Постоянство капли

      Он не заходил сюда с тех пор, как перебрался в штаб. Всё здесь было таким, как при отъезде: кровать, пустые полки, полосатая дорожка на полу. Застывшее время в покрытых ледяными узорами стёклах. Разве что исчезли книги, их отдали детям знакомых. Тевкр предпочитал энциклопедии; увлечение стражами руин пробудило в нём интерес к механике, а потому сказок он не читал. Цветастый ковер на стене пробудил воспоминание из детства: Тарталье нравилось перед сном смотреть на него и находить в узорах свирепых чудовищ, угрожающих мирной жизни Снежной, и себя, с лёгкостью побеждающего их. Всё здесь было привычно и просто. Из общей картины памяти выбивалась лишь застелённая чистым бельём постель: он никогда не спал на такой горе подушек.       — Тесновато, — извиняющимся тоном проговорил Тарталья, пропуская Чжун Ли вперёд.       — У вас уютно.       Тарталья с ужасом заметил, что гость заинтересовался нарисованным цветными карандашами портретом Царицы, приколотым кнопкой к двери, и отчего-то смутился.       — Прошу прощения за хлопоты. Не хотел доставить вам неудобства своим появлением.       — Мне следовало вовремя читать письма. — Тарталья взъерошил волосы на загривке. Чжун Ли всё ещё рассматривал рисунок, и хоть никаких комментариев на этот счёт не поступало, в груди щемило, будто его держали на мушке и внимательно изучали. Он совсем забыл про это детское безобразие, когда готовил комнату для гостя.       — Переживаю, что не могу предоставить вам должный уровень комфорта.       — Напрасно. Мне у вас хорошо.       Чжун Ли закончил с рисунком и устало опустился на предложенную кровать. Несмотря на внешнее спокойствие и строгую осанку, Тарталья заметил, насколько тот изможден. Они ведь так и не поговорили, так ничего и не выяснилось о поездке и её цели. Задавать вопросы в лоб было неудобно и грубо, Чжун Ли устал, хоть и не подавал виду, а случись что-то важное, ему бы всё объяснили сразу, с порога.       Свободный узел на поясе ситцевого халата ослаб, шалька скользнула вниз, обнажая кожу, и Тарталья увидел, почему Моракса называют золотым богом: непокрытые плечо и грудь благородно блестели. Чжун Ли действительно не стоило беспокоиться о деньгах. Эта мысль почему-то показалась забавной, и Тарталья расплылся в улыбке, и вместо ответа на удивленный взгляд показал на свою правую щёку. Чжун Ли зеркально повторил движение. В его взгляде проскользнуло осознание.       — Вы только что спасли меня от неудобных вопросов. Мне было бы сложно объяснить своё состояние госпоже Антонине без раскрытия… Своего происхождения.       — Впервые вижу, как вы сияете.       — Перепады температуры.       — Тогда вам нужно скорее лечь под одеяло.       Чжун Ли снял зажим с волос и последовал совету. Тарталья приглушил свет и для тепла поверх одеяла положил колючий шерстяной плед.       — Вы останетесь со мной? — Золотые глаза блестели среди подушек. Интимность момента смутила, и Тарталья поспешил отступить.       — Я лягу спать на диване в большой комнате.       — Прошу прощения за неудобство.       — Никаких проблем. Я рад, что вы здесь. — Это было чистой правдой. — Доброй ночи.       — Доброй ночи.       Тарталья надеялся, что ушёл не слишком поспешно. Лежащий в постели архонт напомнил о том, как тяжело Тевкр переносит сезон простуд. Стоило спросить про самочувствие, но возвращаться неловко. Может, Чжун Ли развоплотился, и теперь среди подушек под одеялом и пледом лежит божественный зверь. Он никогда не видел такую форму Моракса живьем, но помнил “сброшенную шкурку” в Золотой палате… Быть настоящим не для посторонних глаз. На всякий случай тревожить не стоило.       Он прислушался. Тихо. На кухне отчётливо тикали часы. Пробило одиннадцать. Спать не хотелось. Дневные переживания забылись благодаря приятным хлопотам и неожиданной встрече, а теперь, ничем не сдерживаемые, возвращались обратно. Тёмные стены родительского дома наступали одиночеством.       Со стороны входной двери раздался звук, кто-то настойчиво стучал по оконной раме. Тарталья накинул на плечи китель, сунул ноги в сапоги, шагнул в холодный коридор, посмотрел в небольшое окошко и вышел под падающий снег. Цепочка следов спускалась по ступенькам, это, вероятно, Тоня ушла на работу. У крыльца стоял посыльный. Фатуи при появлении предвестника сложился в строевую стойку, протараторил приветственное "Ваше благородие", назвался, вручил конверт со зловещим тиснением, дождался милостивого "свободен", козырнул и исчез в снежной тьме.       Хлопья падали на жёсткую бумагу, покрывали её тёмными пятнами. Тарталья сломал печать. Внутри лежали фотография, записка и два мелких конверта с символом организации. В записке было напечатано:       Наша Таня       Тишь и топь       2-2-2-1       Поступь       И ниже ещё, но от руки и вычурным почерком:       Знаю, что ты в отпуске. Крайне важно.       Жду на мероприятии в честь вашего триумфа в Фонтейне.       Приглашения в конверте. Ты молодец. Передавай привет семье.       Цель, место, время, команда. Мэр не мог отказать себе в удовольствии не напомнить о крючке. Похвала не вызвала никаких чувств. Тарталья всегда ответственно относился к работе и знал, как обходиться с засекреченной информацией, а потому считал блажью страсть Пульчинеллы изъясняться шифром. Несмотря на прямое подчинение архонту и статусную независимость от власть имущих, на деле карманные псы могли найти его где угодно. Он яростно сжал бумагу — и она вспыхнула фиолетовым. Как некстати. Клубок злобы, дремлющий внутри, закопошился, напомнил о себе. Совсем как тогда.       Двадцать минут до места назначения. Переодеться, захватить оружие, выдвинуться незамедлительно. Маска на зеркале. Странно, он не помнил, когда снял и оставил её. Перед тем, как внести торт для чаепития? Ехидная усмешка снова алела в взъерошенных волосах. Плачущая Таня скорбела по сбившимся с пути товарищам.       В последнее время участились случаи дезертирства, порой наводка была на целый отряд, предварительно отправленный на миссию в отдаленные районы и вычеркнутый из базы фатуи задним числом. Очередное дело, отсутствующее в картотеке и касающееся тех, кого, по бумагам, никогда не существовало.       Он работал чисто: ни капли крови на снегу, ни признаков присутствия. Атака если и была заметна, то походила на нападение мага бездны или еще какого элементального монстра. Короткая вспышка — и всё заканчивалось. Никакого удовлетворения, никакого порыва. Рутина.       Следы от полозьев обрывались в сосенках у озера. Предвестник парил над опрокинутыми санями. У его ног лежал молодой парень лет двадцати, соответствующий изображению на фотографии. Возмездие слуг Царицы неотвратимо настигало изменников, и Тарталья выступал в роли карательного инструмента. Это было скучно, ему никогда не сопротивлялись, а если бы и попытались, хорошей драки всё равно бы не вышло. В этот раз что-то остановило его клинок от исполнения приговора, он не сразу осознал причину. Фиолетовая волна ударила в дерево, сбила с головы цели шапку и обрушила с ветвей сугроб снега. Лунный свет пробивался сквозь хвою, и за спиной покорного приговору солдата, в тени деревьев, в санях что-то мелькнуло.       — Пожалуйста, Ваше благородие…       Лезвие резко вонзилось в опасной близости от обнаженной головы — немой приказ закрыть рот. Послышался сдавленный писк. Тарталья подцепил остриём большой пуховый платок, покрывающий сани, и заметил на притоптанном снеге маленькую глиняную птичку-свистульку. Он знал эту птичку. У Тевкра была такая же, только с оранжевым кругом на спинке, раскрашенная под Одноглазика. Из-под платка на предвестника таращились испуганные влажные глаза.       — Прошу вас…       Солдат приподнялся на локте, стараясь закрыть собой, но не смог повернуться: каратель перехватил оружие, и древко властно уперлось ему под подбородок, вынуждая задрать голову.       Тарталью обманули. На ориентировке был изображён один конкретный человек. И ни слова о ребёнке!       — Анечка не сирота, — глаза парня сверкали под скудным лунным светом, прозрачные, затянутые болью; он говорил с трудом. — У неё есть родная сестра, ей нельзя к Чёрному Воронку… Нельзя в Дом Очага…       Тарталья несдержанно убрал оружие, и юноша упал в снег.       — Её там сломают, — в тихом голосе звучало отчаяние. — Сломают… Как всех нас.       Тарталью накрыла тихая ярость. Не от этих слов, хоть просить предвестника при исполнении было дерзким неповиновением и безрассудством. Чёрный Воронок забирал детей без опеки, и жизнь там состояла из тяжёлой работы на благо Снежной. Девочек определяли в швеи, мальчиков - в столяры. Лучше, чем замерзать на улице. Здесь всё выглядело как попытка украсть винтик у слаженного механизма функционирования. Снежная принимала это как личное оскорбление. Дело было и в другом. От него тоже ожидали повиновения, то отпуская, то натягивая поводок. Они не могли не знать о ребёнке. Они знали о его расположении к детям, в конце концов, у него есть маленький брат, которого скоро ждёт выбор без выбора. В конверте значилось “устранить”. Его испытывали, и это выводило из себя.       — Это моя вина, заберите меня, отпустите Аню, она ни в чём…       Тарталья уже не слушал. Он смотрел перед собой, а в голове билась отчаянная мысль: я не хочу такой участи для Тевкра; я не хочу, чтобы Тевкр хоть на йоту повторил мой путь.       — Имя и звание.       Солдат задохнулся, а после отдышался и назвался:       — Игнат Снежевич. Рядовой застрельщик. Ваше бла…       — Молчать.       Ему подчинились.       — Как, по-твоему, ребёнок выживет без сопровождения? Отвечай.       Юноша тяжело дышал.       — Я могу не только уговаривать.       Застрельщик закрыл глаза и опустил голову. Из-под шерстяного платка высунулась аккуратная фигурка в шубке и беличьей шапке с помпонами на шнурках. Девочка подползла на коленях и обняла руку Игната. Иного доказательства искренности не требовалось, однако предвестник не стал ослаблять хватку и терпеливо дождался ответа. По рассказу выходило, что парень повздорил со своим капитаном, и тот, оскорбившись, сначала угрожал, а после сообщил в опеку, что у Анечки нет законных представителей. Пока старшая сестра, заботящаяся о девочке, была на смене, Аню забрали. Обращения в центр по делам граждан не помогли, документы на ребенка пропали из картотеки.       — Сиротам никто не верит. Если её заберут…       Тарталья велел застрельщику подняться и заявил, что проводит их до сестры, которая, судя по всему, шла им навстречу по озеру. На самом деле он опасался, что за ними могут выслать кого-то ещё, чтобы проверить исполнение приказа. Удивительно, но потеря доверия Пульчинеллы не волновала. Чем сложнее был его путь, тем чаще он разочаровывался в некогда уважаемых им взрослых.       Игнат, Анечка и девушка в твидовом пальто воссоединились у сосенок на другой стороне озера. Этого было достаточно. Судя по жарким объятиям и поцелуям, впереди их ждало таинство венчания. Тарталья исчез прежде, чем о нём вспомнили, в вихре энергии, поднявшей метель, застилающую следы чужого присутствия в Тиши и Топи в эту ночь.       Когда он вернулся, потерпев поражение у резиденции мэра — а, в бездну, даже хорошо, что попасть внутрь не удалось, он все равно не стал брать у застрельщика шеврон, — то издалека заметил, что в окне большой комнаты слабо мерцает свет. Тропинка была усыпана беспорядочными отпечатками лап, а около изгороди, со стороны леса, замерев под падающим снегом, высились над сугробами шесть окаменевших псов.       Тарталья ворвался в дом, подгоняемый беспокойством, и, не разуваясь, влетел в комнату и оценил обстановку. На столе в переносном фонаре горела свеча. На диване, ласково прижимая к своему плечу голову Тевкра, сидел Чжун Ли. На коленях у него лежала открытая книга. Заметив возвращение брата, мальчик отстранился и молча протянул руки, требуя объятий. Тарталья исполнил его желание. Чжун Ли выжидающе смотрел.       — Это очень хитроумный ход.       — М?       Они сидели за столом и пили чай. Тарталья плеснул в свою кружку добрую порцию коньяка. Чжун Ли от "огненной воды" отказался, поскольку, по его словам, она всё равно на него не действовала. После того, как Тевкр высунул нос из мокрого от снега воротника и высказал всё, что думает о безответственных старших братьях, которые оставляют младших на произвол судьбы, и-хорошо-что-дядя-Чжун-рядом, он был загнан в постель.       — С малиновым вареньем. Если я хочу кого-то задержать, то достаточно предложить такое варенье в качестве угощения. Этикет не позволит отказаться, но и уйти не получится без вреда для здоровья.       Ночью Тевкра напугали огромные фигуры за окном, отбрасывающие тени на занавески — снаружи шастала свора бродячих собак. Он пошёл искать утешения у старших, но не обнаружил дома никого, кроме дремлющего заморского гостя. Чжун Ли выслушал опасения мальчика и отнёсся к ним серьёзно. Они отправились в большую комнату, которую обозначили как безопасное место, и принялись ждать "старшего братика", который "разберется с этими зубастыми". Чжун Ли мог бы выйти к ограде, но вспомнил о коварной северной ягоде и решил действовать вслепую. Тарталья слушал его рассказ с улыбкой. Книга Тевкра осталась открытой на главе с холоднокровными существами, страницы были усеяны изображениями и рисунками рыб, амфибий и рептилий. Одна ящерица была особенно выразительной. Тарталья мягко улыбался: Чжун Ли практически читал с Тевкром про себя. В груди разливалось тепло. Мерзкий клубок из ярости, злобы, разочарования и чувства несправедливости затих.       — Нет, вы вольны уйти, но можете простудиться. Малину используют для лечения, она требует, чтобы вы оставались в тепле. Вам не понравилось?       — Напротив, очень вкусно.       — И насчёт этикета… У нас принято уговаривать и вежливо отказываться.       Чжун Ли обнял кружку ладонями, но не спешил пить. Он с интересом разглядывал золотую вязкую сладость в розетке — в этот раз ему предложили мёд.       — Вот как. Действительно, гостеприимство госпожи Антонины весьма упорное.       Тарталья коротко кивнул. Ему нравилась разность их культур, это делало их общение особенным. Враждебный мир остался снаружи, переживания - где-то далеко. Поднимался ветер, в стены и окна начала бить ветви злая метель. Они были здесь, в старом доме, в рассеченном огнем свечи полумраке, где на стенах танцевали длинные тени, за чаем и неторопливой беседой. Тарталья вспомнил, как выглядел Чжун Ли накануне вечером, закутанный клетчатым пледом, обложенный со всех сторон игрушками, и ощутил лёгкий прилив озорства. Воздух пах карамелькой.       — Как вам понравился чай с лимоном?       — Кощунство, — в голосе Чжун Ли звучала улыбка.       — Вам было невкусно?       — Напротив. Теперь, испытав на себе вашу культуру, я лучше понимаю вас.       — Мне казалось, вы всегда отлично меня понимали.       — Теперь знаю: прежде, чем что-то предлагать, вас сначала нужно уговорить.       Тарталья ощутил, как вспыхнули уши.       — Нет, — запротестовал он, прекрасно понимая, что его слова воспринимают как начало игры. — Вам не нужно меня уговаривать, предлагайте, что угодно, я не стану… — тут он понял, что боится быть непонятым, и забеспокоился. — Я не стану возражать без веских оснований.       — Хорошо. Тогда, раз вы так говорите, я спокоен. У меня были некоторые сомнения, связанные с нашим… Совместным делом.       Тарталья стал весь внимание. Чжун Ли опустил веки.       — Я опасался, что потерял ваше доверие.       — Нет, — Тарталья уставился на сохранявшего спокойствие Моракса и ясно ощущал его печаль; внутри приятно сжалось и отпустило. Ему не было всё равно. — Совсем нет, я понимаю, вам нельзя было иначе… Если бы я имел дело с собой, как вы тогда со мной, то прибил бы на месте. Вы же не из-за этого приехали, я надеюсь?       — Вы слишком к себе строги и берёте на себя многое. О цели прибытия я сообщал в письме, но, учитывая обстоятельства… Хотел узнать, как вы поживаете, и всё-таки уговорить вас приехать в Ли Юэ, раз в тот раз у вас не получилось.       Тарталья старался не выдать смущение. Его поездку в Фонтейн считали достойным продолжением миссии по захвату сердец бога, у него же после неё остались не самые положительные впечатления. Он не хотел нагружать этим Чжун Ли.       — Я в порядке. Вам не нужно меня уговаривать, мы можем отправиться вместе, а та поездка… В бездну. Но сначала мне нужно посетить одно… Мероприятие. — он вспомнил, что оставил приглашения на зеркале. — Вы танцуете?       Услышать утвердительный ответ было как никогда приятно.