Мы будем вместе

Прошло уже очень много времени, я даже не знаю сколько, но всё говорят, что чуть больше трёх лет. Не знаю, как я ещё не умер, наверное, везение? Честно, мне всё равно. Я отдалился от всех товарищей, я не разговаривал с ними, мне было плевать, только с одним я мог поговорить о личном. Он был в такой же ситуации, что и я — семья на письма не отвечает, между прочим, я до сих пор пишу им и жду ответа, а брат погиб от мины, взорвался. Он тоже, как и я, не знал жива ли его семья, а если писал письма, то мы это делали вместе. Мы уже почти потеряли веру на то, что письма хотя бы доходят до них, но надежда была. В один из дней нас всех разбудили раньше положенного. Меня и ещё нескольких людей, не более двадцати пяти отправили к одному, на вид, заброшенному зданию. В нём, по сведениям, укрывалось штук двадцать немцев, у которых также были в плену русские девушки, их численность неизвестна. Мы с Сашей Рыписовым были готовы первые. Нам терять было нечего и мы не боялись умереть на поле боя. Вскоре нам дали геолокацию и мы все направились туда. Солнце только начало вставать и мы были максимально тихие. Весна — снег только начинает таять, от чего когда наступаешь на него, будто наступил в лужу, у большинства уже были чуть мокрые ноги, но все уже привыкли к неудобствам, мокрые ноги — ещё пустяк. Когда мы дошли до нужного объекта, то изнутри можно было слышать немецкую речь. Мы хотели успеть до того, как они проснутся — не успели. На нашей стороне был только элемент неожиданности, чем мы и воспользовались. Как нам и говорилось, внутри было двадцать немцев, живых девушек было восемь, а с ними четверо детей, только одному можно было дать лет шесть, остальным — не больше четырёх. Все они были бледными и ужасно худыми, особенно старшие из них, видимо, отдавали всё детям. По приказу мы должны были оставить в живых только старшего по званию противника, взять его в заложники, а пленниц — принести в госпиталь. Мы все ворвались в здание и сразу направили ружья на врагов. Они попытались среагировать, но не успели. Застрелили только двух из нас, одним из них оказался Саша, но, в отличие от другого, его рана оказалась не настолько плачевной. Когда мы смогли выбить оружия из их рук, им пришлось поднять руки, никто из них не хотел умирать, слабые твари. Мы сразу выявили кто из них «выше» и расстреляли других. Когда я и ещё двое закончили развязывать девушек, мы услышали как один из наших повысил голос. -Где ещё один?! — он уткнул того в стену — -Артём, что случилось? -Их девятнадцать! Где двадцатый?! -Mögest du sterben! — мужчина русского не знал, поэтому кидал пустые угрозы — (Чтоб вы сдохли!) Через время, так и не выяснив где ещё один, мы взяли труп нашего товарища — трупы противников мы оставили внутри — и уже вышли из здания, эта тварь снова решила подать голос. — Die Sowjetunion wird verlieren, Deutschland wird regieren! (Советский союз проиграет, Германия будет править!) Он выхватил чье-то ружьё и выстрелил себе в голову. Трус. Девушки и дети сжались на наших руках от звука выстрела, испугавшись, некоторые дети начали плакать, но их удалось быстро успокоить. Я нёс, на вид, самую зашуганную девочку. Хотя, думаю, ей лет восемнадцать, но не больше точно. По прибытию в госпиталь мы оставили там девушек и детей. Нас, конечно же, отчитали из-за того, что мы не выполнили задание. Моему товарищу было дано новое здание — узнать у тех, кого мы спасли, что обсуждали и планировали немцы. Они точно должны были разговаривать по этому поводу между друг другом. Я, когда мог, заглядывал в госпиталь, проведать Сашу. Мы также вместе писали с ним письма, но когда я снова пришёл, его не оказалось на больничной койке. Я спросил где он у мед сестёр, их ответ был не утешающим. Его ещё сегодня ночью похоронили, как и троих детей, швы на ране разошлись и из неё снова начала течь кровь, никто не смог помочь. Девушек и детей те мрази морили голодом, детям не смогли помочь, а девушки ещё проходили лечение. От других девушек, которые были спасены, мы узнали, что только одна из них знает и может говорить на немецком. С ней-то и пытался заговорить мой товарищ, но всё напрасно, она слишком боялась не только немцев, но и нас. По началу он был добр и мил с ней, но потом он начал всё больше злиться на неё за то, что она постоянно молчит и боится. К сожалению, об этом никто не знал и он так и продолжал давить на неё, тем самым она всё больше начинала бояться всех нас. Нам было известно только её имя, и то, одна из девушек сказала нам его.