыл глаза. Но когда он очнулся, Кашина уже не было. Только купюры на тумбочке и запах его одеколона — сладкий, приторный, от которого тошнило. Руслан сел на кровати, сжимая простыню в кулаках. Посмотрел на свои запястья — красные полосы от ремня. На бёдра — синяки от чужих пальцев. На живот — засохшую смазку, смешанную с кровью. Ему хотелось встать, подойти к стене и разбить голову. Просто чтобы перестать чувствовать. Просто чтобы не было так больно. Но он не встал. Он дотянулся до блокнота, который лежал на полу, и ручки. Открыл чистую страницу. Написал. Криво, дрожащей рукой:

—

День второй (дополнение) «Ахиллесова пята насилия в том, что оно — ведущая в пропасть спираль, рождающая именно то, что пытается уничтожить. Вместо того чтобы уменьшать зло — оно приумножает его. Силой вы можете убить лжеца, но не сможете убить ложь и помочь правде. Вы убьёте ненавидящего, но не уничтожите ненависть. Напротив, насилие увеличивает ненависть. И так по кругу. Цепная реакция…» Прочерк.