Русская зима сурова

О, горе мне! Они тебя сожгли… О, встреча, что разлуки тяжелее!.. Здесь был фонтан, высокие аллеи, Громада парка древнего вдали, Заря была себя самой алее, В апреле запах прели и земли, И первый поцелуй…

Анна Ахматова

— Коля, я тоже. — Что «тоже»? — Хочу большего. Что? Слова Фёдора эхом раздаются в черепной коробке. Николай почувствовал, как кровь приливает к щекам. Он не станет вести себя как полный идиот, а именно переспрашивать и задавать максимально глупые вопросы. И переводить тему не станет, иначе весь смысл этого разговора покатится к чертям. Хотя, если смотреть на ситуацию с другой стороны и другими глазами, то всё уже летит к чертям. Всё, что было до. Наступает момент для чего-то нового. Николай хочет отвести смущённый взгляд, но не может. Тело словно оцепенело, заледенело от холода на улице. Коля мельком замечает, что Федя дрожит, вот только непонятно отчего. В в конце концов темноволосый решается заговорить. — Яновский, пошли домой, — Фёдор медленно встаёт с лавочки, разминая спину и затёкшие конечности. Гоголь, хоть и не совсем рад, но тоже встаёт следом, как-то по-нелепому улыбаясь. Его сердце чуть ли не поёт, и он уже думает, что ничего не испортит своим действием. Коля мягко хватает Федю за руку, притягивает к себе и нежно, как будто бы извиняясь за что-то, целует. И он снова чувствует, как слегка трясётся чужое тело, и как сильно бьётся этом теле сердце. К Гоголю, как дар небес, приходит осознание — та дрожь была вовсе не от холода. Губы у Фёдора сладкие, но с небольшой горечью от курева. На это плевать обоим. Коля лишь хочет насладиться моментом сполна. Ещё ночью он касался чужих губ всего лишь пальцами, заворожённо наблюдая, а уже сейчас он их целует. Эти желанные губы... Федя думает, что сейчас он растает, прямо как снег. Он открывает ранее закрытые глаза, а затем хватается за чужие плечи, аккуратно отталкивает Гоголя от себя. — Перестань, пожалуйста, — в другое бы время Коля мог бы и обидеться на такую резкую просьбу, но сейчас совсем другая обстановка, и он понимает, почему от него отстраняются. Он не перестаёт улыбаться. — Как скажешь. Каковы ощущения? Ты весь дрожишь. — Я замёрз. Тут ветер. — М... — Николай тихо хихикает, а затем достаёт из своей сумки длинный вязаный шарф, в которой так же таскает одну толстую тетрадку, черновик, дабы порисовать на парах и не умереть от скуки, пенал и зарядник. Он протягивает его другу с лучезарной улыбкой, которая при возможности освещала бы улицу ярче, чем несколько десятков фонарей. — Спасибо... — тихо отвечает Фёдор и принимает подарок. Он с точностью на 100% уверен, что это шарф Николая, и всё равно обматывается им вокруг шеи. Плохая из него Снежная Королева. А Коля всё смотрит и смотрит, уже не скрывая по настоящему влюблённого взгляда. На губах всё ещё играет покалывающее тепло от прикосновения к ним. Хочется повторить, и уже намного смелее, но Федя не позволит. Но Николай всё равно заметил и навсегда запечатлел в своей памяти чужие, слегка покрасневшие щёки. Они шли по улице совсем не разговаривая. Лишь в начале Гоголь вытравил несколько шуточек, дабы разрядить обстановку, а потом тоже замолчал. Изредка могла проехать машина, ослепляя этих двоих фарами, под ногами тихо хлюпала грязь, в лужах отражался янтарный свет фонарей. Тишина. Однако, не такая, как обычно — жуткая, не предвещающая ничего доброго и хорошего. Это молчание было комфортнее, чем разговоры. Это молчание было громче, чем крик. Они успели попасть в общагу до того, как начался дождь. Федя усмехнулся, сказав, что им очень повезло, а Коля расстроился, хоть и не подал виду. Они снова ведут себя так, как будто ничего и не было вовсе. Но Гоголь продолжает улыбаться. Так легче. Или же?.. Они даже не поужинали. Фёдор начал чуть ли не хныкать о том, что хочет поскорее лечь в тёплую кровать. Да и в горло ничего не лезло, что уж тут. Стук дождевых капель об окно успокаивал, приводил метающиеся в голове мысли в порядок. Но опять та же загвоздка, которая не даёт покоя чуть ли не каждый день — снова холодно. Федя встал с кровати. Снова. Но уже подошёл к шкафчику, пытаясь дотянуться до верхней дверцы шкафа, чтобы достать плед. Но даже его высокий рост не позволяет это сделать. — Блядство... Какому идиоту пришло в голову делать такие высокие шкафы... — тихо ворчит Фёдор, но приподнявшись на носочках и становясь похожим на балерину, он достигает своей цели. Вот только цель не хочет, чтобы её достигали: одеяло придавлено чем-то очень-очень тяжёлым. Достоевский не в силах передвинуть это «что-то» хотя бы на миллиметр. Он тяжело вздыхает, признавая своё поражение перед неодушевлённой и тяжёлой мразью и собираясь уже идти обратно в «морозильную камеру», как слышит тихий голос Коли за своей спиной. — Ну чего ты, Федь, надорвёшься так ведь, — Гоголь стоит в одних боксерах, даже без футболки. Он чуть выше самого Достоевского, но разница не такая уж и критичная — около 3-5 сантиметров. Но зато, в отличии от Фёдора, у Николая слегка видны кубики пресса, и руки на вид невероятно сильные. Нет, он тоже довольно худой, но выглядит намного крепче. У Феди от этого зрелища глаза распахиваются в ненаигранном удивлении, и Коля не понимает, что могло бы вызвать такую бурную для Достоевского реакцию. — Что-то не так? — Да... Нет. Всё нормально, — он отводит взгляд с чужого торса, переводя дух. Всё снова становится на свои места. За долгие годы он научился быстро успокаиваться и выходить сухим из воды. В России нужно не жить. В России нужно выживать. Фёдор знает это с самого детства. — Хотел одеяло взять. — А, так я туда гирю положил, — Коля говорит это настолько спокойно, как будто это и вовсе нормально, что аж смешно становится. — Что ты сделал?.. — Федя говорит это почти что шёпотом, искренне надеясь, что Коля всего лишь пошутил. Тут плакать впору, а не смеяться.. . — Ты дурной? — Ну почему дурной то сразу, Феденька!?— Гоголь обиженно разводит руками. — А куда мне ещё надо было её положить? — Да не ори ты!.. Ладно, проехали, — Федя в последний раз вздыхает, поднимая руку вверх, мол, извини. — Ложись обратно, прости, что разбудил. Коля хочет ответить «Да я и не спал вообще-то...», но вместо этого он ловит мимолётный взгляд проходящего мимо Феди, а потом, не удержавшись, хватает руку темноволосого в свою, вынуждая остановиться. Предугадывая чужой вопрос, Коля мгновенно даёт ответ: — Если хочешь, ты можем снова поспать вместе. —... Думаю, это возможно, — Достоевский улыбается уголками губ. Он не против. Они снова ложатся на кровать. Глаза, уже более менее привыкшие к темноте, пристально разглядывают друг друга. И если Гоголь отнюдь этого не смущается, то Федя готов сгореть со стыда. — Что ты на меня так смотришь? — Помнишь, что было в парке? — Да, ты нагло выкурил у меня последнюю сигарету. — Я не про это! — Коля чуть ли не вскрикивает, пока Федя не затыкает ему рот своей ладонью. — Я всё помню, — Фёдор ухмыляется, наблюдая, как светятся, словно кошачьи, чужие гетерохромные глаза. Он всегда ценил эту изюминку во внешности Николая. Находил эту особенность необычайно красивой, но вслух никогда не признавался. — Повторим? — Вообще-то я хотел предложить... — Коля договорить не успевает. Федя приближается к его губам и сам целует. Не так, как в парке. Более страстно и чувственно. Примерно так же, как хотел его поцеловать во второй раз Гоголь. Последний же, чуть краснея в лице, отвечает, перенимая инициативу в свои руки. А Достоевский и не против. Николай себе в желаниях не отказывает: он, нависая сверху, запускает свои тёплые руки под чужую верхнюю одежду и гладит там всё, что только можно: чувствительную грудь, рёбра и впалый живот, превращая все свои мечты и фантазии в реальность, языком проводит по чужой нижней губе, слегка её прикусывая. Фёдор от всех этих махинаций тихо мычит прямо в чужие уста, дёргаясь и жадно ловля воздух меж коротких "перерывов". Гоголь своими поцелуями и касаниями мог сводить с ума. Достоевский точно безумец, ведь ему это нравится. Но возбуждение с каждой секундой нарастает, и Фёдор просто не может допустить, чтобы оно достигло самого пика. В какой-то момент Коля своей наглой рукой потянул за резинку чужих шорт, намереваясь их приспустить, на что получил лёгкий удар по руке. Он жалобно взглянул на Федю, который одним взглядом говорил: не смей. Рука отвалится. — Федь, ну... — Нет. И не думай. — Любишь же ты всю малину испортить... — Гоголь чуть хмурится. Но это выглядит скорее наигранно, чем всерьёз. При всём желании, Коля никогда бы не сделал Фёдору больно. — Обожаю, Коль. Ложись спать, — Достоевский чуть двигается к стене, накрываясь одеялом. На губах всё ещё чувствуется покалывание. Вот же гад. — А ты будешь снова ко мне во сне прижиматься, м? — Коля скалится, вспоминая события прошлой ночи. И подумать только! Ещё тогда он был робок, боялся сделать лишний вздох, а сейчас — полон уверенности и жгучей страсти. — Я к тебе прижимался?.. — в ответ тишина и положительный кивок. Федя чувствует, как горят его уши. Стыдно, безумно стыдно. Но ураган эмоций исчезает почти сразу же. Ну или ему было удобнее так думать. После Фёдор уснул, укутанный с головой в тёплое одеяло. Коля, наблюдавший за этим, вновь почувствовал, как трепещет его сердце. Он нежно пальцами отодвинул чужую отросшую прядь чёрных волос, оставляя на лбу лёгкий и невесомый поцелуй. Сегодня произошло много всего, эти события, возможно, изменят его жизнь. Гоголь надеется — в лучшую сторону. А хотя... Нет. Он в этом уверен. — Сладких снов, Феденька, и... Я люблю тебя, — почти беззвучно шепчет Коля, а через считанные минуты тоже засыпает, так и не увидев, как слегка приоткрылись чужие сонные глаза, а губы растянулись в ласковой улыбке. — Взаимно, жаворонок, — думает Федя. Но его слова так и не были произнесены вслух.