Русская зима сурова

— Коль, ты точно уверен? Нам ведь потом влетит за прогул... — Федь, конечно! Я обещаю, тебе понравится. Да и тебе, я думаю, надоело всё это — учёба, общага, кафе, парк... — Да, ты прав, — Фёдор взглянул на время. Автобус должен вот-вот подойти. — И всё же, отдуваться за нас двоих будешь ты. Ещё прошлым вечером Гоголь предложил Достоевскому скатать в другой район, чтобы погулять и осмотреть незнакомую местность. Деньги на проезд имеются, тогда почему не позволить себе расслабиться? Время только недавно перевалило за полдень, из школы неподалёку начали выходить первоклассники, которым пока что везёт больше всех на свете: нет сессий, есть осенние, весенние и зимние каникулы, вместо пар — три-четыре урока по 45 минут, на которых дети учатся лишь писать, считать да читать. Беззаботная детская пора, пролетающая так быстро, что потом даже не верится, что ты когда-то был таким маленьким... Рядом с парнями на остановке стоят дети с их родителями, держащими в одной руке тяжёлые рюкзаки, а в другой ладошки своих сыновей или дочерей. Фёдор мельком смотрит на этих школьников, вспоминая, что был точно таким же в детстве. Только его за ручку никто не держал, и портфель он таскал сам. — Мам, а почему у дяденек волосы длинные, как у меня? — довольно громко спрашивает какая-то девочка в розовой курточке и такого же цвета шапочке. Разве что рюкзак фиолетовый, но разница небольшая. — Потому что дяденькам так хочется, — негромко отвечает Коля, так, чтобы его услышал только Федя, и улыбается во все тридцать два. Фёдор стоит ближе к той чудо-мамаше, которая зачитала целую лекцию о том, почему нельзя смотреть на "таких" людей, ведь они "ненормальные". Ну, образованней вас будут. Небо подозрительно чистое, даже осеннее солнце удосужилось одарить хмурых людей своими драгоценными лучами, пусть и не очень тёплыми. Погода благоприятна, было бы чуть-чуть теплее, и, по мнению Гоголя, — можно было бы купаться в ближайшей реке. Но Фёдор определенно посчитал бы иначе. В это же время подъехал автобус. Даже с улицы было видно, как люди в нём толпились. Но другой ждать ещё как минимум полчаса, а у них не так и много времени. Потому Федя с Колей зашли в открытые дверцы, которые через несколько секунд сразу же закрылись, и автобус сдвинулся с места. Сесть было негде — все места занимали бабушки, которые постоянно поют свою песенку о том, какая молодежь нынче наглая. Негде и стоять, потому Николай, собравшись с духом, взял Фёдора за руку и протиснулся сквозь гущу народа, между тем толкнув несколько мужчин, женщину и чуть не повалив на пол подростка. Да даже на концерте Металлики людей было меньше! Оказавшись в задней части автобуса, Федя прислонился к стенке возле окна, крепко держась за поручень. Коля встал рядом. — Может, музыку послушаем? — предлагает Коля, вытаскивая черные спутавшиеся наушники, а затем пытаясь решить эту головоломку из тысячи узлов. У него наконец получается это сделать, однако, быстрее, чем обычно. Гоголь подключает провод к своему телефону и находит плейлист, который они когда-то создавали вместе с Достоевским, до сих пор ни разу его не послушав. Видимо, сегодня представится возможность. Белобрысый включает первую попавшуюся песню из раздела русского рока и убирает телефон в карман, один наушник отдавая Фёдору, а другой вставляет в своё ухо. У них одна мелодия на двоих, и мысли в голове одинаковы. В один момент, при резкой встряске, так как автобус проехал очередного лежачего полицейского — чёрт бы их побрал, этих полицейских — Гоголь, не устояв на ногах, падает прямо на Фёдора, прижимаясь к нему так сильно, что можно почувствовать дыхание друг друга на своих щеках. Коля усмехается, глядя на смятение на чужом лице. В наушниках играет строчка из какой-то песни, кажется, Сплина.

«Моё сердце остановилось, моё сердце замерло.»

И Фёдор готов поклясться, что точно такие же мысли сейчас в его голове.

***

Пейзаж здесь совсем иной. Осень, кажется, ещё не до конца сразила своей серостью этот район, ведь здесь намного теплее, а деревья ещё не полностью обнажили себя, скинув одежду — листья. Высадившись на остановке, Коля сразу же повёл Фёдора на небольшой пляж, дорога к которому пролегала через заросли. Острые ветки грозились выколоть глаза, и Гоголь отшутился тем, что был бы не против получить шрам и на второй глаз тоже. А что, будет закономерность! Они вышли к пляжу. Водная гладь реки шла небольшими волнами, унося течением листья и ветки, попавшие в воду. Здесь хорошо. Можно вздохнуть полной грудью, ощутив не «запах» людской суеты и машин, а полное отречение и безмятежность. Здесь хорошо и вдвоём. Коля сбросил свою большую тряпичную сумку на песок, совсем не заботясь о том, что мог бы её испачкать, а после наконец-то смог расслабиться. Он чувствует себя здесь так... Свободно? Тут дышится легче, здесь летают такие же свободные чайки, пытающиеся выманить рыбу из реки, чтобы поесть. Рядом Фёдор, достающий из Колиной сумки небольшое покрывало, чтобы было куда присесть. Гоголь чувствует себя свободным, беззаботным... Влюблённым? И тут же задаёт вопрос самому себе: а был бы я свободнее без этой любви? Он подумает над этим и ответит как нибудь позже. Потом. Не сейчас и не сегодня. Он не хочет портить этот день. Федя садится на покрывало, местами дырявое, на вид очень старое, но это никого не волнует. Волосы теребит лёгкий ветер. Рядом садится Коля. — Сегодня пара у Чёрного, — начинает Фёдор, тихо усмехаясь. «Чёрный» — это преподаватель литературы в их училище. Такое прозвище пошло с самой обычной фамилии — Чернов, ну а студенты — креативные личности. — Ох как же нам влетит завтра... — Федь, плевать на него с высокой колокольни, ты же знаешь, что он и так всем вечно недоволен? — говорит Гоголь, а после достаёт из сумки бутылку водки. Самой обычной, коих в магазинах очень много. — А это уж на кой чёрт взял? — Феденька, ты же не глупенький вроде? Ты же у нас теперь олицетворение песни «Восемнадцать мне уже», почему бы не попробовать? — на покрывале появляются две стопки. Фёдор решил не спрашивать, откуда их взял белобрысый, если дома у них две тарелки, две вилки, такое же количество ложек и повешенная в холодильнике мышь. — Я никогда не пил, — без стыда признаётся Фёдор. — Ох, ну ты и святоша конечно, Федь, — язвит Коля, наблюдая, как хмурятся чужие брови, а взгляд чуть темнеет. — Молчи лучше, чертёнок, — Фёдор не смотрит, как Гоголь разливает алкоголь по маленьким стаканчикам, а когда замечает, что обе стопки уже наполненные, то тяжело вздыхает. — Бог с тобой, Коля. — Верно, со мной. Рядом сидит. Они смотрят друг на друга несколько секунд, перед тем как рассмеяться. Коля смеётся громко и заливисто, словно яркий звон тысячи колокольчиков разливается по округе, Фёдор — тихо и почти спокойно, прикрывая рот ладонью. Алкоголь мгновенно обжигает горло. Вот какова она, русская водка. Федя забавно морщится, так как это его первый опыт. Коля же реагирует так, как и нужно, ведь пьёт он не впервые. От последующих порций Фёдор отказался. Свежий воздух мгновенно отрезвляет чуть помутневший рассудок. Достоевский достаёт из кармана джинс пачку сигарет и зажигалку, а после, чиркнув кремнем, закуривает. Воздух начинает приобретать в себе лёгкие нотки табака. — Водку, значит, мы не пьём, а сигареты только в путь, м? — интересуется Коля, который ещё чуть-чуть — и начнёт задыхаться от дыма. — Лучше б вместо того, чтоб курить, меня поцеловал. Полезнее было бы. — Ты так хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — А что, если да? — Какая честь. Подожди немного, — говорит Достоевский, будто бы даруя какую-то надежду, а после тушит истлевшую сигарету об песок, выкапывая что-то наподобие "могилки", и устремляет свой взгляд вдаль, смотря до невозможности задумчиво. Даже сигарета может умереть. Гоголь застывает, словно изваяние, боясь даже шелохнуться. Слова Фёдора щекочут собственное сознание, и он думает, что сейчас просто загорится. — Коля. Коля, посмотри на меня, — нежно зовёт Федя, холодными пальцами касаясь чужого подбородка, вынуждая посмотреть на себя. Это ощутимое прикосновение дурманит голову, но так же и приводит мысли в порядок. Пока лишь на некоторое время. — Коль, ты ведь любишь меня? — в ответ тишина. У Коли словно ком в горле застрял, не давая важным словам вырваться наружу. Он прекрасно помнит, как они целовались в парке, как целовались в общаге, и кажется, будут целоваться сейчас, но он боится, сам не зная чего. — Прошу, не молчи. С чего ты так оробел? — Думаю, если Фёдор Достоевский поцелует меня, то получит ответ на свой вопрос, — спустя несколько скоротечных секунд говорит Гоголь, уже глядя с неким вызовом. — А я хочу, чтобы это сделал ты. Ответа не дожидаются. Коля, словно сорвавшись с цепи, что так долго удерживала его на месте, резко наклоняется вперёд и примыкает своими губами к губам Фёдора, и целует так глубоко, что у последнего начинают дрожать колени. Они рухнули на покрывало. Мелкие камни и веточки, прикрытые плотной тканью неприятно впиваются в спину, но это ещё терпимо, ведь Гоголь истязает нежную кожу губ своими зубами, постоянно слизывая появляющуюся на репите кровь, что просто не может не сводить с ума. Достоевский чуть ли не хнычет прямо в поцелуй, сжимая пальцами ткань клетчатой рубашки на чужой спине. Это игра не на жизнь, а на смерть. И, казалось, на этот раз в ней не будет победителя. Губы Фёдора постепенно опухают и краснеют от периодических укусов, перед глазами пляшут звёзды, а в ушах стоит до тошноты противный звон. Стало резко жарко. Тёмные волосы, так и не помытые, рваным ореолом лежат на земле. А Федя теряется в своих ощущениях. И когда Коля, нависая сверху, подставляет своё колено между его ног, то Фёдору становится страшно. — Коль, Коля, перестань... — тихо шепчет в чужие губы Федя, наконец-то отстраняясь. — Душа моя, тебе не нравится? — так же тихо спрашивает Гоголь. Его рука замирает возле края свитера, не осмеливаясь пробраться под одежду. — Нет, просто... Не здесь. — Тут никого нет, Федь. — ... Я не хочу, — ещё тише отвечает Фёдор, как будто бы хотел, чтобы его услышали только песок и ветер. Но Коля слышит тоже, потому не отстраняется, но обнимает Федю нежно, руками обхватывая под спиной и ложится головой на грудь, словно минуту назад он не терзал чужие губы до крови. Достоевский руками обнимает светлую макушку, теребя пушистые волосы. Они оба молчат, но кажется, что слова сейчас будут даже лишними. Слова о признании встают комом где-то в горле. — Прости, — тихо и невнятно произносит Коля, однако Фёдору всё прекрасно понимает. — За что? — За мою любовь к тебе, — эти слова отчего то звучат очень горько, и Коля выглядит точно так же. Фёдор наполовину теряет дар речи, но все же произносит: — Не извиняйся, — со сторон Гоголя слышится лишь такое же приглушённое «угу», и Федя молчит. — Значит ли это, что у меня есть шанс? — Коля поднимает голову, чуть заметно улыбаясь. — Значит, так оно и есть, — Фёдор улыбается в ответ. Он действительно думает, что из этого что-то получится.