die Lehrer

🍁🍁🍁

Утро. Серость. Метро. В вагоне пахнет жареной картошкой и дешёвым кофе. Выход со станции занавешивает рябая взвесь, как бисерные нити. Не дождь. Так, туберкулёзное дыхание Шпрее, сырые миазмы каналов, сыпь микроскопических капелек на коже чужого города, которые тут же облепляют лицо Анара маской, лезут за шиворот, приглаживают волосы мокрой гребенкой. Он смотрит в кровавый отсвет светофорного огня. Ждёт, пока загорится другая лампочка. Шагает через четыре полосы асфальтированной ленты. Спотыкается о бордюр и устало трет лицо ладонями. Он не спал. Он устал. Он хочет домой и не хочет ничего ни с кем обсуждать. Не разговаривать о том, что было. Не думать о том, что будет. Но вместо этого плетется мимо кладбища-парка к желто-охровой гусенице бывших заводов. Огибает мегалитический прямоугольник Osram Höfe, заходит в кофейню. Смотрит на забившегося в угол диванчика герра Кайзера. Ульрих не улыбается в этот раз. И очки свои снял. Смотрит подслеповато, мружа светлые глаза. На голове такой бардак, словно все три дня, что они не виделись, в волосах Ульриха гнездились птицы, и только ради сегодняшней встречи парень выселил парочку серых ворон и три-четыре пестрые сойки оттуда. — Ты как? Выглядишь не очень. Такой бледный… Ульрих какого-то хрена вскакивает навстречу и отодвигает перед Анаром стул. Эта мелочь выбивается из обычного сценария и настораживает. Хочется что-то неласково гаркнуть в ответ. Вместо этого Анар садится, куда предложено, и молча тянется за своим латте. Может, если неуместные вопросы молча игнорировать, Ульрих поймет, что задавать их не стоило? — А у меня для тебя подарок! Нет, не поймет, — констатирует Анар, когда собеседник наигранно радостно улыбается и лезет в свой портфель за чем-то. По черной столешнице к нему пододвигают конверт. Что там может быть, Анару даже представить страшно. — Это лишнее. Ничего не нужно… — начинает мужчина, но бумажку ему в руки почти насильно вкладывают, отняв вожделенный кофе и возможность не открывать треклятый конверт. — Нет-нет-нет! Нужно! Я виноват! И я хочу всё исправить. Что может исправить какая-то бумажка, представить сложно. По мнению Анара тут нужна как минимум лоботомия, чтобы ничего не помнить, не думать и не переживать. В конверте обнаруживаются парочка билетов Берлин-Цинновиц и распечатка с букинга забронированных на следующие выходные апартаментов. Картинка, изображающая карту в этой распечатке, даёт понять, обозначенное жилье — в десяти метрах от пляжа. — Шайтан алғыр… — перейдя на родной-матерный, выдыхает Анар, радуясь, что его тут не поймут. Но Ульриху и не нужно. Он начинает тараторить, едва убеждается, что жертва успела прочитать текст на презенте. — Мне бабушка бронь в этих апартаментах подарила. Ими владеет ее подруга и сдает в аренду круглый год. Сейчас не сезон, там будет безлюдно и очень красиво. Это маленький городок на берегу. Я был в нем ещё совсем маленьким. Тебе понравится! Я хочу извиниться за ту вечеринку, исправить первое неудачное свидание. Соглашайся! Поедим морепродукты в маленьких ресторанчиках, побродим по пляжу. Тебе нужно отдохнуть. Развеяться. Морской воздух пойдет на пользу. Если его не заткнуть, этот поток мысли не прекратится. Анар вкладывает бумажки обратно в конверт и толкает его в сторону Ульриха. — Это лишнее. Ты не виноват ни в чем, и совместные поездки на море… это… пригласи кого-то из друзей лучше. Он очень старается, чтобы голос звучал ровно и без сарказма. Но на самом деле Анару просто страшно, потому что предложение явно подразумевает дальнейшее развитие и точно не укладывается в рамки отношений коллег по работе. Убеждать себя в том, что обозначенное свидание было дружеским, становится все сложнее и сложнее. Это уже отчётливо попахивает самообманом. — Анар… — парень спотыкается о холодный взгляд, постукивает крупными пальцами по конверту, смотрит укоризненно и упрямо. Этот не отступится, - понимает мужчина, и внезапно такое понимание не злит, а скорее успокаивает. — Почему нет? Я не хочу ехать туда с друзьями. Я хочу с тобой. И куда только делся беззаботный, вечно улыбающийся студент из Франкфурта. Сейчас Ульрих кажется старше и опаснее. Кажется, если ему не уступить, он придумает что-нибудь повеселее. И Анар никак не может решить, нравится ему эта перемена или нет. Нравится ему Ульрих или нет. Самообман — вещь не очень приятная. — Мы работаем вместе. Ничего хорошего не получится. Просто найди кого-то помладше. Последняя попытка. Глас разума и финальный довод. Анар смотрит на хмурую тушу напротив. Даже не дёргается, когда тот перехватывает его руку и сжимает в своей чуточку крепче, чем следовало бы. — Прекрати. Мне больше никто не нужен и никто не интересен. Я думал, ты знаешь. Хочешь, я переведусь в другое отделение, если это такая большая проблема? Или уволюсь? Пожалуйста, дай мне шанс. Пара мужчин, сидящих в пустой кофейне, соединенные ладони, упрямые взгляды, совершенно разные жизни… Анару кажется, они сейчас смотрятся очень драматично. Сонный индус в синем тюрбане за стойкой делает вид, что он глухой, и вообще разговаривает только на хинди. Анар вдруг четко понимает, упрямится зря. Эта уверенность приходит от прикосновения тяжёлой мягкой ладони. Она давит ровно настолько, чтобы мысль выдернуть руку потухла в мозгу, едва зародившись. И вместо внятного ответа мужчина кивает, усилием воли отключая вопящую тревогу и засевшие в подкорке страхи. В конечном итоге они могут попробовать. Наверное, стоит признаться самому себе, что смотрел на это вихрастое чудо изначально слишком заинтересованно, пристально и тепло. Стоило бы. Но Анар ещё не готов быть с собой честным, а Ульрих этого и не требует. Просто расцветает такой знакомой, почти детской улыбкой. Сплетает их пальцы в замок. Медленно гладит тыльную сторону желтовато-бледной ладони подушечкой своего большого пальца. Кажется, вот только что была их точка невозврата. Кажется, пора привыкать отвечать на сообщения этого парня. И звонить ему перед сном.

🍁🍁🍁

— Ульрих, что это? На рабочей кухне пахнет странно, хоть распахивай окна и выпрыгивай на спасительный воздух прямо с третьего этажа. И стеклянный судок, вертящийся в микроволновке под размеренное гудение, точно к этому всему причастен. — Лабскаус! По бабушкиному рецепту. Тебе должно понравиться. В нем говядина, а не свинина. Сейчас догрею и пойдем на террасу, перекусим. Анар мучительно вспоминает, из чего состоит этот самый лабскаус, и тяжело вздыхает, вспомнив. Лук, соленая сырая говядина, маринованная свекла, соленые огурцы. Все это мелко нарублено, смешано и перетерто в пасту. Вместе с красной массой полагалось подавать селёдку. Оставалось надеяться, хотя бы ее умница-Уля не затолкал в микроволновку и не разогрел. — Ясно, — обречённо кивает Анар. — Завтра я что-то свое принесу. Самсу будешь? Она тоже с мясом. Только без селедки. Просто восточные пирожки с фаршем и специями. Ульрих будет, конечно! Ульрих только недавно сообразил, что выросший в мусульманской стране Анар плохо переваривает свинину. И не потому, что религиозен, тут как раз мимо. Просто запах и жирность у нее с непривычки отвратительные. И жрал приготовленный лично Ульрихом айсбайн по-берлински он сугубо из нежелания обидеть коллегу. Или теперь уже бойфренда? Их отношения застыли на той самой черте, когда ничего ещё не понятно. Они все так же встречаются по утрам в кофейне. Вместе идут до работы. Ульрих сбегает с занятий спрашивать у Анара какой-то маловажный бред. Утаскивает на пустую холодную площадку перед учебным корпусом, чтобы скармливать свою стряпню, радостно рассказывая о том, как готовить эту невразумительную снедь и из чего она состоит. Между ними почти ничего не поменялось. Кроме ожидания предстоящих выходных и совместных поездок с работы. Ульрих специально паркуется подальше, чтобы никто из коллег не увидел, как они вместе садятся в машину, и отвозит Анара прямо к дому, чтобы тот не трясся в метро. Они так и не начали целоваться при встрече и на прощание. Максимальный уровень нежности — это смешные сообщения перед сном и неизменная улыбка Ульриха по утрам в пряно-пахнущей индийской кофейне. И совместные обеды. Хотя это в большей степени минус, а не плюс. Анару нравится спаржа, но сейчас на нее совсем не сезон. Он вполне не против клёцков и штруделей, но Ульрих слишком любит мясо и причитает над тем, что Анару, дескать, стоит набрать немного массы, больше спать, заботиться о себе и почаще встречаться с ним, крайне заботливым и воодушевлённым Ульрихом Кайзером, у которого нет больше в жизни никаких дел, только следить за питанием старшего коллеги на работе и слать ему котиков в мессенджере. Так проходит неделя. Анар исправно приносит что-то приготовленное самостоятельно, чтобы избежать знакомства с Кёнигсбергскими клопсами, кислой капустой и свиным шницелем. Он готовит жент, лагман и бешбармак. Посмеиваясь, следит за выражением лица Ульриха, пока тот осторожно поедает незнакомые блюда. Сладкий жент очень хотелось затолкать в настороженно-заинтересованного Ульриха вместе с кумысом, но Анар решил пожалеть коллегу. Ему для счастья хватило и жасминового чая, заваренного в термосе и принесенного из дому. Этому термосу Уля радовался так искренне и открыто, что Анару стало почти стыдно за два месяца вдумчивого игнорирования потуг коллеги подружиться и поближе узнать друг друга. В пятницу они договариваются о встрече на остановке FlixBus. Вся затея попахивает школьными поездками в горы. Эти рюкзаки, удобная обувь, предпраздничное настроение на пустом месте. Ульрих собрал волосы в смешной куцый хвостик на макушке и перестал напоминать одуванчик. Вдруг серьезный и взрослый, словно подменили человека за пару часов после их последней встречи, когда распрощались во дворе Анарового дома, условившись встретиться тут. Анар замечает ждущего парня, едва вырулив из-за поворота. Ульрих, высокий и плечистый, стоит в сером пальто и жёлтых кроссовках. Лезет обниматься прямо на остановке, безбожно тиская нагруженную рюкзаком угловатую фигуру, как только Анар оказывается в зоне досягаемости загребущих рук. От Ульриха пахнет чем-то горько-пряным, веет теплом. Они вместе ждут. Уля стоит как приклеенный вплотную, уложив подбородок на черноволосую макушку, пока не подъезжает автобус, выплевывая на тротуар стюарда в форменном пиджаке. Ульрих пропускает Анара в салон и остаётся сканировать их билеты. Анар успевает защемиться к окну и смирно ждёт там, пока парень усаживается рядом, молча беря за прохладную с улицы руку повернувшегося к нему казаха. — А я тебе кофе купил, — признается на выдохе Ульрих. Шепчет. Потом поднимает их сплетённые воедино ладони и целует бледно-холодную, крепко держа, чтобы не сбежала, обжигая влажным жаром своих слишком чувственных губ. Анар всхлипывает, как пойманная врасплох школьница. К проявлению нежности в общественных местах он все ещё не привык. Ульрих доволен. Улыбается и вытаскивает из внутреннего кармана пальто серый термос с мультяшным пингвином на льдинке. — Тот самый, из нашей кофейни, — добивает контрольной фразой. Немного страшно, что у них появилась «Своя кофейня». Ещё страшнее, что Ульрих утыкается носом в щеку Анара и жарко-влажно сопит в нее, и от этого становится неоправданно хорошо и спокойно. Хочется не перепуганно оглядываться по сторонам, не заметил ли кто-то, а расслабиться и прикрыть глаза отяжелевшими веками. Ульрих так близко, он придвинулся плечом к плечу и явно не намерен отодвигаться. — Спасибо, — отвечает Анар, думая, что после этого от него отлипнут, отодвинутся на приличное расстояние и они тихо укатятся из столицы в сторону моря, но где там! Отлипать Ульрих не собирается в принципе. Можно с уверенностью сказать — вся поездка затевалась только для того, чтобы липнуть, клеиться, клеить и залипать. Это читается в сине-голубом взгляде сквозь круглые стекла очков и полуулыбке на полных губах. У них впереди дорога к побережью — вот так вот, впритирочку. Можно даже попытаться друг другу вздрочнуть. На сиденьях через проход как раз никого. Да и в пункте назначения Ульрих вряд ли вдруг начнет соблюдать дистанцию. Ведь поездка в два рыла к морю предусматривает как раз противоположное — сближение. И тут по всем пунктам выходит, что дебил и долбоеб как раз Анар, который сначала согласился на всю эту муть, а потом начал загоняться из-за того, что происходит. Он стоически себе обещает постараться перестать.

🍁🍁🍁

Тонкий профиль на фоне автобусного окна. За двойным стеклом проплывают темные лесные дебри, густые тени смешиваются в сплошное буро-черное нечто, и фарфорово-белый нос Анара кажется отлитым из замороженного молока. Ульрих не может отделаться от мысли, что, если провести языком по его спинке, можно слизать капельки подтаявших сливок. Сделать это очень хочется. Прямо сейчас. Салон автобуса мерно раскачивается, как огромная колыбель. Пейзажи за окном смешиваются в один поток, словно они катятся по дну тропической реки. Там тоже все, наверное, такое же: мутно-коричневое, мшисто-зеленое и серо-глинистое местами. Облик Анара на фоне этой плывущей мешанины по ту сторону окна недосягаемо чист, идеален. Сквозь полупрозрачную скорлупу его кожи на виске просвечивает жилка, и по такту ее биения Ульрих готов отмерять все оставшиеся годы отведенной ему жизни. Секунду за секундой. День за днём. Жизнь за жизнью, если правы буддисты с их реинкарнациями и колесами сансары. Ульрих готов поспорить, что найдет способ привязать беглеца из незнакомой страны достаточно крепко, чтобы любая карма оказалась бессильна разъединить. Так удивительно осознавать, что сейчас все получилось. Ульрих не надеялся так легко уговорить Анара на совместную поездку. Не ожидал, что первое же предложение будет одобрено. Он придумал кучу планов, уже выстроил в своем мозгу хитроумные схемы. Приготовился к утомительным месяцам осады и преследования, замаскированных под рабочую дружбу. Точно такое же состояние у него было, когда Анар согласился идти на ту треклятую вечеринку. Не верилось, что получилось уговорить. Эйфория распирала ребра и барабанила в виски учащенным пульсом, обещая что-то прекрасное и неизведанное. Воспоминания услужливо подсунули образ одетого в чёрное мужчины на фоне чужой гостиной и ублюдка-Жерара, лезущего своими руками к этому образу. Как он мог? Как он посмел?! Как додумался опаивать какой-то дрянью Анара? Так сильно понравился? Так хотелось затащить экзотического красавца в постель? Тут Ульрих ублюдка-Жерара понимал. Он тоже очень хотел. Мечтал ночами, стирал руки о собственный член, держался на самой кромке адекватного поведения на работе. Но не позволял себе ничего столь гнусного. Наркота. Домогательства. За такое следовало убивать. — Устал? Спина не болит? — спрашивает почему-то шепотом, отрывая соседа по сиденью от созерцания картинок осеннего севера за окном. В приступе спонтанной нежности Ульрих гладит костяшками пальцев впалую бледно-восковую щеку Анара. Получает в ответ тусклую полуулыбку и неопределенное пожатие плечами. — Мы ведь скоро на месте будем. Там отдохну. — Да, минут двадцать осталось. Сейчас уже на острове Узедом. Видишь, вон с той стороны видно воду? Это Ахтервассер, залив, который отделяет нас от материка. Забавно, правда? Я когда сюда первый раз приехал, не знал вообще, что это остров. Кажется, ведь ехали все время по суше. А тут хоп! И остров. Анар кивает согласно, трется гладковыбритой щекой о теплые пальцы, так и не желающие отлипать. Усталость ломится в поясницу, стучит в затылок отголосками колес. Ее очень легко игнорировать под участливым взглядом Ульриха. С ним можно не нервничать. Странно, но близость этого непонятного человека успокаивает, хотя, казалось бы, должна беспокоить и напрягать. — Я никогда не был у моря, — сознается Анар. И парень почти подпрыгивает от неожиданного откровения. Разворачивается к Анару рывком, перекрывая шириной своих плеч весь салон. — Ты серьезно? Первый раз? Восторг выплескивается поверх прозрачных стеклышек очков, приливает к щекам лихорадочно-пятнистым румянцем. Ульрих тут же лезет ближе-ближе-вплотную. Почти вжимает Анара спиной в окно. Мажет мягкими губами по его виску, перебирается невесомыми поцелуями на лоб, обдавая кожу дыханием таким жарким, словно у парня в груди негасимый костер полыхает, жрет там ветки-ребра, ствол позвоночника, вдохи-выдохи-кислород, пурпурное топливо молодой крови, выпуская наружу тепло и щенячий восторг от совсем банальных вещей. Откуда Анару видеть море? Он вырос в степи. — Это же потрясающе! Для меня тоже многое сейчас впервые! — Отстранившись на жалких пару сантиметров, шепчет коллега. Наверное, пора его считать бойфрендом, решает Анар, любуясь довольной физиономией. Как мало, оказывается, кому-то нужно для счастья. Раскосые чёрные глаза жмурятся, пряча за веками непонятное выражение. Замерший в моменте Анар едва осмеливается дотронуться до напряжённой шеи парня ладонью, пригладить выбившиеся из куцего пучка кудряшки — мягкие и щекотливые петли золотого руна на загривке. Они едут куда-то, соприкоснувшись лбами и закрыв глаза. Колыбель салона раскачивается плавно, как идущая ко дну лодка за миг до того, как встрять килем в маслянистый тропический ил. Это не странно, что они могут дышать под водой. Странно, что Анару нравится дышать чужими выдохами, ловя их с приоткрытых губ Ульриха. Это еще не поцелуй. Они просто замерли, убаюканные внезапной откровенностью и чувством вседозволенности. Ещё до конца не осознавая, что больше не нужно играть в субординацию, дружбу, цивилизованное общение и прочие смешные вещи. Автобус останавливается на маленькой остановке. Ульрих вскакивает, торопится, тянет с полки над сиденьем их рюкзаки, скомканное пальто и Анарову куртку. Они спешат прочь из салона. Выбираются на серо-соленый вечерний воздух. Уже под шорох укатывающегося прочь автобуса парень роняет вещи на металлическую лавку под стеклянным куполом остановки, обхватывает ладонями растерянное лицо Анара и целует. Анар давится воздухом и беспокойным жарко-влажным языком, который проскальзывает в приоткрытые от удивления губы, словно к себе домой. Они будто вышагнули в другую реальность. Это там, в Берлине, нельзя было целоваться, когда вздумается, потому что они коллеги и у них все сложно. А здесь, на побережье, все пропахло северной солью, ветром, туманом и хвоей. Здесь терпения Ульриха хватает только на то, чтобы швырнуть рюкзаки под неоновый свет крохотной остановки и вжать Анара спиной в мутное стекло. Между холодом подсвеченной неоном стенки и горячей, как плита отопления, грудью Ульриха становится тесно и одуряюще хорошо. Больше не нужно переживать, куда деть руки, как они смотрятся со стороны и кто на них сейчас смотрит. Ульрих целуется, как вышедший на тропу войны маньяк или вчерашний школьник, только открывший для себя прелести петтинга, зажавший в углу долгожданную мечту из своих влажных фантазий и готовый кончить в трусы, просто прижавшись чувствительными местами к такому же выпирающе-возбужденному паху партнера. Анара ещё никто с такой жадностью не целовал. Чтобы языком по небу и вглубь. Чтобы вылизывать изнутри щеки и посасывать ошарашенно-неуверенный в своих действиях язык. Зато в Ульрихе уверенности на них двоих. Парень сжимает бока Анара в объятиях, втискивает колено между его ног и останавливает время, вынуждая балансировать где-то на самой грани пространства реальности и адекватного поведения. В рот Ульриха так приятно задыхаться и осторожно водить кончиком языка по беспокойной влажной плоти, что бесконечно двигается навстречу и старается поглотить. — Mein Schatz! — хрипит парень, еле-еле оторвавшись от своего увлекательного занятия. — Нам нужно найти 39-й дом. Непонятно, кого сейчас уговаривает: Анара или все-таки себя? Почти обиженно косится на груду из рюкзаков и верхней одежды. — И ты, наверное, замёрз, — добавляет виноватым тоном. Анар улыбается. Впервые за очень долгое время широко и открыто, показывая ямочки на щеках и мелкие ровные зубы. Словно вдруг впал в детство, откатился сознанием до счастливых заводских настроек, когда ещё не знал, на что похож взрослый мир и как тяжело его жить, будучи геем в мусульманской стране. А Ульрих такой смешной. И при этом совсем не стремится выпустить из западни между стеной остановки и своей немножко перекачанной грудью пойманного врасплох казаха. Мысль о том, доросли мышцы Ульриха до полноценного второго размера бюстгальтера или ещё нет, кажется Анару чрезвычайно смешной. Он фырчит, проглатывая улыбку, выскальзывает из загребущих рук, чтобы натянуть на себя куртку. — Не замёрз, но как раз готов пить тот кофе — из нашей кофейни. В автобусе не тянуло вливать в себя что-то горячее из термоса. Зато сейчас, закинув за спину рюкзак, Анар получает в руки пингвиний термос и радостно присасывается к нему. Идти до нужного дома недалеко. На распечатке карта с маршрутом, но Ульрих лезет в гугл мэпс и ведёт их уверенно, словно бывал тут каждое лето, а не в далёком детстве.

🍁🍁🍁

Им достался мансардный этаж со скошенными потолками и высоченными окнами. За окнами этими переливалось шагреневой темной шкурой вяло штормящее море. Оно отгородилось от людей смолисто-зеленой полосой огромных сосен. Шумело там что-то свое, непонятное смертным, и на берег выкатывало сизую пену, белый, как слюдяная пыль, песок, холодный туман и мелкую гальку. Здание снаружи казалось таким старым, что позавидует иной музей. Вся эта голубая известковая краска, лепные драконы, свешивающие головы с балюстрад, и гипсовые гирлянды цветов, позеленевшие в глубине лепестков от постоянной сырости. А стоило зайти внутрь, и вот тебе модерн, стерильная чистота, стильная монохромная мебель. В прихожей на вешалке гостей встретили пустые деревянные плечики и бронзовая табличка с надписью «Herzlich willkommen!». Ульрих запирает дверь, стаскивает свой и чужой рюкзаки. Свое пальто и шуршащую туристическую куртку Анара. Все для того, чтобы обнять его со спины, зарыться носом в волосы на затылке и шумно сопеть, пробираясь губами к разом взмокшей и ставшей гиперчувствительной шее. — Уль, ну не в коридоре же… — жалобно сетует пойманный, стиснутый в немилосердно крепких объятиях мужчина. А сам склоняет голову чуточку ниже, подставляет прикрытую темными волосами шею под поцелуи. Прислушивается к упрямому сопению, от которого прямо вдоль позвоночника по спине вниз катится волна острых камушков, электрических игл, нейронных импульсов, словно кто-то выкрутил чувствительность на максимум, и от лёгкого нажатия Ульриховых губ на бугорок у основания черепа окатывает жаром, как кипящей патокой. — Скажи так еще! — шепчет-стонет в загривок герр Кайзер. Логическое мышление у Анара в этот момент отключено, так что он не улавливает всех тонкостей просьбы. — Что? Не в коридоре? — Нет. Назови меня так. Ещё раз! — судя по внушительной выпуклости, которой Ульрих трется о копчик Анара, очень скоро место их дислокации перестанет играть хоть какую-то роль. — Уля. Звучит так похоже на Улисс. Намного мягче и интимнее, чем мое настоящее имя. Да, действительно, он же тут совращает хорошего домашнего мальчика, который читал Улисса и любит ласковые прозвища. — Уля? Давай мы хотя бы посмотрим, где нам придется жить ближайшие три дня? И нужно придумать что-то на ужин. Это так похоже на попытку поломаться для проформы и отсрочить неизбежное, что Анар даже ухмыляется этой мысли. Но он действительно пока не готов познавать радости гейского секса с Ульрихом прямо здесь и сейчас, ткнувшись лицом в стену прихожей или будучи загнутым на антикварном обувном шкафчике у вешалки с бронзовой табличкой на крючке. — Да. Хорошо. Прости, просто я так долго мечтал об этом. Ты так потрясающе пахнешь вот здесь, под волосами. Хочется укусить, чтобы остался след. Откровения у Ульриха такие же несдержанные, как и он сам. И вместо зубов Анар с удивлением чувствует у себя на шее язык широким мазком от основания шеи до самого верха. — Пойдем смотреть, что тут есть! — соглашается все-таки Кайзер и они вместе идут осматривать апартаменты. Ванная одна, и в ней кроме ванны есть душевая в углу и стиральная машинка. Спальня тоже одна. Окно прямо над кроватью скошено настолько, что из него скорее увидишь звездное небо, чем море. Зато гостиная огромная, и красный кожаный диван перед висящей на стене плазмой даже издалека выглядит очень удобным. Из гостиной можно выйти на балкон. За прозрачными занавесками видны пара плетеных кресел и столик. В кухне они задерживаются подольше. Ульрих осматривает холодильник. — Я попросил закупить нам продукты по списку. Так что сегодня можем расслабиться. Завтра сходим в Едеку, тут недалеко, возьмём то, чего не достает. То, чего захочешь ты, — переводит Анар у себя в голове с Ульрихового вежливого на всем понятный и согласно кивает. С неподдельным интересом осматривает набор продуктов. И бутылок. Последнего не в пример больше. Его тут решили споить? Ульрих вытаскивает матово-черную с золотым тиснением бутылку просекко и упакованные в картон четыре жестянки пива. Взвешивает в руках оба варианта. — А сейчас предлагаю взять что-то из вот этого и отправиться смотреть море. Там ещё стоят кабинки, а у нас в кладовке должны быть пледы, подушки и ключи от первой линии. Что скажешь? Анар очень хочет сказать, что вся эта затея совсем не похожа на безобидное «Бабушка подарила поездку, просто составь компанию!». Выглядит все так, словно Ульрих готовился, и готовился очень обстоятельно. Вместо саркастических заявлений по поводу чьих-то каверзных ухищрений, он просто отбирает у парня бутылку вина и инспектирует кухонные шкафчики на предмет бокалов. — Иди, доставай из кладовки пледы. Чего встал? Ты же собираешься знакомить меня с вашим прекрасным Остзее? На Ульриха, такого радостно-восторженного, приятно немного поворчать. Парень тут же расплывается в счастливой улыбке. Заталкивает забракованное пиво обратно в холодильник и спешит делать, что велено, крича уже из коридора: — Прекрасен тут ты, Ани, а море — это так… Ну точно, просто повод искал, посмеивается Анар, разглядывая собственное искаженное отражение в тонкостенных бокалах. Они простенькие. Без украшений. Тонко звякают, когда мужчина укладывает их в найденную среди прочего добра корзину для пикников. — Пойдем, я все взял! Ульриху не терпится. Он приходит за своим компаньоном прямо на кухню. Отбирает у него корзину и прижимается губами к жилистой шее под левым ухом, вынуждая задержать дыхание от нахлынувших ощущений и замереть, прислушиваясь к непрошеной ласке. Ульрих весь был непрошеный, ласковый и нараспашку открытый, словно не его воспитывали в обществе, где принято перед сексом обсудить все чуть ли не в письменной форме и обменяться справками об анализах на всякое венерическое. Пледы в матерчатой сумке, ключи по карманам, корзина с бутылкой и парой бокалов без всякого намека на еду. Ульрих выводит его из старинной виллы за руку. Детский сад прямо. Они так и тащатся через неширокую рощу вековых сосен. Под их беспокойно-скрипучими кронами становится совсем темно. Словно вдоль морской кромки пролегла узкой лентой ночь, пока вокруг свинцовой окисью выгорает вечер. Они идут вдвоем по освещаемой фонарями тропинке, хватают хвойный, насыщенный озоном воздух перед тем, как в лицо ударит ветер, несущий соль из самого сердца Арктики. Море похоже на графитово-зеленый чан расплавленного стекла. Песок в вечерних сумерках ослепительно белый, светящийся. И небо вываливает язык мельтешащей волнами воды прямо с приоткрытых губ горизонта, пробуя этот песок на вкус. Три линии плетёных кабинок похожи на скворечники класса люкс. Бело-синие полосатые тенты, стенки, защищающие от ветра. И никого вокруг. Город за их спинами будто вымер. Даже на аллее вдоль домов никого не было. Словно развеялись по ветру или уснули. Словно в мире остались только трое. Ульрих. Анар. И море. Шипящее древним драконом Остзее. Втоптавшее в кромку прибоя камушки-чешуйки из мраморной гальки, гладкой, как глаза глубоководных рыб. Неторопливо подползающее к выбранной ими кабинке, волна за волной. Пресмыкающееся море, ползучее-стелющееся-бездонное. По-особенному волшебное той злой и тревожно-торжественной магией, которая бывает только в древних эпосах, а никак не в детских сказочках про принцесс. Хотя, возможно, что-то принцесье внутри Анара сейчас как раз и шевелится. Что-то полупридушенное, почти отмершее за ненадобностью, готовое верить во все лучшее-доброе-светлое — невозможное и недосягаемое для такого, как он. Ульрих отпирает замок на решетке, охраняющей мягко-полосатое нутро кабинки от постороннего вмешательства, снимает белые прутья, втыкает их в песок. Ульрих очень хочет снять все, что надел на себя его драгоценный компаньон по вечернему паломничеству к морю. И воткнуть ему тоже хочет. Сам процесс обещает снести крышу невероятным удовольствием. Сдерживает только сквозной холодный ветер. И настороженность во взгляде вздернутых уголками к вискам черных лисьих глаз. Ульрих не понимает, как Анара могли спутать с корейцем? Он же совсем не похож на обезличенно-идеальных до потери всякой половой принадлежности кукольных мальчиков. Хищное лицо, острый профиль. Дикое и не поддающееся дрессуре полумифическое существо. Во взгляде готовность вцепиться в глотку, если правила игры будут нарушены. Правила, о которых Ульрих не имеет ни малейшего представления. Таким лицом мог обладать Сфинкс, пожирающий всех, кто неправильно ответит на его загадки. Ульрих в этом вязко-пленительном омуте продвигается на ощупь. По наитию. Делает осторожные шаги и считывает реакцию кончиками пальцев, которые запускает под воротник черной куртки, утаскивая Анара в тень клеенчатого тента над плетеной кабинкой. Усаживает к себе под бок. Так близко, что становится страшно дышать. Они отрезаны от мира. Тесный альков на двоих. На них смотрит море. Хитро щурит узкую светящуюся прорезь над горизонтом, где еще горит задержавшийся на самой границе небосвода свет. Это море с Ульрихом в сговоре. Оно баюкает беспокойного чужестранца. Целует стылым дыханием его нервные пальцы за мгновение до того, как их перехватит свободной ладонью Ульрих. Погладит, сожмет, попытается отогреть. — Ну как? Вопрос неопределённый и не требует ответа. Можно просто пожать плечами и дальше молчать. Но Анар улыбается так же сумрачно, как отпечатанный в графитовом небе оттиск новорожденной луны. Подрагивают сажевыми веерами ресницы, неоправданно выразительные и длинные для мужчины. Наблюдая за тем, как в полумраке густеющих сумерек эти ресницы прячут от него выражение Анаровых глаз, Ульрих еле сдерживается, чтобы не прикоснуться к ним кончиком языка, не лизнуть от переносицы до уголка глаза, склеивая в черные стрелочки своей слюной. Он, в принципе, уже давно очень старательно сдерживается, и это определённо заметно хотя бы по упрямо не желающему опадать члену, который, игнорируя все благоразумие и внутренние убеждения, мешает хозяину быть заботливым и романтичным еще с автобусной остановки славного городишки Цинновиц. — Здорово. Словно другая реальность. Тут все такое неторопливое. Успокаивает, правда? Едва уловимый акцент делает выговор Анара мягче и по-особенному приятным. Или все дело в том, что Ульриху просто нравится его слушать. Чтобы там ни нес этот настороженно-беспокойный казах. — Наверное, — уклончиво соглашается, хотя сам от успокоения максимально далек. Вместо этого Ульрих потрошит сумку с пледами, накидывает оба на плечи Анара, перетаскивая один угол себе больше для проформы, чем в желании согреться. Ему сейчас и так жарко. Сердце частит и сбивается с ритма от малейшего соприкосновения с сидящим рядом мужчиной. Хочется больше этих якобы случайных касаний, тактильного контакта, запаха его кожи и подернутых поволокой взглядов. Вино Анар достает сам. Сковыривает черную фольгу с горловины. Почти бесшумно выдавливает пробку, дополнив запах водорослей, мокрого песка и сырой хвои изумительным ароматом груши, белого персика, летней свежести и винограда. Ульрих выуживает из корзины бокалы. Подставляет под светлый шипучий просекко. Позволяет наполнить оба перед тем, как Анар воткнет бутылку в песок у их ног и возьмет предназначенный для себя сосуд. — Ты мне очень нравишься. Ты же знаешь? — настойчиво возвещает очевидное Ульрих вместо банальных тостов. — Догадываюсь, — хмыкает черноглазый бес, делая пару глотков. Догадывается он… В ответе явный подвох и молчаливое поощрение развить тему. В конечном итоге они неделю игнорировали слона, бродящего за ними следом с трафаретными надписями на слоновьих боках «Очевидное сексуальное напряжение, взаимное влечение и сугубо личный подтекст». — И давно? — Ульрих позволяет себе кривую ухмылку. Он разворачивается к Анару, который утопил умиротворенный взгляд в море и его самого, возможно, тоже попробует утопить, если не перестанет провоцировать старшего. По крайней мере, в мимолетном взгляде, брошенном на коллегу, читается то ли предостережение, то ли еще что-то такое опасно-задевающее и липкое, словно на обнаженную кожу плеснули кипящий воск. — Хм… дай подумать… — Анар перемежает слова глотками игристого вина, смакует его и эти паузы. — Где-то с того момента, как ты устроил ревизию моего рта на чужой террасе. Ну, естественно. Ульрих понимающе фыркает. Залпом опрокидывает в себя вино и роняет бокал в песок. — Ничего-то ты не знаешь, герр Анар Услимов! — Сетует он за мгновение до того, как сжать в кулаке отсыревшие на морском воздухе волосы, притянуть непослушную голову крайне недогадливого мужчины к себе. Анар не сопротивляется, доверчиво утыкается затылком в подставленную ладонь, обнимает за шею одной рукой, во второй все еще удерживая недопитый бокал вина. Целовать его, смешивая осевшую на губах соль и винно-виноградный привкус внутри рта — кайф настолько острый, что хочется поскуливать и тереться задницей о мягкие подушки сидений. У Ульриха стоит, как никогда ещё не стояло. Член упирается головкой в ткань белья, и она, воспалено-чувствительная до боли, требует внимания прямо сейчас. Игнорировать и откладывать на потом собственное удовольствие, оказывается, тоже очень приятно. Целовать услужливо приоткрытый рот Анара ещё круче. Хотелось законсервировать этот момент. Оторваться от пойманного в альков морской кабинки мужчины и спросить, стоило ли так долго упрямиться и избегать. Анар словно чувствует все кожей, неторопливо включается в процесс как раз вовремя. Отвечает далеко не сразу, для начала позволив вытрахать свои расслабленные губы языком и пройтись острым кончиком по щекам изнутри. Но когда это сбивчиво-нетерпеливое движение становится взаимным, Ульриха окончательно коротит. Словно наконец-то мир встал на правильную орбиту и завертелся вокруг своей звезды, прекратив бессмысленно мельтешить где-то за поясом астероидов. Не скрывая своего восторга, парень глухо стонет в принимающий его ласки рот, благодарно посасывает то одну, то другую губу партнёра, заканчивая все мягким прикосновением языка к влажному от активных ласк подбородку. Хочется шептать признания, из которых он вырос, казалось бы, ещё в пубертатно-школьные годы. Что-то там с «Ich liebe dich sehr!» и «Für immer in meinem Herzen!». Вот только подобные сентенции непостижимо-экзотического чужестранца точно спугнут. Да и сейчас есть куда более срочные дела, и деловитый, обстоятельный Ульрих сползает коленями в песок, задевая бедром и почти опрокидывая початую бутылку просекко. — Уль, что ты делаешь? — вязко-глухо-охрипшим голосом спрашивает над ним вжавшийся в спинку плетеной кабинки Анар. Его попытка отодвинуться и избежать поползновений на свое тело остается незамеченной. Неуверенный голос разума игнорируют. Руки Ульриха лезут под куртку. Настойчиво и торопливо. Пробегают по затвердевшей в плену ткани эрекции, словно стремятся подтвердить собственную правоту, выщелкивают из пряжки ремень. Ульрих собирается познакомиться с чем-то новым. Наградить себя за терпение. Отпечатать в сознании партнёра удовольствие, чтобы оно закрепилось на подкорке и связало их. — Не хочешь? — Почти обиженно интересуется темная фигура на фоне моря. У него округло-покатые плечи. Широкие. Сильные. На них хочется закинуть ноги строптивого коллеги и убедить в истинности происходящего прямо тут. Ульриху идут свинцовые волны за спиной и шорох северного ветра в выбившихся из пучка волосах. Он смотрит снизу вверх, пристально, голодно, многообещающе. Пухлые губы поблескивают после их поцелуя, становятся ещё более выразительными и соблазнительными. Кажется, они существуют только для того, чтобы быть выебанными. Рот прирожденной шлюхи на лице соседского доброго мальчика диссонирует и манит. Анар смутно представляет, как можно сочетать в себе одном такую наивную открытость и этот совершенно блядский, соблазнительно-развратный рот? Да ещё и лекции людям такими губами читать. Вдумчиво, со смыслом и полной отдачей. Вместо внятного ответа он прикасается к горячей щеке. Кожа под пальцами горит, словно у Ульриха лихорадка. Гладить ее приятно. Этого нехитрого действия хватает, чтобы сломить последнюю грань их благоразумия. Ульрих комкает в кулаке шуршащую куртку и майку, задирая их повыше и обнажая поджарый напряжённый живот своей добычи. Второй рукой тянет вниз джинсы с заблаговременно расстегнутой ширинкой, прихватив белье и обнажая прикрытый черными завитками пах. Тусклого света луны и огней далёкого пирса хватает ровно настолько, чтобы увидеть очертания выпущенного на свободу члена за мгновение до того, как прикоснуться к глянцевой головке губами. Ульрих глохнет от шума прибоя, собственного пульса и осыпавшегося на его макушку стона, вырвавшегося сквозь сжатые зубы и явно непрошеного. Анаровы руки в его волосах — лучшая награда и поощрение. Они не давят, не сжимают светлые прядки. Просто ерошат кудряшки от затылка к вискам, окончательно уничтожая прическу и остатки ясного разума. Язык и учащенное дыхание скользят по чувствительной кожице. Анар ожидаемо обрезан, и это отличается от того, к чему Ульрих привык. В штанах у него все совсем не так, но так же радостно пульсирует нетерпеливым перевозбуждением. Небольшой ровный член заезжает в рот неожиданно правильно и хорошо. Словно там и должен быть. Давит приятной тяжестью на язык. Не вызывает ни отторжения, ни рвотных позывов. Шелково-фарфоровый, созвучно морским волнам, слегка солоноватый. Горячий, словно нагретая в кипятке чайная ложечка, которую Ульрих любил посасывать, вытащив из бабушкиного медового-травяного пойла с грогом. Ульрих счастлив. Заглатывает сходу весь. Прижимается кончиком ровного носа к паху замершего и, кажется, переставшего вовсе дышать партнёра. Отпускает его стянутые до щиколоток джинсы и просовывает ладонь между разведенными ногами, гладит поджавшуюся мошонку, проталкивает средний палец ещё дальше к сжавшемуся анусу, который так интересно массировать, пока голова ритмично двигается вверх-вниз, нанизываясь на возбуждённый член. Ощущение мужского хуя во рту выносит и сотрясает основы, словно отменили все заповеди божие и половину законов физики до кучи. В своих фантазиях Ульрих не мог представить, что все будет так. За спиной рокочет молчаливым свидетелем Остзее. В рокоте этом слышится что-то сытое и самодовольное, словно бездонная соленая глотка ждёт, что кончат они, взявшись за руки, прямо в него. Но нет. Ульрих не согласен делиться. Когда трущийся головкой о его небо член увеличивается в размерах и начинает пульсировать, откликаясь ритмичным сокращением в анусе под подушечкой Улирихового пальца, тот едва успевает опять заглотить поглубже и замереть. Анар еле слышно поскуливает, дёргается и кончает, впервые двинув бедрами навстречу ласкающим губам и заехав изливающим семя членом в саднящую глотку. Ульрих давится, сглатывает, шумно сопит, но не отстраняется. Ему нужно все, что готов отдать строптивый казах. В этот момент он понимает, почему предки столько всего сакрального завязывали в своих дохристианских ритуалах на извержении семени и половом акте. В этом действительно есть что-то божественное и дикое, как вальпургиевы пляски из бабушкиных сказок про молчаливых великанов и жестоких йотунов. Снимается с обласканной эрекции Ульрих, только когда с его затылка пропадают руки Анара. Шало хватает саднящими губами ночной воздух, стараясь восполнить нехватку кислорода. Оседает на песок, как вынесенный прибоем морской монстр, усаживается на собственные пятки и прихватывает винную бутылку за горлышко. Хочется хохотать, вскочить и плясать в свете луны на линии, где срастается суша и буро-зеленая голодная вода. Хочется, но не настолько, чтобы отойти от Анара хоть на шаг или хотя бы отвести от него восторженный взгляд. Пить игристое вино неудобно. Оно пузырится и льется из уголков губ, словно пена из пасти бешеного животного. Словно гребни прибойных седых волн. Стекает по шее, чтобы окрасить ворот пальто в темный цвет. Бутылку у Ульриха безжалостно отнимают. Анар делает пару больших глотков, не сводя с него взгляд. Отбрасывает ненужную тару и целует раскрасневшегося парня, обхватив его голову ладонями. Сползает на песок Анар вместе с пледами. Расстёгивает дрожащими пальцами пальто Ульриха, не вынимая языка из его пасти. Из пасти, по-видимому, лишённой только что девственности, потому что более неумелого минета Анар в своей жизни не переживал. И эта неискушённость и искренность подкупает похлеще сложных горловых техник и танцев языка на головке. Под одеждой Ульрих рельефный и жаркий, как выкованный в Везувии лично Гефестом доспех, не успевший еще остыть после горнила. Анар шарит ладонями по груди и животу под мешковатым свитшотом. Пощипывает соски больше на пробу, чем с какими-то далеко идущими планами. Тут же потрошит ширинку и запускает обе руки в трусы к любовнику, принимая его член в сложенные лодочкой ладони. Торопится. Потом одна ладонь сползает ниже на тяжёлые яйца, вторая быстро двигается, обхватив ствол кольцом, выдрачивая из сладко стонущего парня жадные вскрики, почти сразу превратившиеся в вязкое семя. Понадобилась всего пара уверенных рывков. Массивную фигуру выгибает, и она почти заваливается в шелестящие мелкой галькой волны за спиной. Приходится обхватить покрепче за одеревеневшую талию и держать. Ульрих оказывается всюду большой. Ульрих оказывается громкий. А ещё Ульрих к их поездке очень старательно готовился. Предметно ощупав все достоинство у коллеги в штанах, Анар так и не обнаружил там ни намека на растительность. Мысль о том, что эта голубоглазая милота корячилась у себя в ванной, сбривая светлые кудряшки в паху, неожиданно веселит и трогает. Хочется погладить по вихрастым волосам и похвалить за рвение. Или это все посткоитальная нега? Окситоцин и прочие веселые товарищи, решившие законопатить Анару мозги, превращая разумного человека в отъехавшую от внезапной влюбленности романтичную школьницу. Как иначе оправдать последовавшие за чужим оргазмом слишком чуткие попытки зацеловать шею Ульриха до лиловых отметин? Дурашливый укус в линию челюсти, которую парень подставил, млея от перепавшей ласки и не чувствуя подвоха, вынудил Ульриха удивленно зашипеть и уставиться на непривычно доброжелательного партнёра. — Пойдем обратно? — предлагает Анар и все-таки вытаскивает измазанные в семени руки из-под одежды Ульриха. Вытирает их о упавший в песок плед. Чудо, что скомканную ткань не утащил с собой прибой, до которого осталось меньше полуметра. — Да. Идем, Ани. И они никуда не идут. Сидят на песке, вцепившись друг в друга, слушая мантру бесконечно шепчущих о грядущей зиме волн, дыхание друг друга, эхо сдвоенного сердцебиения. Поднимаются с колен непонятно когда, может спустя десять минут, а может спустя час. В трусах у Ульриха сыро, горячо и все ещё неспокойно. Особенно этому неспокойствию поспособствовал вид Анара, который заправляет член в черные плавки и натягивает джинсы, которые с него с таким рвением снимал Ульрих. Сразу появилось ощущение утраты и вопиющей несправедливости. Захотелось вернуть все как было, опрокинуть черноглазого красавчика на бело-полосатый диванчик в тени непромокаемого тента и полностью раздеть. Пока Ульрих грезил, его ненаглядный успел собрать все ими принесенное и отойти на пару шагов. Пришлось спешно ставить на место решетку и уговаривать забитый песком замок защелкнуться. К вилле они возвращаются, тесно прижавшись друг к другу. Ульрих обнял пытавшегося скрыться в одиночестве коллегу за плечи. Раз шесть поцеловал его в висок-ухо-скулу, пока они шли под хвойным куполом по тропинке из серого камня. Уже за дверью апартаментов пришлось отпустить Анара. А дверь ванной стала между ними молчаливой преградой. Пока где-то там шумела вода и что-то с собой делал драгоценный Анар, Ульрих решил заняться более приземлёнными делами.

🍁🍁🍁

Тонкий профиль на фоне большого окна, За стеклом притаилась махровая тьма. Море смотрит, хитро сощурив бордовый закат, Пальцы нервно сжимают... чайки кричат. Остзее, словно древний дракон шипит, У прибоя мраморной галькой скрипит. Плед накинут на плечи, летний запах вина. Ты мне нравишься... Знаешь? Знаю.... и тишина. Утыкаюсь затылком в твою большую ладонь, Целоваться, смешав на губах морскую соль. Прикоснуться к щеке... и сломалась последняя грань, До лиловых искр... вдвоем шагнули за край.

Стихи от Акецуне