die Lehrer

🍁🍁🍁

Из зеркала на него смотрел какой-то ширнувшийся дофаминовый наркоман. Зрачки расширены, губы в ссадинах, белая восковая кожа и нездоровый румянец налип на скулы, как ошмётки размытого морем заката. Тело ломило, тянуло и отзывалось нездоровой чувствительностью в самых неожиданных местах, не иначе как от предвкушения. А ещё потому, что было добротно прополоскано водой и натёрто мочалкой до скрипа буквально всюду. — Ладно. Вы оба этого хотите. Смысл ломаться? — Пытается апеллировать к логике и чистому разуму зазеркальный Анар. Вот только цепляющийся за край умывальника аналог из плоти и крови своему близнецу не особо верит. Попытки в самовнушение не срабатывают. Отражение смотрит все так же неадекватно-упорото, и Анар пытается его смыть, плеснув холодной воды из-под крана. Не помогает, естественно. Поэтому он просто натягивает на себя безликий белый халат, вяжет пояс на два узла и выходит из ванной. Ульрих обнаруживается на диване в гостиной, а не в спальне. Никаких тебе торжественных встреч с хуем наголо на кровати в позе звёзды. За одно только это Анар готов признать, что влюблен в улыбчивого немца. Хотя у него и так список восхищающих черт длиннее, чем название так и не защищённой Анаром диссертации. На столике перед диваном стоят несколько жестянок пива, что-то солено-снековое в пиалках и пара бокалов. Никакого вина или шампанского. Свечи тоже отсутствуют. Да и сам парень успел переодеться в мешковатые шорты и майку концептуально-застиранного серого цвета. Весь такой домашний и трогательный. Никакой дешёвой романтики из порнухи для особо чувствительных. — О, ты уже? Куул! Теперь моя очередь, - растрёпано-пушистый Уля подхватывается с дивана, идёт мимо замершего в дверном проёме Анара к ванной. Останавливается, только уже совсем вплотную. Мажет многообещающим поцелуем по приоткрытым от удивления губам. Несерьёзно так. Лишь напоминая о том, для чего они сюда притащились. — Я быстро. Поищи пока что-то нам посмотреть. Анар не совсем понимает, что сейчас собрался смотреть парень, кроме обнаженной натуры друг друга, но такой настрой внезапно успокаивает, и на огромный красный остров дивана мужчина садится уже почти адекватным. Наливает себе пива, послушно щелкает пультом, листая какую-то цветастую лабуду, отключив при этом звук и мозги.

🍁🍁🍁

Руки подрагивают. Неуклюже-большие, с округлыми широкими ногтями. Наскоро ополоснувшись, он не собирается тут слишком долго торчать или копаться в чужих вещах. Даже близко не подходит к оставленному на полу у двери рюкзаку Анара. Просто тот уже и так раскрыт настежь. Открыт и обтекаемо-яркий тюбик смазки, брошенный поверх чего-то темного, пылает почти. Лицо Ульриха точно так же горит. От подбородка до висков одним сплошным пунцовым пятном. Хочется достать эту пластиковую тубу, пощупать, удостовериться в реальности происходящего, выдавить на пальцы несколько прозрачных капель, растереть между подушечками, чтобы почувствовать запах и убедиться, что все происходит в реальности. Когда выдерживать ноющее предвкушение становится совсем невозможно, Ульрих вываливается в коридор, слишком громко стукнув дверью. В гостиной — холодный свет, теплый Анар в халате, и плазма еле различимо гудит техногенными голосами, мельтешит красками по стенам. Анар улыбается сквозь разделяющее их расстояние, откидывает одной рукой слипшиеся влажные волосы со лба, во второй он держит пивной бокал и ничего не говорит. Идти к нему как пробираться сквозь собственный горячечный сон. Кажется, вот-вот провалишься в пол и проснешься. Но Ульрих успешно добирается до дивана и садится рядом. — Что смотрим? Тупой вопрос. Потому что смотрит Ульрих на бледную ключицу в вырезе халата и едва ли может скрыть маниакальный блеск своих глаз. — Понятия не имею. Кажется, Вавилон-Берлин. Анар тянется к столу. Стеклянное запястье в браслете из голубых вен выглядит хрупким, как антикварный фарфор в бабушкином серванте. Кракелюр трещинок-паутинок заменяют тонкие жилки над струнами сухожилий. Анар наливает пиво в оставшийся пустым бокал и протягивает подвисшему в своем восторженном наблюдении соседу по дивану. — Хороший сериал. Я, вроде бы, начинал смотреть, — мямлит Ульрих, словно язык вдруг отказался повиноваться, и перехватывает бокал на автомате, как младенец хватает все, что ему подсунули под нос. — Уль? — В мягком голосе собеседника понимание и толика снисхождения. Он разворачивается всем корпусом к Ульриху, поджимает ноги, укладывая босые ступни на красную кожу дивана. Не смотреть в прорезь задравшегося при этом подола халата — подвиг. Это удается только потому, что Ульрих не может оторвать взгляд от фактурного хищного лица. — Что? — Вопрос тупой, собственный голос звучит чужим, далёким и надтреснутым. — У тебя какой-то опыт с парнями был? В горле — Сахара. Тема откликается в животе приятным жаром и паникой одновременно. Ульрих пьет вдруг безвкусное пиво залпом и думает над ответом. — Был, — признается, внимательно следя за реакцией Анара. — Не то чтобы серьезный. Приходится добавить пива в бокал и надеяться, что покраснел не слишком очевидно. Его терпеливо слушают, и шанса отмолчаться нет. Тем более тема беседы прямо касается их обоих. Анару стоит знать наперед, с насколько неопытным партнёром ему придется иметь дело. — Мы с ребятами в одном клубе отдыхали. И меня там подцепил парень. Все было круто вплоть до того момента, как он затащил меня в туалет. Наблюдая за проступающей между темных бровей Анара вертикальной бороздой морщины, Ульрих поспешил закончить: — Нет-нет! Я был вполне не против. Очень даже за, если точнее. Просто немного перебрал. И когда Агни делал мне минет, все закончилось тем, что он вызвал мне такси и отправил домой. Сказал, я слишком пьян, и нечего в таком состоянии околачиваться не в самых безопасных заведениях. Это было, наверное, самое заботливое обращение случайного партнёра, которое я встречал. Правда, мне было ужасно стыдно, парень не получил никакого удовольствия, кроме моих пьяных извинений. Мы даже номерами не обменялись. Что не удивительно. Агни говорил, он мастер минета, и то, что я так и не кончил, видимо, его оскорбило. Короче, это был немного странный опыт, но мне и его вполне хватило, чтобы кое-что понять о себе. По ходу рассказа Анар сменил напряженную позу на более расслабленную, потом и вовсе подобрался ближе, накрыв руку Ульриха своей. — Не нервничай. Все будет хорошо. Такие банальные слова, а Ульрих не может себя заставить перестать по-идиотски широко улыбаться. Кажется, ему только что сказали, что солнце встаёт на востоке. — Конечно, будет. Тут без вариантов, ведь он самолично собирается сделать все возможное и щепотку невозможного, чтобы действительно было. Чтобы мифическое существо из белого нефрита и восточной сурьмы смотрело с той же теплотой, открыто, подпускало все ближе, разрешало все больше. Ульрих кладет ладонь на прохладно-жилистую стопу. Обнимает пальцами щиколотку. Внимательно смотрит. Анар наклоняется в сторону. К столу. Повторять за ним это движение — почти танец. Они синхронно стукают о стол донышками бокалов, и на обратном движении Ульрих успевает прихватить губами тонкую кожицу за ухом мужчины, пока тот замер, чутко вытянув шею. — Я, конечно, подозреваю, что ты подготовил не только пледы в кладовке и еду в холодильнике, но все-таки должен спросить… — Замерев так с занесенной над полом пустой ладонью и грациозно наклоненной в сторону головой, шепчет чужестранец, искоса глядя на Ульриха из-под ресниц. — Если ты о резинках, то у меня есть, — вышло чересчур торопливо, и рука машинально опустилась в карман шорт, в которые он опять влез после душа, чтобы нащупать шуршащий пенни контрацептива. Так приятно скользить по чужой коже влажно-жарким дыханием и распускать свои руки по напряженно притихшему телу. Останавливаться не хочется. Отрываться от прохладной кожи страшно. — Я о справке, Ульрих. У меня не очень свежая. С весны ещё. Поскольку не было никаких контактов, не делал новую. Если хочешь, сходим к врачу вместе, когда вернёмся в город. Вот сейчас остро чувствуется разница в возрасте. Словно он торопящийся горячечный подросток, которого уличили в постыдной слабости к соседскому мальчику прямо во время совместной ночёвки. Сразу становится душно-жарко. Пульсацией бьёт в висок и под диафрагму. — А. Да. У меня тоже есть, — дёргается как дурак, убирая руки с жилистых щиколоток, роняя презерватив к этим изящно-бледным ногам на красную скрипучую кожу дивана. Ульрих вскакивает на ноги. — Эй, уймись. Его перехватывают, не давая рвануть к рюкзаку. За руку, как маленького. Анар в своем халате с мокрыми волосами выглядит странно-домашним. Уязвимым и властным одновременно. Словно вся сила этого мира именно в его руках, но пользоваться ею он не намерен. — Я тебе верю. Просто хотел обозначить важные вещи. Безопасность, Уль. Всегда думай о своей безопасности в первую очередь. Всегда! Понял? По уму-то и возить малознакомых мужчин в малознакомые места тебе вот так сходу не следует. Откуда ты знаешь, что у кого на уме? Ты должен о себе больше беспокоиться. Ты же сказал кому-то из родных, куда поехал и когда должен вернуться? На экране Вавилон листал жёлтые титры на черном фоне. Там беззвучно выгорала ретро-драма в цветах сепии, стирала цифровые воспоминания о лицах актеров, на которые никто из них так и не посмотрел. — Какие ещё малознакомые мужчины, Анар? Меня интересуешь только ты. А мы два месяца уже знаем друг друга. Это приличный срок, нет? И да, семья в курсе, куда я поехал. И с кем. Запрокинутое лицо ловит на острые скулы блики. В глазах вязко тянется нитями темный мед. Жжёный сахар, карамель и сажа. Ульриху все ещё хочется провести кончиком языка по неправдоподобно густой и пушистой бахроме ресниц. — Все равно тебе нужно быть осторожным. Это важно, Уль. Упрямый, красивый, обнаженный под своим халатом, Анар вызывает так много желаний. И почти ни одно из них не связано с досужей болтовней. Хотя в иное время Ульрих готов продать душу дьяволу за лишних полчаса беседы с коллегой. — Давай о моей безопасности впредь будешь беспокоиться ты? А я о твоей? Это кажется выгодной сделкой. Остается только перехватить такого желанного мужчину за запястье. Держать так же крепко, как и он его кисть. Склониться над замершим, настороженно-ждущим лицом. Отнять возможность ответить словами. Их языки договариваются лучше, быстрее. Там сходу полное взаимопонимание, взаимовыручка и попытка взаимозавязаться в узел. Бьёт по мозгам убойной дозой возбуждения сходу. Оно стекает из бессмысленного клубка извилин вниз, туда, где ему и место. Собирается в чаше тазовых костей, прорастая насквозь болезненной пульсацией, жаром и жаждой прикосновения. Анар тихо стонет в поцелуй, запрокидывает голову, хватает Ульриха за грудки и утягивает на диван. За собой. На себя. Это не совсем то место, где Ульрих планировал впервые сделать это с мужчиной. Кровать казалась куда более удобной и подходящей. Но теперь уже окружающая обстановка не имеет никакого смысла. Сейчас уже поздно. Они даже поцелуй не в состоянии разорвать. Ими движет общее стремление. Желание прижаться как можно теснее, быть ближе, двигаться в такт, даже если это приносит только одно мучительное нетерпение. Анар отпускает скомканную у горловины футболку, хватает ее за низ и задирает вверх. Царапает короткими ногтями кожу на спине, и от этого по позвоночнику бьет судорога. Мышцы напрягаются там, где к ним коснулись холодные пальцы, тут же теряют упругость, лишенные этого восхитительного контакта, словно у лягушки на лабораторном столе, к которой подключили проволочки от батарейки. Это почти гальванический процесс. Электричество и химия. Гребаная локальная эпилепсия. Ульрих оказывается на коленях, оседлав бедра партнёра, вцепившись обеими руками в спинку дивана, и кожаная обивка под этими пальцами жалобно скрипит. Придержав край скатанной под мышками футболки одной рукой, Анар легонько трогает бугрящееся мышцами плечо Ульриха, молчаливо требуя дать стащить мешающую тряпку прочь, обнажить торс, над которым кто-то слегка перестарался в тренажёрке. Майка летит прочь. Ладони на выпуклой груди. Осторожное прикосновение к соскам под непрошеный, неожиданно жалобный стон, который с губ Ульриха даже не срывается толком, его с них слизывают. Он никогда не задумывался над тем, зачем мужчинам соски. Ну, рудимент и рудимент. Природа слишком ленивая сука, чтобы убирать то, что почти не мешает. Именно поэтому в плавниках у китов столько же костей, как в кистях у человека, у людей внизу позвоночника есть недоразвитый хвост, а гипоталамус не сильно-то отличается от гипоталамуса рептилий. Но кто бы знал, что бледно-розовые узелки полны нервных окончаний и могут пробить навылет вспышками незнакомого удовольствия! Оно саднит и скапливается где-то внутри. Руки Анара гладят, пощипывают, сминают кожу. Уже не особо понятно, кто кого тут собрался иметь. И что самое интересное, Ульрих резко перестает понимать, а есть ли разница. Но усвоенный годами алгоритм срабатывает в обход понимания. В мозгу что-то щелкает. Напрягаются покатые плечи, широкая поясница с ямочками над ягодицами. Ульрих ловит мужчину под колени и опрокидывает на диван. Вот так куда удобнее, правильнее, спокойнее. Анар в распахнутом настежь халате придавлен к мягкой коже дивана весом его нетерпеливого тела. Их ноги сплетаются, и прижиматься к жилистому телу — отдельный, ни с чем не сравнимый кайф. Под ним ёрзает и перетекает гладкими лентами сатина угловатое тело. Ничего общего с женским. Хрен спутаешь, даже закрыв глаза. Под грудью ощущается широкая грудная клетка. Плоская, как доска. Объятия, которые могут наградить парой трещин ребра, если сожмутся немного сильней, так не похожи на все то, что переживал Ульрих ранее. Податливым и мягким у Анара остаётся только рот, в который можно вонзать нетерпеливо-жадный язык. Смешивать их слюну, дыхание, нежность и нетерпение. По животу мажет влажной головкой идеально-вылепленный член Анара, и от желания его опять заглотить, пропуская в свою глотку на всю длину, спасает только ещё более яркое желание трахнуть это непознанное прекрасное существо под собой по-настоящему. Его ведь так радушно приглашают. Уже пропустили между разведенных коленей, прихватили ногами за бедра. Осталось только раздеться самому и взять желаемое. Скрипучая кожа дивана проминается под сдвоенным весом. Анару, возможно, сейчас неудобно. И, возможно, стоит снять с себя мешковатые шорты, боксеры — последние преграды, маски и наносную адекватность. Ульрих съезжает губами по гладкому подбородку, целует твердую косточку кадыка, яремную впадину, ключицу-спицу из циркового колеса, на котором торопливо проворачивается весь его мир, окончательно спутывая все мысли и ощущения. Чтобы нащупать выпущенный из пальцев презерватив, приходится привстать на одной руке и пошарить второй по обивке. Прямоугольная серебристо-фиолетовая таблетка пластика с начинкой из латекса попадается под ладонь спустя вечность. В кармане шорт находится маленький тюбик смазки. Сами шорты быстрым движением скатываются до колен. — Ани, тебе лучше перевернуться на живот. Так должно быть удобнее. Собственные волосы от воды скрутились в песочно-русые завитки и раздражают холодным прикосновением ко лбу. По ощущениям лоб этот горит, как плита накаливания. Анар, распластанный по дивану, смотрит отъехавшим шалым взглядом, таким черным, что это почти пугает. И далеко не сразу реагирует на просьбу, молча наблюдая за тем, как вставший между его ног на колени Ульрих раскатывает по члену тонкую пленочку из натурального латекса. — Не нужно, — медленно отвечает он, привстав на локтях, чтобы лучше видеть индивидуальное эротическое представление. Выражение лица у Анара такое, словно мужчина сейчас любуется чем-то эстетически прекрасным. — Я не занимаюсь этим в коленно-локтевой. Да и просто со спины не люблю. Так что давай оставим все как сейчас? Мне нравится. Хочу видеть твое лицо. А ты? Провокационный вопрос. И поза, открывающая вид совершенно на ВСЕ, лишает возможности думать, анализировать и спорить. Анар склоняет голову чуть на бок, вопросительно приподнимая бровь. Упавшая наискосок глянцево-черная прядка волос завершает картину идеального искусителя. — Я… — Ульриху сейчас стоит большого труда помнить, кто он вообще такой, откуда, зачем. Член приходится перехватывать у основания, кольцом пальцев зажав край резинки, опасаясь, что позорно кончит прямо так, от одного вида раскрытого перед ним возбужденного мужчины. — Я тоже. Просто думал, тебе будет удобнее. И легче. — Глупости. Иди ко мне. Это просто контрольный в голову. Финальная точка. Приговор и наивысшее благословение. Ульриху достаточно протянутой к нему ладони, чтобы все доводы разума потухли, как перегоревший диод. Мозгов хватает только торопливо откупорить смазку и выдавить содержимое на свой член, перед тем, как прижать головку к тугому отверстию сразу под мошонкой. Его обнимают. Руками-ногами. Ладони ложатся на затылок и придавливают идущую кругом голову к пахнущему шампунем плечу. — Все хорошо. Я подготовился. Давай. Сделай это, ну? Шепот над самым ухом. Разум на грани краха. В груди что-то пульсирует и колотится, норовя разбить вдребезги. Надавить. Податься бедрами чуть вперёд. И по уху скользит уже не ласковый шепот, а острые зубы. Ощущение тугого кольца мышц, неохотно принимающего в себя, глушит, как разорвавшийся в ладонях фейерверк. Кажется, вокруг должны разлетаться яркие искры, конфети и ошмётки пальцев. Анус стискивает петлей плоти прямо под головкой. Становится нечем дышать. Становится хорошо и остро до дурноты. Плечо под губами прохладно-влажное. Его так одурительно целовать, вылизывать и сжимать зубами. Тело двигается само. Короткими толчками. Рывок за рывком. Погружаясь в подставленное нутро по сантиметру, словно они тут разминируют увешанный нитроглицериновыми колбами саквояж. Любое неосторожное движение — смерть на месте. Ему в ухо шипят. Жарко дышат. Ладонь на затылке становится хваткой. Сжимает в кулаке слипшиеся сырые волосы и вдавливает ничего не соображающую голову покрепче в плечо, чтобы не отрывался, не останавливался, не прекращал. Ноги мужчины на талии ощущаются совершенно естественно. Жилистые, крепкие, почти без растительности. Когда Ульрих благодарно оглаживает напряжённое бедро от колена до напряжённой задницы, между половинок которой сейчас втиснут его член, это чувствуется. Хочется сказать пару ласковых про чью-то подготовку. Но слов нет. Языковые центры в мозгу отключило. Все извилины тонут в гормональном супчике. Варятся заживо. Кажется, этот феромоновый пунш вот-вот начнет течь ушами. Цветные круги перед помутневшим взглядом только подтверждают бредовую теорию. Внутри Анаровой задницы тесно и горячо. Совсем не так, как он думал. Продвигаться приходится по сантиметру, чувствуя сопротивление и пульсацию. Вагина партнёрши принимала мягче и безропотнее, плавно, словно член погружался в разогретую патоку. Внутри Анара тоже жарко до одури, и излишек смазки выдавливается из воспалено-розового ануса, стекая по напряжённым ягодицам. Но это нечто большее, чем просто секс: Анара не получается трахать, его приходится именно брать — забирать себе по крупице. Воевать с неподатливым телом и своей собственной жаждой засадить сразу по самые яйца. Когда лобок сталкивается с липкой от пота и смазки кожей, Ульрих почти готов кричать от восторга и позорно кончить. Он поворачивает голову и присасывается к изогнутой в экзальтическом припадке шее. Старается втянуть в рот побольше прохладно-гладкой кожи. Стон Анара прокатывается прямо под губами, срывается и звенит над ними на одной восторженной ноте. Пятки впиваются в ягодицы Ульриха. Хватка бледных ног на талии становится почти болезненной, когда мужчина под ним ёрзает, пытаясь принять в себя член поглубже, елозит на нем, перекатывая обжатую со всех сторон головку, словно ее обхватило множество чутких массирующих пальцев, старательно втягивающих в самую глубь нутра. — Ани! — Всхлипывает, выгибаясь в позвоночнике, Ульрих. Приходится оторваться от шеи любовника. Но в награду открывается нереальный вид: Анар лежит, закусив костяшки своих нервных пальцев, взгляд — живая лисья тьма. Румянец от кончика острого носа до самых ушей цветет лихорадочным оттенком королевской магнолии. Парень по-прежнему в халате, и его полы теперь раскинуты, как белые крылья на багровой коже дивана. Член все так же стоит, прижавшись головкой к полоске темных волос под пупком. Понимание, что его все ещё хотят и можно продолжать в том же духе, Ульриха успокаивает и вдохновляет — не только восточному духу быть тут крылатым! Парень подхватывает любовника под ягодицы, приподнимает, пошире расставляет колени и осторожно двигается, придерживая восхитительную задницу эксперта-языковеда выше его головы. Широкие плечи казаха ерзают по обивке. С каждым толчком халат скатывается все выше. Внутри него влажно-липко и уже не так тесно. Можно двигаться увереннее, вонзаясь в живой пульсирующий жар. Смотреть, как дёргается член Анара, ударяясь о напряженный живот. Как стекают капельки пота по груди, собираясь прозрачным бисером в надключичных впадинках. Анар стонет, прикусывая свой кулак, словно боится издать слишком громкий звук. Над закрывающей пол лица рукой его восточные глаза горят ещё ярче. Так ярко, что прожигают насквозь. Навылет. Сквозь грудь в жадную пустоту. Нет ничего важнее непрерывного движения друг другу навстречу. Нет ничего приятнее ощущения раскрытого перед его натиском нутра, которое теперь впускает в себя безропотно и легко. Ноги Анара чиркают кончиками пальцев по скрипучей коже дивана. Выгнутое тело кажется таким идеальным и гладким, что его непременно хочется вылизать от шеи до самых стоп. Из гортани вырываются сухие хрипы. Стоны больше похожие на предсмертный скулеж. Яйца ритмично бьются о ягодицы, те уже розовые, и влажно шлепают, встречаясь с бедрами Ульриха каждый раз, когда он нанизывает на себя разложенное на диване тело. Кончает он первым. Почти подавившись собственным языком-воздухом-воплем. Выплескивается в скользкий латекс. Содрогается в конвульсиях и валится на распластанного под ним распаленного Анара. Чтобы поцеловать вначале изгрызенный кулак, затем губы, когда удается отвести руку мужчины, и слизать с губ любимого жадный шепот. Он просит: — Не вытаскивай! Я уже почти… Соображает Ульрих с трудом, но желание чтобы «Почти» превратилось в «Уже» сильнее вязнущих в эндорфиновой каше мыслей. Он просовывает руку между их животами. Находит колом стоящий член партнера и парой движений доводит до финиша, сгорбившись над Анаром, который под ним мечется и скулит, забыв зажать рот многострадальными пальцами. Гиперчувствительный после недавнего оргазма член внутри растраханного ануса сжимает до искр. Там все пульсирует и дрожит. Анар кончает в массивный кулак, заливая семенем свой живот и нависшую над ним грудь партнера. Потом они лежат, склеившись. Грудь к груди. Руки Ульриха под Анаровой головой вместо подушки. Ноги переплетены так, что сложно понять, где чья, а член Ульриха все ещё внутри, хотя надо бы вытащить. Вытащить и тащиться в душ. Теперь уже можно вдвоём. И только эта мысль вселяет достаточно сил, чтобы начать шевелиться. — Ани? Ты как? — Вопрос звучит шепотом, подкрепляется поцелуем в шею и остаётся без внятного ответа. Только приподняв голову, проглотив волну тревоги, кольнувшей под диафрагмой, Ульрих натыкается на осоловелый взгляд. Растрепано-вштыренный мужчина выглядит так, словно готов уснуть прямо здесь и сейчас, не размениваясь на передислокацию в кровать и посткоитальные беседы. — Пойдем в спальню? — Соблазняет Анара Ульрих, сонно улыбаясь. Отказать ему невозможно. Это они уже проверили опытным путем.

🍁🍁🍁

Липкие языки дождевых капель скользят по стеклу с той стороны. Разбиваются. Сползают по скошенному окну прозрачными длинными слизнями. Анар резко открыл глаза, словно вынырнул из-под темной воды на поверхность и увидел свет. Он лежит на спине, вдавленный в матрас весом чужого тела. Хотя не такого уж и чужого, ведь после вчерашнего сладко сопящий в шею парень никак не воспринимается посторонним. Обнаженного Анара обнимают поперек груди, прижимаются вплотную, закинув на него ногу. Кажется, если сейчас попытаться отползти, его неминуемо утащат обратно и с недовольным ворчанием опять впечатают в грудь. Скосив взгляд, Анар любуется тем, как эргономично вписалось его плечо между упругих грудных мышц Ульриха. Парню, кажется, очень удобно. Анару, что удивительно, тоже, хотя спать он привык один. Все-таки рискнув шелохнуться, медленно уползая из-под теплого Ульриха и скомканного где-то у коленей одеяла, Анар убедился в ложности своих предположений. Ловить и тащить его обратно никто не стал. Вместо этого парень проснулся, резко привстав, и пару минут ошалело таращился на замершего на краю кровати Анара, который сейчас очень напоминал пытающегося незаметно куда-то пробраться кота: одна его нога уже свесилась с кровати, а голова все еще лежала на подушке. Поморгав песочными ресницами на беглеца, мужчина то ли боролся с остатками дремы, то ли убеждал себя в реальности происходящего. Все-таки окончательно проснувшись, он расцвел лучезарной улыбкой, подполз к замершему Анару и поцеловал. В кои-то веки без языка и очень мягко, будто боялся спугнуть намылившегося сбежать партнёра. — Доброе утро, Ани. Кофе? Завтрак? Душ? Предложение было заманчивее некуда. Возражать Анар не думал даже. — Все озвученное. В обратном порядке. — Чудесно! Энергия Ульриха явно зашкаливала и требовала выхода. Ничем иным дальнейшую транспортировку себя в ванную на плече хохочущего парня Анар объяснить не мог. Жалобные попытки растолковать, что весит слишком дохера для такого, эффекта не возымели. Удивительно, но они даже не потрахались в душе. Просто долго стояли обнявшись, позволяя чистым струям сшивать их воедино, как прозрачной паутиной. Уже отмытые и окончательно проснувшиеся, возились на кухне, периодически сталкиваясь плечами, руками, ртами и языками. Следя за перемещением друг друга, словно от этого зависит чья-то жизнь. Завтракали в гостиной. На столе с прошлой ночи осталось недопитое пиво, нетронутые снеки и использованный презерватив, который Ульрих из своего партнёра вытаскивал, краснея лицом до помидорного состояния. Сегодня материальные подтверждения их близости вызывают прилив нежности. Вытерев стол и выложив на него завтрак, Ульрих тащит в рот не ароматный омлет и тосты с сыром, а пальцы любимого, выцеловывая бледные, искусанные до синих отметин костяшки. — Все правда в порядке? Если я делал что-то не так, мы можем обсудить это и в следующий раз сделать по-другому. Сказанное даёт понять, что Ульрих готов обсуждать их близость без лишних условностей, и что эти следующие разы у них будут. Ожидая ответа, парень выпускает руку партнёра, позволяя взяться за приборы, и смотрит, напряженно замерев. — Все хорошо, Уль. Не переживай. Если что-то не понравится, я скажу. Ты тоже не молчи. Спрашивай. Говори, чего тебе хочется. Раз уж мы пошли против субординации и ввязались во все это, надо постараться сделать все как надо. — Ввязались во все это, — передразнивает казаха Ульрих, нарезая свой омлет на маленькие треугольнички. — Не говори так, пожалуйста! Я мечтал о тебе с того самого момента, как увидел. Может, я в эту работу ввязался только ради тебя, а не наоборот? Наивный счастливый мальчик с глазами такими чистыми, что они даже за стеклами очков кажутся глубже моря за их окнами. Анар хмурится и тянет руки к кофе, хотя с большим удовольствием протянул бы их к насупившемуся парню. Тот из своего омлета уже нарезал конструктор Лего и теперь сортирует его по величине и цвету овощей. — Ладно, извини. Просто для меня многое непривычно. Признавать собственную ущербность не очень приятно. Анар глотает кофе, почти не чувствуя вкуса. Искоса наблюдает за Ульрихом, который вдруг утратил интерес к издевательствам над омлетом. Они встречаются взглядами, и это чертова магия. Чтобы мир сменил тональность и в светлой гостиной стало душно, как в печи, достаточно просто посмотреть друг другу в глаза. Соприкосновения ладоней хватает для остановки времени. Даже натужно стучащий внутри комок то ли сердечных мышц, то ли расшатанных нервов запинается на два вдоха, не решаясь нарушить священную тишину. — Для меня тоже. Но это ведь здорово, — шепчет Ульрих. Между их лицами всего пара сантиметров. И еще диван этот… Кажется, он проклят, ведь на нем просто невозможно не дать растрёпанному восторженному Ульриху утащить себя совсем в иную плоскость. — Узнавать все вместе и учиться лучше друг друга понимать. Я хочу, чтобы тебе со мной было хорошо, Ани. Самое странное, Анар хочет точно того же: не спокойствия, стабильности и безопасности, а просто чтобы Ульриху Кайзеру было хорошо. — Ты вот аж настолько серьезно настроен? Осторожный вопрос и настороженный взгляд. Ответом становятся объятия, от которых хочется придушенно вскрикнуть, а получается только блаженно выдохнуть в горячее плечо. — Конечно же, да! Ты нужен мне. Я хочу быть с тобой и сделаю для этого все возможное. А ты нет? Не хочешь? — Хочу, — почему-то шепчет, как страшную тайну, и добавляет уже громче, — но быть с мужчиной сложнее, чем ты думаешь. Всегда найдется тот, кому это будет мешать. Даже если в лицо никто ничего не выскажет… Ты можешь пожалеть о том, что сейчас делаешь. — Правда? А если нет? Я точно буду сожалеть, если не сделаю ничего. — Поцелуй в висок кажется поставленной в их утреннем диспуте точкой. Обычно уступчивый и неконфликтный, Ульрих, оказывается, в некоторых вопросах может быть очень упрям. — Просто давай попробуем. Все ведь хорошо? Какая разница, кто что подумает? Никто не посмеет тебя тронуть. Обещаю! А все остальное не имеет значения. Что нам до чужого недовольства? Завтрак плавно перетекает в исповедь. Исповедь — в торжественные обещания. Обещания Ульрих предпочитает закреплять на коленях, втиснув массивное тело между диваном и журнальным столиком. Одного красноречивого взгляда снизу вверх достаточно, чтобы Анар задохнулся и попытался по дивану куда-то в неведомые дали отползти. — Ульрих, успокойся, пожалуйста! Ты еще не завтракал даже… Попытка достучаться до чужого благоразумия разбивается о голодную ухмылку и пару уверенных рук под подолом его халата. — Вот сейчас и позавтракаю. Тобой. Ты же не против? «Нет» получилось жалобным, плавно переходящим в стон. Потому что Анаров член так же быстро перешёл в жадный рот Ульриха, и мысли выключило. Даже реальность перед глазами подернулась мутной пеленой, выцвела, словно засвеченная фотография. Парню вряд ли было удобно так. Он прижался задницей к основанию стола, перехватил Анара под колени и активно работал головой, заглатывая весь член сразу до основания, обдавая живот таким жарким дыханием, что Анар не к месту вспомнил свою первую лошадь, которая точно так же фыркала живым кипятком в ладонь, стоило погладить по велюровой морде. Кончил мужчина до позорного быстро. В глубину жаркой глотки. Даже не пытаясь вытащить. Извиваясь в стальной хватке. Срываясь на бессвязный скулеж. Задыхаясь собственным языком-осознанием-удовольствием. Когда Анар смог разлепить веки, Ульрих, уложивший гладковыбритую щеку на его бедро, облизнулся, шало улыбаясь. — Кто б подумал, что тебе так это понравится, — полулёжа в объятиях теплых рук и посторгазменной нежности, Анар уже не был настроен сомневаться в правильности происходящего или опасаться грядущих последствий. — Что именно? Сосать тебе? Смотреть, как ты дрожишь от удовольствия? Стоять перед тобой на коленях? — Лукавые глаза за стеклами очков неотрывно следили за реакцией Анара, пока влажные кончики пальцев выписывали круги на втором бедре, не занятом курчавой головой герра Кайзера. — Подозреваю, вся суть в том, что мне нравится доставлять тебе удовольствие. И в отличие от анального секса, так меньше шансов причинить боль. Трепаться после секса Анару никогда не нравилось. То ли потому, что обычно все темы сводились к тому, что «Я не пидор, просто решил поэкспериментировать», то ли потому, что обычно сразу после коитуса он привык как можно скорее уходить сам или выставлять партнёра за дверь. — Иди сюда. Вместо философской беседы на тему ценности чужого удовольствия Анар тянет Ульриха на себя с пола на диван, вынуждает сесть рядом, чтобы дернуть за пояс его халата. — О-о, — парень смущенно смотрит вниз на то, как ловкие пальцы распускают узел белой махры. — Я тоже уже. В подтверждение сказанного Ульрих приподнимает ткань, словно танцовщица кабаре, подол нижней сорочки, демонстрируя медленно светлеющее семя, размазанное по животу и выбритому лобку. Отсутствие волос в интимной зоне у парня Анара не перестает умилять — это что-то неосознанное, как и порыв мазнуть по теплой коже пальцами, собирая жемчужные капли. — Кажется, мне досталось настоящее сокровище, — улыбаясь во весь рот сознается мужчина и слизывает свою добычу. Следить за тем, как расширяются черные точки, утопленные в лазури, почти так же приятно, как опять гладить по животу притихшего парня. — Только кажется? — Левая бровь Ульриха приподнимается с потрясающим ехидством. — Понял, нужно убеждать тебя в этом тщательнее, — и улыбка Анара отражается на влажных после минета полных губах. — Нам же сейчас опять придется идти в душ. За смазкой и презервативами. — Удивительно четко, почти по слогам произносит Ульрих. Смеяться они начинают вдвоем, одновременно найдя ладони друг друга и сплетая пальцы до побелевших костяшек. Соприкасаются лбами, шумно дышат, перемежая смех и ни к чему не обязывающие поцелуи. — Сначала давай все-таки позавтракаем!

🍁🍁🍁

Море переливалось бликами. Выгоревшее ещё в стратосфере солнечное крошево с размаху разбивалось о свинцово-стальные перекаты, дробилось звонкой мелочью и выкатывалось на песок поверх мраморно-гранитно-яшмовой гальки. Единственная меланхоличная чайка шагала по черте между сушей и мировым океаном. Медленно. Обрисовывала эфемерную границу рунами трехпалых отпечатков. Они опять засели в плетеной кабинке. С пледами, грогом из термоса и неторопливой беседой. Яйца у обоих были блаженно пусты, мысли ленивы, сердца полны свежими воспоминаниями, чувствами и надеждами. Анар сидел, уткнувшись спиной в боковую стенку из тростника, уложив босые ноги на колени Ульриху. Тот минут десять тому назад стащил со своего бойфренда обувь, носки, укутал бледные ступни зелено-клетчатой мягкой тканью и теперь гладил жилистые щиколотки, сунув обе руки в этот теплый кокон. Столько раз подряд Анар не трахался даже в юности, когда гормоны застилали разум, а желание новых ощущений толкало на глупости. Тогда возможности остаться на одной территории с объектом своих желаний дольше, чем на пару часов, просто не было. А когда появилась своя территория и возможность цеплять парней без опасности лишиться всех зубов и почек, заводить постоянные отношения уже не тянуло. И вот они сидят под скупым осенним солнцем, под рокот волн, сизых, как всклокоченные бороды древних титанов, утонувших тут, наверное, просто для того, чтобы лежать спокойно и чтобы никто их не трогал. Прибрежный городок был благословенно нетороплив и тих. Полупустые ресторанчики с открытым огнем. Гранитно-серые улицы, мощённые битым камнем. Старые деревья, старые дома, старые кирхи. Все ушло в полутона, выгорело, просолилось и не тревожило взгляд излишними акцентами в палитре. Город — успокоительное. В нефритовой оправе гигантских сосен. С морской пеной у рта. В артритных пальцах прибрежных улиц он держит виллы и увитые плющом каменные дома, как горсть резных бусин. Как гадальные кости в горсти старой ведьмы на площади. Анару здесь нравится. Очень нравится. Очень-очень нравится. И то, как Ульрих прикасается к тонкой коже на щиколотках, поглаживая неподвижные сухожилия, как струны виолончели — тоже. — Надо будет сюда вернуться летом. Искупаемся. Без нажима говорит парень. Вытаскивает одну руку, чтобы взяться за чашку с горячим напитком. — Надо будет. Я не против. В последнее время он почти всегда не против. Чтобы ни предложил Ульрих. Чаще всего это сводилось к сексу. Но на мелочи вроде приготовления грога, странные рыбные блюда в ресторане и ворох бессмысленных сувениров, купленных в лавке у пирса, тоже распространялось. — Замечательно, — и пауза на пару глотков обжигающего глотку пойла. — Хотел спросить, Ани. За все три дня мы ни разу не занимались сексом без зрительного контакта, и у тебя на левом плече следы от зубов. Не пойми меня неправильно. Если тебе хорошо, меня все устраивает. Но… — человек с ветром в песочно-блондинистых кудрях бросает на Анара слишком взрослый и пристальный взгляд, прячет окись напряжения, осевшую в уголках полных губ в чашке пряного пойла. Хмурится. Сопит. Собирается с духом. — Если тебе вдруг нравятся более… м-м… жёсткие практики, я открыт для экспериментов. Никогда не тянуло на такое, но попробовать стоит, если ты хочешь. Это я к тому, что… ну… может, объяснишь? Сейчас так хорошо, что можно топить свой взгляд в море. Остзее холодное и мертвое, как наркоз. В него можно погрузиться с головой, даже не двигаясь с места. Лапы Ульриха на икрах, нервные и жёсткие как клещи, не выдергивают из этого состояния. Даже особо не мешают. Выбор прост. Правда или спасительное молчание. Можно наплести что-то нейтральное. Или согласиться на завуалированное предложение попробовать БДСМ. Анар вздыхает и глушит грог. На фоне бело-полосатого тента на ивовой раме его хищный профиль выделяется так четко, что кажется, тронешь кончик носа, и на подушечках пальцев выступит кровь. Черные волосы откинуты со лба и извиваются причудливыми волнами на линии шеи. Зарываться в эти вихры лицом и покусывать выпирающие позвонки под ними Ульрих любит почти так же сильно, как сосать эрегированный обрезанный член, встав на колени и запустив пятерню себе в трусы. — Что происходит? — Переспрашивает Анар. Скатываться в философию не тянет. Но прямых ответов нет. Точнее, они есть, но горькие, как степная полынь. Недолго и подавиться. — У нас отношения. Разве нет? Беглого взгляда на замершего рядом парня хватает, чтобы прийти в себя и перестать увиливать. В конечном итоге о таком дерьме нужно рассказывать сразу. В идеале еще до того, как ему присунули. — Ладно. Если по сути, жёсткие практики мне не нравятся. Скорее наоборот, они мне противопоказаны. Шрамы на плече появились помимо моей воли. На родине, откуда я свалил, человек, которому я тогда доверял, решил меня профилактически изнасиловать на прощание. И друга своего пригласил. Чтобы я точно запомнил. Это называется «Отпетушить». Сложное слово. Грубо говоря, что-то вроде ритуального изнасилования, где унижение жертвы играет гораздо большую роль, чем сам процесс пенетрации. Хотя обычно этим просто прикрываются, потому что в моей культуре порицанию обычно подвергается только принимающая сторона в сексе. Боюсь, я правда не смогу донести до тебя всю тонкость данного действа. Тебе просто стоит знать, что при половом контакте со спины я могу впадать в кататоническое состояние. Судороги, непроизвольное мочеиспускание, рвота. Ничего приятного. Поэтому мне сложно строить отношения. Даже тут, где за подобное не сажают и не грозят расправой. Это несколько… затруднительно? Все это он рассказывает морю. Не Ульриху. На него смотреть попросту страшно. А морю — можно. Морю — не сложно. Спокойно и монотонно рассказывать, взбалтывая в чашке алкоголь. Бело-серая чайка пялится на пару мужчин на безлюдном пляже. Скворечники зарешеченных кабинок ровными рядами сторожат прилив. За ними дыбит зелено-черные спины сосновый перелесок. И черепичные крыши, как алая полоса, проведенная под брюхом тяжёлого предгрозового неба. Анар не шевелится. Смотрит в море. Хочет в море. То ли утопиться, то ли просто потрогать волны. Нужно набрать камушков, думает он отрешённо, словно от мозгов остался только птичий придаток размером со спичечный коробок. Чайка моргает мутным третьим веком, смаргивая с рыжего зрачка принесенную ветром песчинку. Молчание тянется, словно намотанная на веретено кишка в застенках инквизиции. Страшно даже вздохнуть. Но со стороны его, вроде бы все еще парня, не доносится ничего. Ни вздоха, ни смеха. Это пугает даже сильнее, чем боязнь его реакции. Анар поворачивается и натыкается на заплаканное лицо. Очки с той стороны серебрятся конденсатом, и захлопнутые бахромой ресниц глаза не разглядеть. — Ох, боже мой, Ульрих!!! Анар всхлипывает и рывком подтягивается ближе. Лежащие на бедрах Ульриха ноги так легко и привычно разъезжаются, седлая неподвижного парня. Чашки летят в песок. Чайка летит нахер. Анар обхватывает лицо любимого ладонями. Тычется носом в нос. Дышит над его губами, как над сакральной тайной тысячелетия. — Уль, ну ты чего? Прекращай. Все в порядке. Это давно было. Пять лет прошло. Я все забыл. Это уже не имеет значения. Ну? Давай. Возьми себя в руки, медвежонок. Ты мне тут поебаться по-жесткому предлагал. Ну кто после такого плачет… Он не умеет утешать. Он даже себя утешить не способен. Но губы сами скользят по прохладным солёным щекам. Собирают влагу по крупицам. Впитывают чужое отчаяние и такое родное тепло. Спустя минуту к этой бессмысленной ласке присоединяется язык. И в тот же момент на талии Анара наконец-то смыкаются безвольные до этого руки. Сжимают. Давят. Тянут вплотную. Захлопываются за спиной, как стальные челюсти. Не разомкнуть, не вырваться. — Scheisse! Почему ты мне раньше не сказал! Schlampen! Tiere! Ich hasse es! — Внезапная истерика режет где-то внутри диафрагмы, словно Анар подцепил зародыш чужого из лезвий и битого стекла. Хочется отхаркаться кровью и вернуть блаженный покой. Но это так не работает. Приходится покрепче обнимать каменные плечи Ульриха и дышать ему в висок с присвистом. — И что бы ты сделал, если бы знал раньше? Не подошёл ко мне даже близко? Дистанцию держал? Что бы это изменило? Вопрос — провокация чистой воды, и он это знает. Ульрих выпутывается из объятий, поднимает на Анара больное, в пунцовых пятнах лицо, разжимает хватку на его пояснице, чтобы снять очки, за мутными стёклами которых Анар похож на поплывший акварельный этюд. — Нет. Нет-нет-нет!!! Объятия возвращаются, и они опять похожи на попытку удушения. Влажные губы ищут губы Анара, слепо тыкаясь то в переносицу, то в щеку. Поцелуй больше похож на мольбу о помощи, и от этой панической нежности внутри все завязывается в узел, натягивается и давит. Сочувствие — тоже яд. Присыпанное чувством вины за то, что не смог донести информацию спокойнее, оно запускает реакцию горения, от которой изнутри обугливаются ребра, и, кажется, Ульрих должен из губ Анара потянуть не сиплый надтреснутый выдох, а черный дым. Поцелуй Анар обрывает только из боязни отравить возлюбленного угарным газом. — Уль! Ульрих! Все хорошо! Мы здесь. Я с тобой. Я люблю тебя! Дерьмо случается. Со всеми, думаю. Главное, что мы из этого выбираемся и дальше живём. Разве нет? Ну же, давай, посмотри на меня! Все в порядке, медвежонок! Не плачь! Они затихают под наждачный шорох волн. Крупный белый песок проглатывает гладкие карамельные катышки гальки. Чайки курсируют пограничниками по кромке прибоя. Вбитые в песок серые насквозь просоленные бревнышки расчерчивают прибрежную линию на ячейки свинцовой воды и сахарной пены. За пару часов до посадки в автобус они уходят с пляжа, держась за руки. Унося с собой пледы, пустой термос, корзинку для пикников и откровенность. То, что всю дорогу до Берлина Ульрих держит его за руку кажется теперь вполне естественным и понятным. То, что выдергивать эту руку Анару самому не хочется — логическое следствие и не подлежит сомнению. Герр Кайзер не отпускает своего коллегу домой ждать начала рабочей недели в одиночестве и всю ночь прижимается к его жилистому плечу. Все становится каким-то эфемерным и особенным, как будто они провалились в другую реальность. Неизменным остается только утренний кофе в индийской кофейне. И привычка Ульриха таскать на обед какую-то малосъедобную хтонь.

🍁🍁🍁

Шепот на грани слуха, Разум на грани краха. Пульс у виска навылет. Больше не будет страха. Острые скулы в бликах, Взгляд - лисья тьма... живая. И растворившись в всхипах, Патокой стоны вдыхая. Глубже... до самой сути, Искры цветные под веки. Взрыв, как сверхновая будет. ...И растворились в неге.

Стихи от Акецуне