Постоянство капли

      Радость рождения ворвалась в жизнь и сразу же вместе со счастьем от столь желанной встречи принесла новые заботы и беспокойства. Бедствие полулежал в кресле и наблюдал сквозь скрещенные пальцы, как священный зверь, оставляя на полу из сияющей древесины чернильные следы, гоняет по комнате сворачивающуюся кольцами белую змею, норовя тяпнуть её ускользающий хвост. Белая змея, ища пути отступления, перепробовала всё от пряток до рассерженного шипения, но ничто из этого не производило впечатления на взбалмошного дракона. Тот любил догонялки и не уставал водить. От строгого порядка, царившего в доме до недавнего времени, остались одни воспоминания. Масштабы катастрофы не поддавались оценке.       Переживать настоящее становилось трудно. Тарталья всю свою сознательную человеческую жизнь был увлечен сражениями, доказательством окружающим и себе, что чего-то стоит, и не замечал, что его любили и ценили за то, что он просто есть. Бедствие хранил в обители расколотой чашки письмо, подписанное строгим, аккуратным почерком, как память, которую хотелось уберечь от этого несправедливого мира.       «Не меняйте своих планов.       В Фонтейне с вами произойдет непоправимое.       Я буду ждать вас в чайной.       Ответьте, как получите это письмо».       Его неряшливость в делах, которые, как считал, подождут и никуда не денутся, ответила сторицей: возможно, отнесись он серьёзнее к такому простому действию, как просмотр почты, всё произошло бы между ними иначе. Тяжесть бытия становилась невыносимой. Золотой бог рассыпался в его руках. Он думал, будто сможет сделать, побороть, преодолеть что угодно. Сражаться с прошлым было бесполезно. Мировое древо меняло память, но не влияло на события. Пусть его судьбу и изменил расчётливый гидро архонт, к итогу истории он привёл себя сам. Он был юн и ничего не знал про любовь, пока не почувствовал, как она рассыпается каменной крошкой в грубых пальцах, пока не увидел, как угасает дорогой сердцу взгляд. Он столько лет вынашивал в себе боль и гнался за силой, но всё, чего ему хотелось, заключалось в произношении простых слов:       я осознал ваши и свои чувства;       я увидел счастье в постоянстве;       мне больно, что это случилось поздно, что я не смог и не успел поговорить с вами об этом.       Тот, кому они предназначались, пропал в забвении.       Его терзали отчаяние и чувство вины, пока однажды забытый бог не ответил на брошенные в безразличное небо молитвы. Золотая скорлупа, переливающаяся перламутром, треснула спустя шесть дней после того, как её принесли в дом над туманным морем, и перед не верящим в происходящее Бедствием предстала очаровательная драконья мордочка. Он был настолько заворожён, что боялся протянуть руку и коснуться, а когда, наконец, решился, его от души укусили за указательный палец, после чего спрыгнули с шёлковой подушки на стол и направились осматривать владения, небрежно смахнув хвостом чернильницу. Бедствие, не готовый к такому поведению со стороны древнего бога, не сразу догадался его изловить; сообразил, когда тот добрался до шкатулки с морой, подцепил когтем крышку, схватил зубами монетку и подбросил её, и проглотил. Видя, как память о золотом боге исчезает в пасти священного животного, Бедствие рассердился и всё отобрал.       — С ним невозможно справиться, — рассказывал он белой змее, которую замучили настолько, что она попросилась на плечи. Дракон, наигравшись вдоволь, спал на шёлковой подушке. — Придется думать об увеличении площади, этого дома ему уже мало. Хотя сам не больше кошки.       — Это потому что ты опасаешься причинить ему вред, — отвечала уставшая змея.       — Конечно, он же маленький. — Бедствие не стал бы так поступать вне зависимости от воплощения. — Маленький дракон.       — Дракон и цилинь, — уточнила змея и вздохнула. — Священный зверь.       А ведь когда-то он жаждал сокрушить Моракса, а теперь осторожно ступал, опасаясь, как бы не наступить на мельтешащий то тут, то там чешуйчатый хвост. Образ дракона из сказок, героем которых хотел быть, не шёл ни в какое сравнение с драконом реальным, но чем дольше Тарталья узнавал Чжун Ли, чем больше времени проводил с ним, тем сильнее крепло в нём особое чувство. Бедствие сел за стол, открыл шкатулку и начал неторопливо и бережно, насколько были способны его обезображенные звёздными отсветами пальцы, составлять столбики из забытых символов обмена и власти. Он доставал и ставил по одной, и вспоминал неспешные прогулки по набережной, снежную ночь, сверкающие золотом глаза и вопрос, который намного позже криком превратил в мольбу. Ему нужно было остаться. Он столько раз уходил, ретировался, отступал, оставлял, что Чжун Ли закономерно решил отпустить его.       Звонко. Очередная монета обрушила высокую башню, и всё рассыпалось. Между ними хоть и было немного, но оно оставалось важным, и хотелось сберечь и... Эти тёмные, застывшие капли на столешнице. Одно решение за двоих. Бедствие не знал, за что ему теперь держаться. Если что-то от золотого бога и осталось, то лишь горсть моры на столе в забытом миром доме над пропастью да взбалмошное воплощение, для забавы названное богом, рушащее всё на своем пути.       Коготь цапнул укатившуюся к краю стола монету, промахнулся, и священный зверь, беспардонно ворвавшийся в мысли и перебивший меланхолию, прыгнул к шкатулке, и ударил её хвостом. Бедствие, не ожидавший такой подлости, схватил первое, что попалось под руку - этим оказался расписанный незамысловатыми узорами пустой цветочный горшок - и одним движением руки смёл в него все монеты. Дракон с неудовольствием наблюдал, как сокровище прячут на полке под самым потолком, и по его выражению морды было ясно, что непочительное отношение к себе он просто так не оставит.       Коллекция драгоценных ваз, которую Чжун Ли собирал и ревностно хранил, была разбита в первую же ночь, причём это явно сделали нарочно и с наслаждением. Бедствие, отдыхающий в кресле после пережитых впечатлений, сквозь дрёму услышал, как кто-то за стеной методично бьёт посуду, и тут же лаковой молнией очутился на месте преступления. Выспавшийся и бодрый дракон-цилинь, каким-то чудом очутившийся на заветной полке, лапой двигал к краю вазу, после чего бодал её носом и наблюдал свободное падение. Когда звон фарфора затихал, процедура повторялась. Если бы Чжун Ли увидел, как его коллекция превращается в груду осколков, его хватил бы удар. Бедствие цапнул со стола рукавицу для готовки и, больше не переживая, насколько нежно это делает, поймал божественное животное за заднюю лапу. Последняя ваза качнулась и сорвалась вниз. Дракон сгруппировался, обвил хвостом запястье и вцепился зубами и когтями в рукавицу.       С тех пор отношения у них не заладились. Священное животное так и норовило установить свои порядки и неустанно демонстрировало тягу к разрушению, а Бедствие прятал все ценные вещи, чтобы они не пропали после встречи с острыми зубами и когтями. Он следил, прибирался, убирал опасные и острые предметы, установил график и отгонял цилиня от входной двери, если время было не прогулочное. Покидать дом в одиночку он не позволял, опасался, как бы божественный зверь не потерялся и не замёрз – конец осени обещал похолодание и дожди. Хотя холод, в котором золотой бог обычно становился медленным, в данном случае пошёл бы на пользу. Дракон любил играть в сухих листьях и прятаться под каменными ступенями. Обнаружить его было несложно, хвост с кисточкой всегда выдавал место лежки, а если его теряли его из виду, то выманивали морой: выкладывали пару монет на лестницу. Это всегда срабатывало, мора была в почете, от неё никогда не отказывались, и Бедствие часто дразнил ею: позволял схватить, но не спешил отдавать.       Однажды, вернувшись из раны в пространстве после переговоров с казначеями, он увидел, что дракон оценил искусство каллиграфии: залез в чернильную подушку и с наслаждением оставлял свой след где ни попадя. Бедствие смотрел на усеянное отпечатками лап житие гео архонта, которое для личных нужд позаимствовал в архиве Ли Юэ, и бессильно улыбался:       — Эти тексты кажутся вам вздорными? Значит, возвращать их тем более не стоит.       Священный зверь спрыгнул на пол и развалился среди разбросанных страниц пузом кверху. Обложка фолианта сиротливо жалась потрёпанным корешком к ножке табурета.       — А собрание нелепых баек вам явно нравится. У вас опять настроение повредничать? Осторожнее, — он принялся поднимать бумагу, чем вызвал необъяснимую суету, — я ведь могу на вас наступить.       Вместо ответа от его руки увернулись и с чувством укусили за правую пятку.       Ночи становились длиннее. С каждым днём надежда на возвращение Чжун Ли, зародившаяся после первой встречи с падкой на проказы мордой, таяла всё быстрее. Не было в цилине ничего из того, что хотя бы отдалённо напоминало золотого бога: ни спокойствия, ни умиротворения, ни любви к созерцанию. Бедствие вскоре понял, что его даже не помнят, и это знание было горше змеиного яда. Его руки сковала меланхолия, и он стал всё чаще пропадать в разрыве, пускаться в бессмысленные битвы с внеживущими, оставляя быт и маленького дракона на попечение белой змеи. Он даже заинтересовался делами людей, они хотя бы не напоминали о Чжун Ли. Хотелось забыться.       — Надеюсь, ты победишь в сражении, которое столько лет бушует внутри тебя, — говорил ему Антон, когда они пересеклись в богами забытом баре на окраине Снежной. Климат в стране менялся на умеренный, а Бедствие с горечью замечал поседевшие пряди, когда брат запускал в волосы пятерню и наклонял голову; служба быстро состарила его даже без глаза порчи.       — Я в порядке.       — Как и всегда.       Они выпили. Бедствие ощущал вкус, но не чувствовал опьянения: то ли привык и требовалась порция побольше, то ли алкоголь в самом деле перестал дарить ему убаюкивающую негу. Город ничуть не изменился за время отсутствия. Его здесь помнили. Семья была местом, где ждали. "Уходя — возвращайся, – любила петь мама, когда отец собирался в командировку, – всегда и везде, по студёной воде, по горячим ветрам…" Хоть технологии и вывели уровень жизни на новый уровень, однажды они все…       "Всем созвездиям назло".       Тевкр так его и не простил.       — Тоня вернулась в фатуи, — внезапно сказал Антон, задумчиво смотря на столешницу сквозь толстое стеклянное дно. Огненная вода едва касалась его губ.       — А как же её благоверный?       Он упускал очень многое и с содроганием ждал момента, когда родственные узы оборвутся навсегда. Возможно, в его руках ещё есть выбор, в качестве кого прожить эту жизнь.       — Тебе лучше поговорить об этом с ней. Она будет рада, если ты придёшь. Как в детстве, помнишь, братец?       "Если будет беда, если будет успех…"       Он помнил.       ***       — Что цилинь сделает, если покинет свой дом?       Белая змея смотрела на него с опаской и подозрением.       — Хочешь оставить?       — Нельзя же его всю жизнь тут держать.       Бедствие понимал, что его слова звучат как оправдание, ему было тошно от самого себя за это, но он не знал, что делать дальше.       — Наверно, — отвечала змея, — найдет укромное место и начнет складировать туда свои богатства…       Этого добра хватало с избытком. Кроме заколок для волос, монет и каффы, дракон стащил у Бедствия игрушку-Аякса и перед сном сгребал её хвостом к чешуйчатому боку.       — … И выйдет к людям, чтобы покарать неверных.       Бедствие не был уверен, что она шутит.       — Он справится? С карой.       — Конечно. Хоть и забытый, но он всё же бог. Но, кажется, ещё не в полной мере это осознаёт.       Бедствие отказывался от мрачных мыслей. Он смотрел, как священный зверь поглощает монеты, которые не удалось отобрать, как обнимает хвостом глупую игрушку, напоминающую прошлое. Наивный парень смотрел на него с фотографии, перечёркнутой траурной лентой, наивный парень лупил на него пустые игрушечные глаза. Несправедливость и горечь поднялись к горлу. Нужно было отобрать, чтобы не видеть это безобразие, эту несбывшуюся мечту, этот потерянный момент, который был бы между ними, если бы он…       Так он и сделал. Отобрал. Сжал.       "Верни мне Аякса".       Он моргнул и уставился на поднявшего голову дракона. Слова пронеслись в голове и не были его мыслями. В янтарных глазах напротив отчётливо зрела тихая злоба. Бедствие бросил игрушку на стол.       — Аякса больше нет. И Чжун Ли тоже.       Ужас, ударивший болью в виски, расползся по всему телу. Ему давно следовало признать это. Белая змея поднялась на хвосте, но он не хотел ничего слышать. Он вышел на улицу, чтобы холодный воздух заполнил всё и помог прийти в себя. Всё здесь оставалось прежним: все эти туманные горбы, скалящиеся пики, рваные облака… Только он был другим, чужим для этого места. Он чувствовал склоняющую к земле тоску и отвращение. Он вспомнил, как когда-то давно был здесь и обнимал золотого бога, и обещал, что сделает счастливым. Он уже не чувствовал, как монета с четырехлистником жжет его. Он, глядя на улетающие в пропасть под ногами ржавые листья, представил, как священный зверь бродит по горным тропам, как играет в листве с лисами и белками, как встречает на своем пути адептов, как пробует свиной суп с бамбуком… Безопасный и красивый мир — вот, что ждёт новое воплощение золотого бога. А ему там не место. Он столько раз выбирал не тех и не то, что металл стал хрупким. Все сломалось. Он сам приложил к этому руку, когда пошел с Путешественником, когда поехал вопреки договоренности в этот чертов Фонтейн… Его любили, а он не понимал и не замечал. Его внимание привлекло странное движение. Около ножки чайного столика пробивался зелёный росток неизвестной травы, расходился четырьмя завитками, которые разъединялись снова и образовывали причудливую симметричную сеть. Стоило отвести взгляд — и наваждение пропало.       По возвращению он застал цилиня за очередным хулиганством: тот пробрался в шкаф и стащил с вешалки парадный костюм Чжун Ли, напоминающий многослойный халат с шикарными рукавами. Змея беспомощно ползала рядом.       — Вы катастрофа, а не бог золота.       Бедствие рванул костюм на себя, надеясь, что острые клыки не испортили ткань, и повесил на место. Дракон обиженно зашипел.       — Он же детёныш, — вступилась змея. — Ему всё интересно.       — Интересно?! — Бедствие взорвался; память о Чжун Ли разрушали и поглощали на его глазах, а ему говорили, будто бы это в порядке вещей. — На минуту нельзя оставить… Ты почему не смотрела за ним?!       — Я смотрела. Но что я могу сделать Рекс Ляпису? У меня даже лап нет. И вообще, я бог медицины, а не нянек.       Пока они скалили зубы друг на друга, священный зверь с ловкостью кошки взобрался по гардине к полке, где Бедствие прятал от него заветный горшок, и уронил его на пол, и прыгнул следом прямо на осколки, и начал хватать монеты по одной.       — У вас что, внутри бездна?       Бедствие подхватил дракона и заметил, что тот как-то странно держит правую лапу. С внутренней стороны запястья откололась чешуйка, и под ней блеснула игла. Руки стали слабыми, будто никогда не держали оружие. С него было достаточно.       — Ладно, доедайте.       Священный зверь опустился на пол; его не пришлось уговаривать.       ***       Он вернулся за полночь после бесцельной прогулки по горным тропам и, позволив себе устать, рухнул в постель на ту половину, где хранилось тяжёлое одеяло. Перед тем, как погрузиться в дрёму, он пообещал себе, что обязательно уйдет, когда удостоверится, что дракон в полной мере освоился и больше в нём не нуждается. Он проснулся посреди ночи от прикосновения когтистых лап - священный зверь беспардонно устраивался на его груди.       — Вам нравится моё тепло? — понимание вызвало слабую улыбку. — Хочу, чтобы вы хоть что-нибудь вспомнили. И чтобы вернулись.       Дракон легко боднул его в подставленную ладонь и потёрся носом. Зелёный росток возник перед взором и тут же погас.       — Ваш, ваш… Спите спокойно.       Он накрыл себя и священного зверя одеялом и впервые за последние дни провалился в сон.       И проснулся от тяжести. Ещё не до конца очнувшись, Бедствие, будто в дурмане, обнял, ощутил, как шёлк волос струится между пальцами, и распахнул глаза, и обнаружил, что прижимает к своей груди голову золотого бога, а носом зарывается в его макушку.       Золотой бог спал мирно, но чутко, а потому, стоило убрать руки — и куда их теперь деть?! — и повернуть голову от греха подальше, как тут же нахмурился и открыл глаза. Янтарь и постоянство медленно заполняли собой мир. Воздух сделался тягучим и плотным. Бедствие ощущал себя камушком, тонущем в смоле, и заворожённо наблюдал, как Чжун Ли неторопливо приподнимается на руках, как сияют благородным металлом его обнаженные шея, грудь, живот… Без одеяла и приятной тяжести стало холодно и неловко. Бедствие во все глаза смотрел перед собой. Его внимательно изучали.       — Сяншэн?       К нему, не отводя пронзительного взгляда, наклонились и ласково коснулись носа своим.