bloodxmoney

Увечья

18.01.18 «Безумие — это точное повторение одного и того же действия. Раз за разом, в надежде на изменение. Это есть безумие.»  Когда впервые я это услышал, не помню, кто сказал эту хрень, я бы убил его. Смысл в том — окей, он был прав. И тогда я стал видеть это везде. Куда ни глянь, я делаю точно одно и то же, снова и снова, и снова, и снова. И думаю: «Сейчас всё изменится. Сейчас всё будет иначе» Сегодня я опять не смог уснуть из-за того, что как только я закрываю глаза, воображение картинки вырисовывает. Они едкие, яркие, полны кислоты, так и хотят, чтобы я сдался, но пока что я противлюсь, хотя чувствую, что надолго меня не хватит. Я слышал, что он кричал. Про Хованского? Ильдар? Перед смертью. Но Даня сделал вид, что не слышит. Или не хотел слышать. А теперь он уехал. Так ничего не объяснив. Но мне все ровно. Все ровно?  Мне нужно отвлечься, мне нужно спать, мне нужно отвлечься, мне нужно спать, мне нужно отвлечься, мне нужно спать». Прочерк.

—

Делориан уже как день в родном городе. Россия чувствуется сразу. Тут даже дышится иначе: много газа от моторов, серый, мрачный дядя Петербург. Чем больше страна, тем больше проблем. Какой бы яркий ни был центр города, ты должен съездить на окраину. Посмотреть, какая жизнь в настоящей России. Тут тебе и бездомные, спящие прямо на тротуарах, бандиты, разгуливающие в ментовской форме, торчки за подворотнями, ищущие вену. Люди серые, а жизнь кипит. Небо свинцовое давит, а дома, такое чувство, сдавливают пуще прежнего, оставляя от тебя лишь кляксу на разбитом асфальте. Женщины идут с тяжёлыми пакетами до дома, пока их мужья у любовницы. Дети скрывают от матери, что вчера они нюхали клей у какого-то друга дома. В лучшем случае — отпиздят, в худшем — заволокут в кусты, убьют. Твоё тело в ножевых найдут только через месяц. За это время твою плоть, силиконовые сиськи, накачанные кубики пресса, бицепсы, гиалурон в губах уже сожрут крысы и местные собаки. Им всё равно на это. Это было нужно только тебе. Кашин садится в такси и едет до ближайшего отеля. Он не собирался задерживаться, поэтому нужно было сделать всё быстро и без неприятностей. Проезжая по улицам, рыжий видел знакомые дома, архитектуру — всё это было дорого сердцу. Открыв окно, в лицо ворвался холодный ветер, а запах улиц пробрался под кору мозга. Он думал, что приехал убивать, потом понял что нет. Он приехал за воспоминаниями. За детскими фотографиями Руса, за медицинской картой, за мелочью. За всем, что могло бы пробудить память Руслана без насилия. Кашин надеялся, что, увидев своё детство на бумаге, Ру вспомнит. Вспомнит то лето. Вспомнит его. — Уважаемый пассажир, закрой окно нахуй! Не май месяц, холодно! Понаехали туристы из Европы и ходят тут, пальцы веером, рубашка на распашку! — старый таксист ворчал до самого конца поездки, а Даня прикрыл глаза и слушал, улыбаясь. — Псих, чё, по-русски не андерстенд? — дед остановился у отеля и повернулся морщинистым лицом к бандиту. В ответ Делор продолжил улыбаться как придурок, одновременно он потянулся рукой к внутреннему карману. Вытащив паспорт, он открыл его и показал старику. А отогнув пальто, прищурившиеся глаза таксиста заметили пистолет. Сглотнув судорожно, водитель выдавил из себя улыбку, стараясь так уладить возникшее недоразумение. Кашин не злился, ему было весело. Он почувствовал, что ему снова восемнадцать лет. Подав старцу купюру, он вышел из машины, забирая сумку с багажника. Настрой боевой. Делор ощущает себя так, словно он снимается в самом лучшем фильме у Балабанова.

—

19.01.18 «Даша даёт таблетки. Я не знаю, что это. Наверное, я начал путать реальность и сон. Но после них мне становится легче. Это странное, знакомое чувство. Они ничего мне не говорят. Весь мир против меня, я сам против себя. Я никогда не думал, что буду скучать. Из твоей комнаты не выхожу. Иногда я ночью спускаюсь вниз, сижу подолгу у двери, смотрю на дверную ручку с мыслью: «Ну вот сейчас, с минуты на минуту, она двинется, ты зайдёшь». Сколько бы часов я ни сидел у нее, она оставалась неподвижной. Я  отдал бы всё, чтобы услышать твой голос. Услышав его, клянусь, я бы расплакался». Прочерк.

—

Новый день. Как же Кашин скучал по утренним звукам сигнальной сирены автомобиля и крикам за стенкой. Всё его, родное. Но разлёживаться времени не было. Умыв лицо, Делор решил, что самое время позвонить Онешко. — Алло, ну как вы там? — Даня был в хорошем расположении духа, а вот голос на другом конце — не очень. — Пиздец, Даня! Приезжай быстрее, я тебя прошу. Ру скоро на стены будет лезть, клянусь, он с ума сойдёт, — на конце провода голос друга слегка дрожал, явно выдавая подлинное волнение. — Че случилось? — былую ухмылку стёрли с губ. Даня напыжился и ждал ответа, но связь прервалась: — Сука, — Кашин откинул мобильник на постель. Включаясь как по щелчку, Данила подрывается с места и начинает поиски документов, которые ему дал перед отъездом товарищ. Есть. Доставая папочку, рыжий усаживается на корточки, начиная подробное ознакомление. Ему было важно всё: где родились, где крестились, как зовут, сколько лет, где работают.

—

20.01.18 «Я не ем. Не сплю. Существую. В моём нахождении тут нет никакого смысла. Хочу спать — ложусь в твою постель, она вся тобой пропитана. Даже если сплю, мне снишься то ты, то отрывки чего-то, что я плохо помнил. Я не верил тебе, хотя сам себя обманывал всё это время. И я засыпаю весь в слезах, открываю глаза, смотрю на часы. Прошел от силы час. Больше не могу, меня тошнит от сновидений. Просыпаюсь, меня кидает в жар. Я мечусь по кровати. Если я умру… я ничего не боюсь. Мне всё равно. Раз я не нужен был даже тебе, себе я не нужен ещё больше. Я скучаю по нему. По человеку, который меня похитил, запер, насиловал. По тому, кто убивал. Я скучаю по его рукам, по его голосу, по тому, как он обнимает меня со спины и дышит в затылок. Я знаю, что это ненормально. Я болен. Прочерк.

—

Новое утро, новый день. Делориан знал, зачем проснулся, для чего он сейчас тут. Накинув на себя одежду, Данила собрал все свои вещи, включая и сумку с ранее приготовленным оружием, и вышел из комнаты. Ключ-карта глухо ударилась о стойку ресепшена, и парень ушёл из отеля. Он знал адрес. Старая «сталинка» в черте города, когда-то приличный дом, теперь — притон. Он ехал на такси и смотрел на мелькающие улицы. Дом был старым, с высокими потолками. Когда-то здесь жила нормальная семья. Отец работал на заводе, мать пила по выходным. Руслан ездил в лагерь по профсоюзной путёвке. В 2011 году они ещё были обычными людьми. Шесть лет всё уничтожили. Проезжая центр, картина за окном поменялась — ведь путь лежал в спальный район простых людей. Панельные многоэтажки — серые могилы, в которых люди коротали свою скучную жизнь. Из работы домой, из дома на работу. Повсюду мёртвые лица. В их глазах было видно, что они смирились. Смирились с ипотекой, кредитами и долгами, смирились с маленькой зарплатой, смирились с торчками у их подъездов, смирились со скучной работой, смирились с избиениями в стенах собственного дома. Они все смирились. Облачно, небо затянуто серыми облаками, предвещая осадки. Кашин вышел из комфортного салона на улицу. Типичная провинциальная улица выглядела не так уж и радостно, но по-своему любимо. Раздолбанные дороги и тротуары, заброшенная, исписанная граффити детская площадка, кучи грязного снега, что липнут к дорогим ботинкам, и ветер — но не перемен, о которых пел Цой. Это был ледяной ветер, идущий с Балтики. Пташки жались друг к другу под крышами хрущёвок. Птицы пытались греться друг о друга, а не улететь в далёкие тёплые края. Так же и с людьми. Заходя в нужный подъезд, мутные глаза пробежались по стенам: «Ира шлюха», «Артём Воронов гомосек ебаный», «Люда шалава», «Хуй» и прочие непотребства, что писали глупые школьники своими фломастерами из пенала. Запах стоял отвратительный. В углах валялись шприцы, склянки и фантики — одним словом, всякий мусор. Даже растения, что стояли на бетонных подоконниках, зачахли от обстановки. Их почва была суха — никому не было до них дела. Облезлая шпаклёвка хлипко держалась на потолках. Бандит поднимался по лестнице, по этажам, до того момента, пока не дошёл до третьего. По его информации, люди, которых он искал, находились сегодня дома. Хотя, где могут находиться наркоманы ещё? Сидели на системе — все по расписанию. Стук в старую дверь. Данила принялся ждать. Внутри не было тревоги или страха. Он просто хотел быстро выпустить пули из дула в бесхозные тела, что были уже от кончиков волос до пяток в белом пепле. Буквально через минуту за дверью послышался скрежет. — Если это ты, Костя, сукин сын, то иди нахуй. Сначала верни деньги, — осипший, непонятно чей голос донёсся из появившейся щели. Хватаясь рукой за косяк, Делор тянет на себя дверь и широко распахивает её. На пороге стоял тощий мужик в застиранной красной футболке. Глаза его были почти белыми и заплывшими, а на руках виднелись синие вены. В прихожей валялась старая мебель. На стенах — выцветшие обои . Следы прошлой жизни, которую сожрали наркотики. — Здравствуй, Серг. Я, конечно, не Костя, но поговорить бы с тобой хотел. — В этот же момент Данила ударяет по чужой челюсти, что отвисла от употребления. — Ты кто такой? — Сплёвывая кровавую жижу на обшарпанный пол, человек поднял глаза, стараясь вглядеться в Данилу. — Тот, кто купил твоего сына. Наркота настолько память выпотрошила? Наверное, даже не помнишь, что у вас сын есть. — Закрывая за собой дверь, Кашин кидает сумку на пол. — Как дела твои? Как женщина твоя поживает? Вспоминали сына хотя бы? А он сейчас в Амстердаме. Просил привет передать. — Кашин хватает мужчину за голову, приподнимая его над полом. — И чё? — сказал он. — Пришёл хвастаться? — Кашин опускает чужую голову в своей руке на пол, сразу же, отчего слышится характерный хруст. Бандит достает из внутреннего кармана чёрного пальто хорошенький глок. Рыжий сначала нагибается, а потом садится на корточки около наркомана, глядя на того с презрением. — Я пришёл забрать его вещи. Он развернулся, издавая хриплые звуки, как зомби. Кашин смотрел на него — и не видел ничего. Ни отца. Ни человека. Просто оболочку, которая давно умерла. Он достал пистолет. Мужик этого не заметил. — Бывай, — сказал Кашин. Мужик поднял голову, увидел дуло. Глаза расширились — но не от страха. От непонимания. Делор выстрелил. Один раз. Тело рухнуло на пол. Оно костлявое, со сквозными отверстиями, уже не дёргалось, не дышало. Данила посмотрел на вытекающую лужу крови и скривил лицо. Перешагивая через труп без сожаления, парень пошёл в соседнюю комнату. В этой комнате не было обоев вовсе, а от пола остались лишь доски. Через грязные окна пробивался желтоватый свет, а на полу, на матрасе, лежала женщина. Высохший человек метался по койке. Тело её корчилось и билось в конвульсиях, покрывалось крупными каплями пота, и начинались позывы к рвоте. Больная плакала без слез, ругалась, умоляла тихим сорванным голосом: — Серёжа! Умираю! Укол! Укол! Будь ты проклят! Они грызут меня! — Это наркоманка во всей красе. Даня стоял в дверном проёме и смотрел на женщину. Его ноги начинали медленно подходить к живому трупу. А сам парень словно попал в замешательство. — Серёжа! Серёжа! Это ты? — Голос у неё был безумный и вибрирующий. Она мотала головой с повязкой на глазах, пытаясь увидеть хоть что-то. Женщина была бледно-синей. Губы были сухими и тоже бесцветными, почти белыми. Рука мужская протянулась к повязке, убирая её с глаз. Тогда Кашин пожалел о своём действии и уверен был, что этот видок ему будет сниться в кошмарах. Вспухший лоб — от того, что, наверное, все возможные вены были забиты, пришлось колоть в вену на лбу. Глаза практически вытекли из век и были окружены засохшей кровью. «Если есть загробный мир, надеюсь, я не увижусь с вами никогда.»   Кашин не хотел её мучать, поэтому, пропустив пару пуль в живот, он вышел в коридор, шатаясь как пьяный. Она была мертва — посиневшая, с пеной у рта. Жаль, что она не умерла сама, ещё до его прихода. Но даже так, она не узнала, что кто-то пришёл. Зато, прострелив ей в живот, Делор был уверен, что она, хотя бы перестала мучиться, и волочить свое жалкое существование. Пройдя по квартире, он не нашел ничего. Только на комоде маленькую фотографию — Руслан, лет семь, смеётся в объектив. Даня забрал фотокарточку, кладя ее во внутренний карман пальто, ближе к сердцу. Больше в этой квартире не было ничего и никого. Ловить было нечего. Кашин вышел из квартиры, прикрывая дверь. Потёр глаза, пытался вдохнуть всей грудью, но в горле стоял большой ком всех событий и мерзких запахов. Парень знал, что в лучшем случае, о двух телах заявят соседи, когда из квартиры будет нести мертвечиной. Копы спишут все на передозировку, пропуская мимо пулевые ранения, это и хорошо.  В глазах всё темнело и двоилось от увиденного, с каждым вдохом состояние становилось все хуже и хуже. Побывав в месте, где люди не видят трезвых будней, ты сам проникаешься этим, погружаясь целиком. Выйдя на улицу, рыжий ещё пытался отдышаться, но получалось крайне плохо. Он закашливался, казалось, что скоро с таким сильным кашлем Кашин выплюнет свои лёгкие наружу. Он понял, что ему пора. Он не сможет больше никогда приехать в этот город. Иначе ему везде будут чудиться эти фантомные лица. Дорога в аэропорт была быстрой. Делор выскочил из машины и понёсся в сторону здания. Будучи в самолёте, летающий транспорт поднимался над землёй, а город, ранее любимый, провожал его своими огнями и прощался. Даня понял, что больше никогда не вернётся в это место, что ранее называл родиной.

—

«Ю, я еду домой».

«Поздравляю. У нас тут пиздец межгалактического масштаба произошёл. Не сладко тебе будет, когда приедешь».

—

Сидя за столом, Ю, Рус и Даша ужинали вместе. Все молчали, а по виду Руслана казалось, что он сейчас упадет лицом в тарелку. Взгляд пустой, безжизненный. Онешко и Каплан уже не знали, что им делать дальше. Даша старалась смотреть в свою миску, не поднимая глаз.  После ужина Руслан поднялся к себе. Не спалось. Он бродил по дому, зачем-то зашёл в комнату Кашина. Пройдя вдоль стола, открывая некоторые ящики, осматривая полки, он нашел перочинный ножик. Покрутив его в руках, ощутив его тяжесть, Ру сдвинул пальцы, ножик щелкнул, выставляя лезвие наружу. Парень сидел на кровати Кашина, сжимая в руке этот бесполезный кусок железа, а когда дверь тихо открылась, он засунул его в карман толстовки. — Я искала тебя, — Даша заглянула в комнату. — Ю сказал, ты здесь. Она села рядом, не спрашивая разрешения. Посмотрела на его лицо — белое, сухое. — Что случилось? — Ничего, — ответил он. — Всё как обычно. — Врёшь. — А смысл говорить? Даша помолчала. Потом сказала: — Ты скучаешь по нему. — Не вопрос — утверждение. — Почему? — Руслан поднял на неё глаза. Красные, сухие. — Почему я скучаю по нему? Он же… — не договорил. — Знаешь, как это называется? — Даша говорила тихо, почти шёпотом. — Стокгольмский синдром. Когда жертва начинает любить своего палача. Или думать, что любит. Руслан замер. — Рус, это способ выжить. Твой мозг перестраивается, чтобы ты не сошёл с ума. Понимаешь? Ты начинаешь видеть в нём защитника, потому что иначе просто не выжить в аду. — Ты… ты тоже? Даша отвела взгляд. — Я... — Даша задумалась, а в голове промелькнул белокурый образ Ю. — Меня тоже купили. Как вещь. Но… я была благодарна за то, что меня хотя бы не бьют каждый день. — Она помолчала, потом добавила: — Но от того, что ты знаешь название, не становится легче. Руслан молчал. Потом сказал: — Я хочу, чтобы он вернулся. — Я знаю. — И ненавижу себя за это. — Я знаю, — повторила Даша. — Иди сюда. Она обняла его, и он не отстранился. Они сидели так несколько минут — два сломленных человека в комнате человека, который сломал их жизни. Потом Даша медленно встала. — Отдыхай. Завтра будет новый день. Она вышла. Руслан остался один. Сжимая ножик в кармане. «Завтра будет новый день», — повторил он про себя. Где-то он это уже слышал. Но в голове уже крутилось другое. Он взял ножик, что лежал в кармане толстовки. Не потому, что хотел умереть. А потому, что не знал, как ещё остановить эту боль. Даша спустилась в гостиную. Ю сидел на диване, листал телефон, но не смотрел в экран — просто залипал, уставившись в одну точку. — Ну что? — спросил он, не поднимая головы. — Ничего, — Даша села рядом.  — У нас тут клиника редкостных уродств. — Юлик усмехнулся — горько и безрадостно. — Не говори так. — А как говорить? Мы держим человека в доме, который… — он не договорил, махнул рукой. — Ладно.  Юлик помолчал. Потом сказал: — Знаешь, что мне один психолог говорил? В тюрьме. Сказал, что жертвам нужно не объяснять, что они больны. Им нужно сказать, что они не виноваты. Даша подняла голову. — Что? — Ну, что они не виноваты в том, что так случилось. Что это не слабость. Мозг просто защищается, как может. Даша смотрела на него несколько секунд. Потом встала, дернув Онешко за собой, заставляя его подняться. — Ты должен с ним поговорить. Пошли! — девушку словно осенила гениальная мысль. Сжав мужскую ладонь, она кивнула, смотря на него с надеждой. Они поднялись на второй этаж, идя по направлению к комнате, где находился Рус. Открыв дверь, они увидели то, о чем могли догадываться, но не могли подумать. Оба они столбенеют и смотрят на пол. На нём лежало худое тело, а из продольного пореза на руке текла алая кровь, пачкая пол своим количеством. Глаза тяжёлые наконец-то закрылись, а Тушенцов потерял связь с реальностью. Их не было минут двадцать, но этого хватило с лихвой, чтобы случилась беда. Дарья в панике забегает в комнату, за ней же вбегает и парень. — Держи! — Юлик сорвал с себя футболку, прижал к запястью Руслана. Кровь тут же пропитала ткань. — Давай ещё что-нибудь! Даша метнулась к шкафу, вытащила простыню, разорвала на полосы. Руки тряслись, но она делала, что могла. — Не смей умирать, — шипел Юлик, прижимая ткань. — Не смей, слышишь?! Руслан не отвечал. Глаза его были закрыты, лицо белое, как бумага. «Простите, но для меня не будет никаких счастливых концовок».