Постоянство капли

      Тарталья стоял напротив величественного Пьеро и откровенно скучал. Тяжелый плащ с меховым воротником скрывал облачение, запрещенное уставом: военную форму он оставил в армейской кладовой. К встрече с патрульными он был готов, глупо надеяться, что после бала его не вызовут на ковер. Их с Чжун Ли задержали у входа в метро. Стоило заморскому гостю удивиться обустройством города и наличию огромных толп людей под землей (снаружи практически никто не встречался), как перед ними нарисовались два сержанта и предложили пройти с ними. По какой-то причине на душе было спокойно, Тарталья краем глаза посматривал на шахматную доску, где сияли пять божественных сердец. Вся деятельность фатуи, о которой он знал и в которой не сомневался, была направлена на их добычу, и в то же время не было похоже, что Моракс печалится из-за договора со Снежной. То, что ему ничего не объясняли, здорово сердило, но, увидев Нулевого, насторожился — с чего бы тому лично снисходить до разбирательств? Отсутствие заданий и сражений освободило время для размышлений.       Пьеро тоже смотрел на доску, бесстрастно и холодно, но Тарталья знал: партия его беспокоит.       — Когда-то, до переселения, власть Снежной распространялась далеко на Север, и жил в те времена доблестный Колосс, чью силу признавали все земные царства…       Тарталья сдержал зевок. Зевать с закрытым ртом он научился на долгих собраниях, и, положа руку на сердце, это было лучшим умением, которое он приобрел после того, как стал предвестником.       — … и завоевал земли… и воспевали его… но было у Колосса чрезвычайно опасная слабость, о которой узнал его враг. До меня дошли слухи, — Пьеро, не меняя тона, повернулся к нему, и Тарталья уставился перед собой, как того требовали правила, — что Одиннадцатый предвестник, несмотря на исполнительность и верность Царице, обладает схожим свойством.       Тарталья терпеливо ждал. Разговоры издалека здорово утомляли.       — Дети являются будущим каждого народа, их защищают, их обучают, их стремления признают. Если кто-то чего-то очень сильно желает, рано или поздно в его распоряжении оказывается сила. Так случилось со многими амбициозными людьми. Так случилось с тобой. И мы готовы оказать поддержку товарищам, какие бы испытания ни встали на их пути к реализации. Мы готовы, если принципы товарищей не противоречат нашим интересам.       Пьеро обошел шахматный стол и остановился напротив Тартальи, и тот видел перед собой символ фатуи на могучем плече.       — Если взять с собой ребёнка, Одиннадцатый отступит.       От копчика вдоль позвоночника стремительно поднимался холод. Таня оплакивала сбившихся с пути детей Снежной. Он был уверен, что поступил тогда с офицером правильно. Птичка-свистулька в снегу отвлекла его внимание. Он никогда не причинил бы вред ребенку. Пульчинелла уже отчитал его за проигнорированный приказ, написанный в зашифрованной записке. Слова Шута зародили сомнения в себе. Можно было бы все объяснить, но сейчас это не требовалось. Он держал себя в руках, но чувствовал, как его холодность и спокойствие осыпаются, а защита рушится под взглядом главного стратега добродетели.       — Я уважаю и понимаю твои принципы. В этот раз из-за них ты упустил опасного преступника, и правосудие не свершилось. Ты сомневался. Тебя смогли разжалобить. Меня это беспокоит, — голос Пьеро оставался ровным.       Тарталья молчал. В ту снежную ночь у него не возникло ни мысли, ни подозрения, что его могут обмануть. В памяти невольно всплыли болезненные образы: разочарованный отец и насмехающиеся над ним офицеры, когда его, четырнадцатилетнего, впервые привели к фатуи. Тогда он доказал им всем, что с ним стоит считаться. Наставница Скирк четверть года учила его выживать и стоять за себя. Он никогда не задумывался, откуда у него такая сила, кем он был целован в макушку, что ему так повезло с карьерой и благосклонностью имеющих власть господ. В голове проскользнула мысль: не устранят ли его за неподчинение? Пьеро, судя по всему, знал его опасения.       — Глаз бога получает человек, помеченный небесами. Глаз порчи — милость Царицы. Несмотря на разное происхождение, суть у них одна. Мы все сражаемся за свои желания. Твои стремления были оценены. С тобой однажды случится настоящее вознесение. Мне рассказали о вспышке на вчерашнем мероприятии. Я вижу и знаю твой потенциал. Будет жаль растратить его впустую. Сделай выводы и будь осмотрительнее. Догуливай отпуск и возвращайся. Последний этап скоро.       Тарталья склонил голову, выражая покорность. Гулкие шаги провозгласили: его оставили в одиночестве. Терзаясь от противоречивых чувств, он развернулся к двери и внезапно уловил в огромном ледяном кристалле своё отражение и прикоснулся к щеке. Он видел юного себя, и, кроме выражающих ужас и негодование глаз, больше ничего примечательного не было, но под пальцами явственно ощущались длинные глубокие борозды.       Чжун Ли ждал его в приёмной. Тарталья попытался улыбнуться ему — получилась отвратительная гримаса.       ***       — С вами всё в порядке? - спросил он, когда они прибыли в заснеженный порт.       Молчание тяжкой ношей давило на плечи всю дорогу, Тарталья закусывал его пломбиром в вафельном стаканчике и не знал, что думать, и должен ли он думать вообще. Пьеро был прав: ему дали простое задание, а он начал рассуждать о категориях и всё испортил. История маленькой Анечки никак его не касалась, возможно, Анечка была не просто подставной, возможно, она играла роль: обнять за руку так просто, такой лёгкий жест, здесь даже не нужно особо притворяться, лицо всё равно закрывает шапка с помпонами на шнурах…       Чжун Ли обнимал термос с горячим чаем и обеспокоенно смотрел на него.       — Вы встревожены.       Тарталья вздохнул. Барки снаряжали к отъезду, готовность полчаса. Впереди, от края до края, от горизонта к горизонту, покуда хватало глаз, расстилалось снежное море. Где-то здесь их ожидал извозчик Руслан, они договорились поехать в Ли Юэ вместе: сначала на рассекающих снега парусниках, а потом на привычном корабле по морю.       — Когда-то моё желание помогало мне двигаться вперёд, а теперь оно стало оковами.       — Не только желание определяет вас.       Тарталья замер, осмысливая услышанное, а затем ощутил, как внутри, несмотря на съеденное мороженное, растекается тепло. Ему было очень важно услышать эти слова.       ***       Поездка по снегам произвела на Чжун Ли впечатление. Ему разрешили занять место на носу, и всю дорогу, пока пассажиры коротали время за песнями и байками, он наблюдал снежную равнину. Барк легко скользил вперёд.       — Мы могли отправиться на собачьих упряжках, — рассказывал Тарталья, когда пришло время ужина, и они укрылись под навесом, чтобы перекусить печёной картошкой и строганиной, — или как вы прибыли в Снежную, на судне, но... Но мне хотелось показать вам наши быстрые лодочки. Есть в этом что-то… Романтичное и свободное. О — смотрите!       Он указал рукавицей. В небесах яркими лентами горело северное сияние. Зелёный и фиолетовый отражался в золотых глазах, и Тарталья поймал себя на том, что природное явление, к которому давно привык, снова красивое, каким было для него в детстве.       — Вы сказали о свободе, — обратил внимание Чжун Ли.       — Хотите удивиться, почему у меня гидро, а не анемо глаз бога?       — Вовсе нет. Мне… Понятно ваше желание. Спасибо, что мы не едем на упряжках, а плывем по снегам.       Тарталья подпёр щёку и хитро посмотрел на Чжун Ли.       — Приятно, что у нас есть общее. Кстати, сяншэн, — решил спросить он, вспомнив своё отражение после беседы с Пьеро. — Никто не удивляется моему внешнему виду после нашего с вами вчерашнего танца. Почему?       — Небольшой трюк, - незамедлительно ответил Чжун Ли и сделал глоток; в этот раз его угощали облепихой с мёдом. — Ему меня научил давний знакомый. Все видят вас таким, каким вас помню я.       — Я помолодел года на два, — усмехнулся Тарталья. — Даже седая прядь пропала. Вам нравится думать обо мне как о юноше в нежном возрасте?       — Вовсе нет. Мне не хочется признавать, какой отпечаток на вас оставили Бездна и глаз порчи.       — Об этом… - Тарталья не был уверен, стоит ли спрашивать. О вознесении ему сказали уже двое. Он помнил, что нужно довезти вопросы до Ли Юэ, но не хотел терять момент.       И тут их прервали. Голосистый Руслан с компанией пассажиров раздобыли аккордеон и затянули песню, и Чжун Ли, наблюдающий за зелёными и фиолетовыми лентами, сделал вид, что внимательно их слушает.       Бог со смертью так похожи,       Нет у них сердец под кожей!       Бог со смертью так похожи,       Бог и смерть одно и то же!       ***       Дама с колокольчиком из ночи ледяных скульптур волновала его, потому что появилась наяву, и Чжун Ли, обещавший по прибытию сразу отправиться домой, встал посреди набережной и дарил всё своё внимание ей. Тарталья находился поодаль (не слишком близко, чтобы не участвовать мебелью, и не слишком далеко, чтобы не потерять из виду) как идиот и ждал, когда к нему вернутся.       Ли Юэ встретил их тёплыми красками и суетливыми торгашами - всё здесь было привычно и как всегда. Тепло. Чжун Ли, стоило холодному ветру смениться, сразу оживился. Странное чувство возвращения в неизменное бередило душу. Было тоскливо и почему-то ревниво. Дама смеялась аки колокольчик и начинала раздражать. Чжун Ли вёл себя так, будто располагает временем всей вселенной, и не спешил прощаться. Тарталья сел на парапет. В гавань прибывал корабль о красных фонарях. Смеркалось.       В этот раз он не позволил к себе прикоснуться - изящно увернулся от протянутой к щеке руки.       — Вы сердиты, — констатировал Чжун Ли, когда они шли по горной тропе к одинокому домику на возвышенности. Оказалось, хитрый консультант похоронного бюро владеет недвижимым имуществом и, если не останавливается у хозяйки, то отправляется на ночлег в компанию скал.       — Вы меня обманули, — сказал он первое, что пришло в голову. Не рассказывать же о недовольстве долгой встречей с незнакомкой.       Брови Чжун Ли напряглись.       — Поясните.       — Не хочу.       На него настороженно посмотрели, но ничего не сказали.       В доме было строго-красиво и строго-уютно. Чжун Ли окружал себя изящными вещами и ценными безделушками, и все они были здесь на нужных местах: фарфоровый сервиз на столике у стены под картиной с искусно нарисованной цаплей среди цветов, вазы расставлены по размеру и цвету на полке, которую наверняка заказывали специально для них… Из общего порядка глаз цепляли лишь непривычная в этих краях гардина, кошелек и склеенная чашка на письменном столе у окна. Тарталья вспомнил, как однажды бегал за этой чашкой в дождь, потому что сяншэн выразил горечь от необладания ею. Сейчас чашку покрывали залитые золотом трещины. Он вопросительно посмотрел на Чжун Ли. Тот, уложив багаж в шкаф, проследил за взглядом и погрустнел:       — Не хотел вас расстраивать и говорить. Я её разбил. Смахнул хвостом. Не специально.       Тарталья поймал себя на том, что улыбается.       — Отнёс мастеру из Инадзумы. Он её склеил. Специальное искусство. Получилось хорошо.       А затем произошло несколько странных событий, которые выбивались из постоянства. За ужином - кушанья Чжун Ли покупал и выбирал сам - его не развлекали рассказами о традициях Ли Юэ, не читали лекции о культуре, не заставляли пользоваться палочками. Хитрый Чжун Ли куда-то палочки дел, а вместо них вручил Тарталье вилку и нож в специальной тканевой салфетке. Тарталья второй раз за день ощутил себя дураком. Он смотрел на довольного хозяина уединенной обители и отказывался понимать, что происходит. Довольный хозяин тоже взял столовые приборы, и Тарталья после недолгого наблюдения счёл допустимым вмешаться.       — Сяншэн.       — М?       Сяншэн уже отправил в рот кусочек мяса, когда его ладонь накрыли.       — Вы её неправильно держите.       Он вложил вилку в податливые пальцы так, как надо, но не спешил отступать.       — Вот так.       А затем ему предложили принять ванну, где он, убаюканный тёплой водой, душистым мылом и покоем после пережитых событий и долгой поездки, чуть не уснул. Чжун Ли выловил его из дремоты и накрыл полотенцем. И выдал кофту и штаны. И сделал комплимент, что ему, Тарталье, очень красиво в свободной одежде.       А затем ему вручили одеяло и предложили отправиться спать. Тарталья благоухал душистым мылом и отчаянно краснел.       — Я могу спать на полу.       — Не говорите глупости, вы ляжете в кровать.       — Но там спите вы!       — Вас это смущает?       Очень!       — Н-нет, не хочу вас стеснять.       — Уверяю вас: вы меня не стесните. Я могу не спать эту ночь.       — Нет, пожалуйста, спите.       Его ждали умеренно-жёсткая, как любит, кровать, тяжёлое, как дома, одеяло. Будучи рождённым на севере, он не смог бы спокойно уснуть под чем-то легким. В походах часто приходилось дремать в ожидании тревоги.       — Господин Тарталья, что это?       Он выглянул из-под одеяла. Чжун Ли держал в руках его красную рубашку, вывернутую швом кверху. Тарталья отчего-то смутился.       — Называйте меня по имени, — напомнил он. Кажется, Чжун Ли уже сегодня его звал без "господинов" и званий…       — Аякс, — поправился тот. — Что это?       Он сел на кровать и показал. Тарталья заметил в ткани металлический блеск.       — Это булавка, — сонно улыбнулся он. Чжун Ли всё ещё выглядел обеспокоенным. — Её когда-то давно спрятала для меня мама. Считается, что защищает от невзгод и зла. Раз вы спросили и напомнили, то вот.       Он снял булавку, беспардонно взял Чжун Ли за рукав, вывернул манжету и застегнул иглу в шве.       — Пусть оберегает вас.       Чжун Ли отчего-то сделался очень грустным.       — Вы уверены? Это очень ценный подарок.       — Конечно уверен. Вам придётся привыкать жить среди людей. Много лжецов и проходимцев, не хочу, чтобы вас обманывали или... А со мной ничего не случится. Не заставляйте уговаривать. Просто примите.       — Спасибо, Аякс. Я буду её беречь.       — А она - вас.       На душе стало спокойно. Одеяло прижимало приятной тяжестью. Он уснул без снов.