Русская зима сурова

Начинало хмуриться. Несмотря на то, что до вечера ждать ещё долго, в небе проглядывалась бледная луна. Погода явно решила сыграть злобную шутку. — Коль, кажется, сейчас дождь пойдёт... — произносит Фёдор и медленно поднимается с земли, сворачивая затем покрывало, грязное в песке, но на это уже плевать. Они засиделись. — Ты смотрел погоду вообще? — Ха-ха... Да смотрел я! Там не было ни дождя, ни снега, ни грома, чес-с слово! — нервно усмехаясь, отвечает Коля. На самом деле он про прогноз погоды даже не вспоминал. До этого момента. — Птицы низко не летали, я всё прогнозировал! Фёдор пустые оправдания даже не слушает. — Нам нужно где-то спрятаться, на автобус точно не успеем. — Ага... Когда они шли через колючие кусты на этот маленький пляж, Коля заприметил заброшенное здание неподалеку. Можно было бы переждать дождь и там. Не дворец, не Белый дом, но всё же! — Очередные приключения? — с усмешкой спрашивает Федя, отчасти принимая предложение Гоголя. — Ну веди, экскурсовод. — Следуйте за мной, прекрасная дама! — Коля рассмеялся, однако почувствовал на себе чужой ледяной взгляд. Фёдор и с места не сдвинулся. — Да и хрен с тобой, господин эдакий, пойдём уже! — выдохнув, "поправил" себя Гоголь. — Вот так-то лучше. Снова путь, лежащий через заросли, но уже яснее. На голове уже ощущалась небольшая сырость от мелких капель, летящих с неба. Солнце спряталось за облаками, скрываясь от чужих глаз и от наступающего, видимо, не дождя, а целого ливня. Обманчивая погода. Здание представляло из себя почти обычный панельный трёхэтажный дом с полным отсутствием окон и главной двери, с покрытыми мхом стенами и чёрными пятнами на них. Изредка проглядывались граффити, наполовину стёртые временем. Перспектива спрятаться тут одновременно и наделяла надеждой, что будет возможность не промокнуть, но так же и настораживала. Мало ли, всякое водится в этих... Заброшках. От обычного алкоголика до всякой нечисти. Ну или это всего лишь сказки. — Ого, ну прям картина маслом, — входя в здание, прокомментировал Коля. — Интересно, а тут призраки водятся? — Теперь водятся, — тихо говорит Фёдор, тем временем как Гоголь начинает хохотать. Достоевский редко шутил, а если и шутил, то скорее остроумно, выкинув парочку коротких фраз. Подобными словечками они подкалывали друг друга с Дазаем при беседе, а для Николая это лишь очередной повод посмеяться. — Федь, я который раз удивляюсь твоему чувству юмора... Ну а если серьёзно, — приступ смеха прекратился, и Гоголь судорожно выдохнул. — ты правда не боишься? — Я, по твоему, настолько пугливый? — одарив Николая ледяным взглядом, спрашивает Фёдор. — Нет, здесь максимум бегают крысы да кошки, наркоманы иногда валяются, но и то по праздникам. Так что не бойся. — Я? Боюсь? Да чёрта с два! — послышался тихий смешок, и парни отправились изучать местность. Не стоять же на месте! Неизвестно, когда наступит хорошая погода. Лестницы здесь скользкие, грязные, повсюду валяются мусор, окурки и осколки зелёного стекла от пивных бутылок. Гоголь узнал по узору на стекляшке одну из продукции, пиво от которой попробовал недавно. И честно признаться — ему не понравилось. На стенах внутри ещё больше граффити, чем снаружи, в основном: теги, фразы из старомодных песен и признания в любви, кои на каждом левом заборе увидишь. Последний третий этаж посетить не удалось — лестница просто отсутствовала. Словно файл не загрузился до конца, либо же текстура исчезла. На самом деле её просто не стали строить. Здание на то и выглядело пустым, недостроенным... Но не считая этого, нравилась эстетика пустых безбожных коридоров и разрисованных стен. Фёдор не любитель подобного, но ему нравится. Возможно, на это влияет компания Коли, с которым никогда скучно не бывает, и любая заброшка станет вполне приемлемым местом для того, чтобы позвать гостей на ужин. — Федь, поиграем в прятки? — спрашивает Коля, который в какой-то момент подошёл очень близко. Из-за темноты почти не видно, как он улыбается. Но Федя это чувствует каждой частичкой своей души. Так же чувствует на своём лице горячее дыхание. Предложение глупое и детское, но в данной ситуации Гоголю оно кажется интимнее, чем секс. — В прятки? Здесь? Ты что, маленький? — А что? Тут интереснее. Или ты боишься? — Ну уж нет. Тогда ты водишь, — сказал Фёдор и быстрым шагом, отстранившись, пошёл искать подходящее место для пряток. Но таковых почти не было. Значит придётся немного побегать... Коля начал считать с закрытыми глазами, опираясь спиной об стену. Однако он остановился примерно на тридцатой секунде. В тишине эхом раздался тихий смешок, и Гоголь прекрасно знает, кому он принадлежит. Фёдор совсем недалеко, это можно понять по далёким стукам шагов. Будут ему кошки-мышки... — Пять... Четыре... Один! — прокричав на всё здание, чтобы наверняка быть услышанным, Коля отправился искать. Он постоянно сокращал счёт, надеясь поскорее приступить к желанному. И сейчас он напоминал отнюдь не жаворонка, а хищного ястреба, изнурённого от голода, который пытается поймать добычу в виде крысы, которая может скрываться в каждом тёмном углу. И он уверен, что рано или поздно её найдёт. Фёдору не спрятаться. Они напоминают детей со всем этим нелепым весельем. Но они выглядят более взрослыми, когда игра начинает пересекать границы. Федя услышал отчёт о запуске их игры. Весь азарт, словно спичка, горел с самого начала, и он знал, на что идёт. И он не жалеет вовсе. Фёдор отошёл на некоторое расстояние, прислушиваясь к каждому шороху. Из-за дождя снаружи это было проблематично, и шум, похожий на белый, усложнял всю игру. Послышались шаги, и Федя, не дыша, тихими невесомыми шагами спрятался за стенкой. Коля насвистывал себе под нос своеобразную мелодию, полностью выдавая своё местоположение и заставляя добычу замереть от опасного предвкушения. Фёдор прикусил губу, стараясь даже не дышать, хотя и этого не будет слышно. Гоголь медленно двигался в его сторону. Федя понял, для чего всё это было затеяно. — Фёдор, ты здесь? — словно у тишины спрашивает Николай. Как будто бы он получит ответ. Но он всё прекрасно знает и без слов. Федя почувствовал, как адреналин играет в крови, но перспектива быть пойманным ему не казалась удачной. Но рано или поздно это произойдёт. Его поражение неизбежно. Завидев приближающиеся шаги, а вскоре и чужую тень, Фёдор предпринял попытку убежать, словно мышь от ловкого кота. Однако был пойман за руку и прижат к стене. А ведь игра только началась. — А я тебя поймал, — дразнится Коля, проводя носом невидимую дорожку вдоль по чужой шее, жарко выдыхая на кожу. Федя незаметно дёрнулся легонько ударяясь затылком о стену и инстинктивно пытаясь отстраниться назад. Но позади тупик, и он понимает, что теперь никуда не денется. — Так нечестно, тут негде прятаться, — возмущённо шепчет Достоевский, хмуря тонкие тёмные брови. Он знает, что всё честно. — Но ты же сам согласился. — Потому что тебе невозможно отказать. — Но ты же отказал мне сегодня на пляже? — Фёдор несколько секунд молчит. — А если сейчас разрешу? — после небольшой паузы с улыбкой говорит Федя. У Гоголя шок на лице застывает, как и он сам. Хватка слабеет, однако Фёдор никуда не бежит. Какой же он... Какой же... Другой. — Вау, Фёдор Михайлович, вы разрешаете мне? — снова с широкой улыбкой, сверкая разными заворожёнными глазами, говорит Коля. Он спрашивает разрешения, но на что именно — напрямую не говорит. Им всё и так понятно. — Да, — Достоевский кивает, и это звучит как призыв к запуску. Гоголь, словно дикий зверь, который набрасывается на жертву, ведь его несколько дней держали в голоде, впивается своими губами в чужие губы, повторяя тот поцелуй, который был там, на пляже, который не превратился во что-то большее, чем слияние двух губ. Но можно ли считать, что сейчас всё изменится? Коля снова кусается. Снова вклинивает своё колено меж чужих бедер. Федя на этот раз не боится, но немного жалеет, что согласился на всю эту авантюру. Ведь ему будет стыдно признавать, что вместо страха он чувствует... возбуждение? Он даже не думал об этом. Фёдор, полностью расслабившись в чужих руках, хватается за шею Гоголя. Ему кажется это неправильным, вне правил, которые и созданы для того, чтобы их нарушать. Если верить ощущениям — они нарушили уже целый закон. — Коль... Не торопись, мы всё успеем, — шепчет Фёдор, рвано выдыхая, когда Коля опустился поцелуями к его шее, оттягивая высокий воротник свитера. Феде кажется, что сейчас он находится в состоянии некой алекситимии, будучи неспособным правильно описать свои чувства. Гоголь торопится. Он будто бы не обдумывает свои действия, отдав весь контроль желаниям, но не разуму, и Достоевский считает своим долгом остановить этот порыв. — Коля, — Фёдор кладет свою ладонь на чужую щёку. Его пальцы длинные, изящные, ногти короткие от идиотской привычки их грызть, сама кожа очень бледная, с просвечивающими венками, местами даже синеватая. Достоевский напоминает не человека, а сказочное существо. Не зря Коля однажды назвал его Снежной Королевой. — Коля, посмотри на меня. Я никуда не исчезну. Этого Гоголь и боится. Но чужие слова действуют как успокоительное, и он прислушивается. Чужая рука на щеке холодная, но он чувствует от неё некое исходящее тепло, будто бы оно сокрыто где-то в глубине, под тонким слоем кожи. Ему хочется верить, что это так. Коля целует бледную руку Феди. Каждый раз касаясь губами мелких ранок и шрамов от ожогов на костяшках. Видимо, от сигарет. Он не комментирует, у него на руках точно такие же. Но если бы было возможно, он добровольно забрал всю боль, что хранилась годами в чужой душе, в том числе - шрамы. Нет, они не портят Фёдора, это его часть, напоминание о былом, но... Он лишь хочет, чтобы эта прекрасная кожа оставалась нетронутой. Будто бы от его действий каждый мелкий шрамик затянется, и всё снова будет хорошо. И он верит, что всё будет более, чем прекрасно. Пусть и без чудодейственного лечения. — Феденька, — Коля видит, как взгляд чёрно-фиолетовых глаз устремляется прямо на него. Гоголь хочет, чтобы эти очи всегда смотрели лишь на него, и он корит себя за такие мысли, ведь свобода — самое ценное, что может быть у человека. И он не хочет лишать этой ценности своего самого дорогого человека. Он точно так же не хочет быть заключённым в клетке. — Феденька, теперь твоя очередь меня целовать. — А у нас был какой-то порядок? — Фёдор улыбается, но ответить Гоголю не даёт, и их губы снова соединяются в чувственном поцелуе, а языки устраивают борьбу, и все знают, что в ней не будет ни победителя, ни проигравшего. Коля тает. Точно так же, как пару дней назад выпавший ноябрьский снег. Эта нежность — одновременно и самое лучшее, и самое худшее, что может быть в мире. Но он не переступит и так пересечённую линию, если Федя этого не позволит. Гоголь запускает свою руку под чужие штаны, понимая, как сильно Достоевский возбуждён. Он слышит рваный громкий вздох, но не встречает никакого сопротивления своим действиям, а после начинает немного ласкать чужой орган. У Феди всё плывёт перед глазами. Он тяжело дышит, норовясь в любой момент не удержаться на ватных ногах и как речка стечь вниз по стене. И только сильные руки Гоголя, удерживающие дрожащее тело, не позволяют этому случиться. Приходит осознание, что сейчас их может застать в таком положении кто угодно, но мыслительный процесс сбивается к чертям, когда Николай начинает полноценные движения вверх-вних рукой по горячему члену Фёдора. Из уст последнего вырывается тихий стон, который Коля ловит губами, перед тем как вновь завлечь в поцелуй. Стоны Достоевского — тихая и изящная мелодия, которую можно слушать целую вечность. И Коля слушал, пусть и не так долго. Сам Федя прячет все пошлые звуки в тыльной стороне ладони, недавно целованной Гоголем. В холодном помещении становится жарко. Фёдор выглядит до безумия сексуально: слегка растрепавшиеся волосы, приоткрытые помутневшие глаза, лёгкий румянец на обычно бледных щеках. Коля смотрит, как заворожённый и понимает, что картины лучше и быть не может. Он бы писал портрет Достоевского годами, при каждой неудаче разбиваясь о холодные скалы суровой реальности, ведь повторить этот шедевр невозможно. Всё таки Фёдор до беспамятства красив. Федя изливается в чужую руку с немым стоном, содрогнувшись в сладостные секунды оргазма. Коля аккуратно, дабы не испачкать чужую одежду, убирает руку, испачканную в сперме, а после, пристально глядя в аметистовые глаза, слизывает белую жидкость с ладони. — Фу, — поморщился Фёдор. — обязательно надо было слизывать... это? — А что такого? — Коля пожал плечами. Действительно, ничего такого, ага. Ему хочется улыбаться, и он улыбается, чувствуя себя до безумия счастливым. — Потом ко мне не лезь целоваться тогда, или хотя бы зубы почисти, — у Феди перед глазами всё плывёт после окончания. Он отстраняется, надеясь, что всё ещё в состоянии ходить сам. Ноги всё равно дрожат. Дождь прекратился, и вместо него с неба полетели белые снежные хлопья. Они тоже растают уже завтра. Точно так же, как и растаял за несколько дней большой кусок льда в сердце Достоевского. И это уже полпути.