Русская зима сурова

Выходной. Прекрасный день, даже если за окном будет плохая погода. Своё заслуженное время можно потратить на отдых и набраться сил на следующую неделю. За окном ясно. Солнце светит, да только толку от него какого, если не греет совсем? А на небе ни тучки, как будто на дворе конец мая, и ты наслаждаешься приятным молодым ветерком, дующим в лицо. Но ноябрь — не май, и ветра сейчас ледянее некуда. Но многие уже свыклись. Стрелка невидимых часов медленно дошла до числа «двенадцать». Планов на сегодня никаких нет, но Фёдора гложет странное предчувствие чего-то явно нехорошего. А как он знал — предчувствия его никогда не обманывали. — Федь, ты чего не ешь? — поинтересовался за завтраком Коля, увидев, что чужая тарелка оставалась нетронутой с того момента, как там вообще появилась еда. Ну или её студенческий аналог. — Да... Не знаю, — со вздохом признался Федя. — В горло ничего не лезет. — У тебя телефон... Звонит, — сказал Гоголь, чуть не подавившись. У Достоевского внутри сердце остановилось, когда он посмотрел, кто именно ему звонит. Мама. Как говорится, вспомнишь солнце — вот и лучик, а есть и другая версия. Звонки от родителей были чем-то средним. Вроде бы и приятно, что они помнят, что у них есть сын, но сама причина... Всегда разная. Разная, но точно не доброжелательная. — Ало?.. — хрипло выдавил из себя Федя. Они не общались больше месяца, и если вспомнить, то даже на день рождения от родителей не было ни привета, ни ответа. Ни весточки, в общем. На другой линии связи висела гробовая тишина, а молчание в семье Достоевского всегда означало то, что что-то да было сделано не так. Видимо, сейчас точно так же. И этот игнор давит на сознание Феди, как свинец. — Привет, мам. — Почему не звонишь? — даже не поздоровавшись, спрашивает тоненький голос женщины. — Или тебе уже плевать на своих родителей? — Не начинай, мама, — выдохнув, ответил Фёдор. Коля лишь молча хлопал глазами, жуя еду почти по инерции. — Или опять созвонимся только через полгода. Верно? Снова тишина. Федя и Коля переглянулись. У последнего на лице застыла немного нелепая улыбка, мол, извини, тут я бессилен. — Отец скучает по тебе, — начинает Мария - так звали мать Фёдора. — Да неужели? — в голосе Достоевского слышится лёгкая насмешка. Его отец был человеком суровым, твердившим, мол, какой хороший будет наследник, да вот что-то не вышло. Брак, фальш, увозите туда, откуда привезли, и тестер тоже не нужен. — Я скучаю. Бабушка тоже. — Говори сразу. Что тебе нужно? — Чтобы ты приехал, — говорит женщина, и Фёдор, тем временем поднявшийся, чтобы убрать тарелку с уже остывшей едой на стол, мгновенно замер. Ещё вот-вот — и у него челюсть отвиснет от удивления, но он и так скуп на такие яркие эмоции. — Зачем? — Как зачем? Увидеться с родителями. — У меня учёба. — Тут ехать недалеко. —... Ладно. — послышался короткий гудок — Фёдор сбросил трубку. Ясный денёк сразу сменился стихийным бедствием. В конце точно все умрут. Федя повернулся лицом к окну. Семейные ужины и прочие мероприятия всегда проходили одинаково — никто ничего не говорит. Лишь изредка спрашивают о чем-то. Есть люди, с которыми порой комфортно даже молчать, например, Коля. А есть и те особи — даже не особы — чьё молчание может испортить даже самый лучший момент. — Тебе звонила мама? — спрашивает Коля, подошедший в какой-то миг близко, к чужой спине. — Да. Они зовут меня к себе, — с некой горечью отвечает Федя. — Не хочу. — М? — Не хочу к ним ехать, — вздыхает Фёдор. Гоголь молчит. Вместо слов он лишь обнимает Достоевского сзади, сцепляя руки на чужом животе, а лицом утыкается в чужой затылок. Федя находит в этом какое-то то спокойствие, то, чего ему сейчас очень не хватало. И он снова чувствует тепло. Федя не хотел бы видеться с семьёй. Каждая такая посиделка оканчивалась бурным скандалом, из-за одного такого он и решил уехать учиться в другой город. Пусть и не так далеко. Дальше бы и не получилось — средств не было. Да и цели, признаться честно, тоже. — Что будешь делать? — спрашивает Коля. — Поеду к ним. Послушаю очередные сплетни, получу взамен выговор мировой важности и приеду обратно. — Хочешь, я поеду с тобой? — Что? — у Фёдора кровь леденеет лишь от одного осознания, что будет, если он приедет с другом. Который не совсем то и друг, на самом деле. — Коль... — Достоевский пялится в пол, или куда-то сквозь него. И смотрит так... горько? Руки Гоголя ползут чуть выше, но не в сексуальном подтексте, нет. — Я не хочу, чтобы ты ехал со мной. — Почему? — Коле хочется спросить: А не стыдишься ли ты меня? Но он прекрасно знает, не глупый, что это совершенно не так. Причина другая, и она имеет корни намного грубее. Он не стал спрашивать. — Они всё не так поймут. — Что такого, если ты приедешь с другом? — Коль, — голос Фёдора мгновенно леденеет. Так же, как и атмосфера в комнате. — мы не друзья. — А? — до Гоголя смысл доходит не сразу. — Мы точно не друзья, Яновский. У Гоголя внутри что-то одновременно и теплеет, и трескается, и ему очень больно слышать этот холодный тон. Он отстраняется и отходит на хорошее расстояние. Сам виноват. Глупо считать другом того, кого недавно ублажал своей рукой на заброшке. Глупо считать друзьями друг друга, когда произошло столько всего. Беспредельно нелепо считать другом того, кому признавался в любви. И всё таки Гоголю страшно. Страшно представить, что между ними что-то большее. А так хочется, чтобы невидимые рамки принципа сломались... Хочется, чтобы это "большее" наконец-то ощущалось. Фёдору тоже страшно. Но он не может понять до сих пор, почему именно. Желание куда либо ехать исчезает, и начинать с места в карьер уже не хочется. Федя через некоторое время отзвонился матери, что не приедет по причине плохого самочувствия, можно его даже не ждать. Он не придёт. Но разницы не было никакой, что дома с семьёй, что с сожителем в общаге — и там, и там удушающая тишина, которая больно давит на уши. И на сознание. И на холодное сердце. Фёдор ушёл из общежития не предупредив, что было в стиле Гоголя, который мог убежать самый первый. Но сейчас всё с относительно наоборот, ведь поле брани покидает Федя. Голова должна провериться. Мысли завязаны в огромную паутину, и будь воля — он бы её поджёг. Собственноручно. Он сам её плёл. Но не мог контролировать этот поток мыслей. Ему холодно. Достоевский сам не замечает, как приводит самого же себя к небольшому пляжу. Другому. Без Коли всё кажется другим. Тут много мусора, рядом трасса, а ещё чуть подальше виднеется небольшой мост, по которому так же ездят машины. Здесь отвратительно пахнет, даже рыба на крючок бы не попалась. Но ему откровенно плевать на это. Фёдор садится на массивный булыжник, потому что присесть то больше и некуда. Лавочка, стоявшая раньше неподалёку, была сломана местными вандалами.Он впервые не может контролировать себя. Они даже не поссорились, но почему на душе тогда так пусто? «Останься здесь подольше.» — говорит одна сторона; «Вернись, он тебя ждёт.» — перекрикивает другая, но обе остаются проигнорированы. Федя достаёт из кармана пачку сигарет, новую. Курить на голодный желудок — явно нехорошая идея. Но он всё равно поджигает зажигалкой кончик и зажимает табак между губ. Появляется нездоровое желание оставить ожог на костяшке пальцев, или на самой руке, но Фёдор этого не делает только по одной единственной причине: Коля будет волноваться. И возможно уже волнуется. Он изначально убивал все чувства, и не знал, какие настоящие, а какие нет. Становится холоднее. Не смотря на то, что Федя всегда одевался по погоде, в холодные времена года его ничего не спасало от мерзлоты. В детстве он думал, что на нём проклятье, а теперь он понимает, что дело даже не в погоде. — Чего это наша Алёнушка сидит на камне и слёзы не льёт? А где тогда козлёночек? — голос, знакомый до головной боли, ворвался эхом в затуманенное сознание. Фёдор оглянулся через плечо. — Ты всё таки прочитал ту сказку, Дазай... — Федя хмыкнул. Однажды они разговаривали по видеосвязи, и с зашедшей темой Осаму попросил порекомендовать произведения из русской литературы, а Достоевский шутливо упомянул детскую сказку, совершенно не осознавая, что Дазай всё воспримет всерьёз. — Да. Мне не понравилось, я начинаю сомневаться в твоих предпочтениях, Фёдор-кун, — шатен подошёл ближе и присел на холодную и жёсткую поверхность рядом с Федей. — А где твой друг? — Какой? — Ну, Николай? Вы же всё время вместе, — Дазай усмехнулся. Ветер колышет его подросшую пушистую чёлку. На нём бежевое пальто, совсем лёгкое, и Достоевский понятия не имеет, как можно так одеваться в преддверии зимы. Сейчас ни капельки не тепло. Возможно, здесь главную роль играет нежелание жить, ну а умереть от холода — не самый плохой вариант. Ну, Дазай так думает. Фёдор молчит. Кажется, даже не дышит. Его начинает тошнить, ведь на душе до такой степени паршиво, что органы начинает выворачивать наружу. Он бы закурил вновь, да только не хочется делать это рядом с Осаму. — Вы поссорились? — спустя несколько секунд тишины спрашивает Дазай. — Нет. — А что тогда? Фёдор снова не отвечает. А до шатена только сейчас дошло, в чём, собственно, дело. — Ах, вам нужна помощь в делах сердечных? — с каким то блеском в глазах восклицает Осаму, и под чужое, слегка возмущённое «Что!?» мгновенно заливается смехом. — Ну ладно, не злись, так что случилось? — Так ты уже сам сказал, — Фёдор тяжело вздыхает. С Дазаем сложно. Очень сложно. С Достоевским, видимо, точно так же. — Оу, так я попал прямо в яблочко? — Верно. — Ясненько... — японец начинает насвистывать себе под нос какую то мелодию. Фёдору она отнюдь не знакома, но он точно уверен, если песня была бы со словами, то звучала на японском. Дазай больше не спрашивал, ведь он узнал то, что ему было надо. — Почему ты приехал сюда? — в какой-то момент спрашивает Федя. — Куда "сюда"? — В Россию. — Я тут только по обмену, — отвечает Осаму, скучающе зевая. — Пизди больше. Если бы по обмену, то поехал бы в Питер или в Москву, но точно не в эту дыру, — Фёдор чувствует на себе пристальный взгляд чужих карих глаз. — И перестань на меня пялиться, заебал. — Это... р-русский мат? — Дазай удивлённо хлопает ресницами. — А скажи что нибудь ещё! — Пошёл нахуй, — Достоевского тешит мысль, что его многоуважаемый друг из Японии не всё ещё понимает многих русских слов, в том числе и ругань. — Мало! — Ебало закрой. — Ты каши сегодня не ел что-ли? — Федя усмехается, ведь он и правда не ел. — Пиздабол ты, Осаму. — Ц-ц-ц... А вот это ты зря, Фёдор. Я знаю, что это значит. Ты сам объяснял. — Когда? — Когда разговаривали по звонку, забыл? — Точно. Не отменяет факта, что ты пиздабол, — на лице Феди появилась победная улыбка. — Ну так что? — В смысле "что"? — Почему ты приехал именно в этот город? Тут даже посмотреть нечего, — спрашивает Фёдор, пряча замерзшие руки в карманы. — Это село явно не сравнится с твоей Йокогамой. Осаму замолкает. В чужих словах есть доля правды, но... — Здесь спокойно. — Ты же любишь приключения. — Люблю. Но тот же Питер я могу посетить в любое время, если не умру раньше. А здесь можно хоть с тобой поболтать, — Дазай мечтательно улыбается. — и девушки тут даже лучше, чем в Японии! — Ага, — Фёдор кивает. Дазай чем-то напоминает Гоголя. Сначала могут смеяться до боли в животе со слова "каракуля", а через минуту философствовать о жизни и смерти. Федя привык. — А сам-то? — Чего? — Не можешь разобраться со своими чувствами? Ну ты и... — А ты прямо-таки можешь, — Достоевский кидает суровый взгляд в сторону Дазая. — Я тоже не могу... — Осаму смотрит куда-то вдаль, не обращая внимания на Фёдора. — Ну что ж, мне пора, вам точно стоит поговорить. Шатен удаляется так же быстро и незаметно, как и пришёл сюда. Достоевский уходит только через несколько минут, вновь терзаемый сомнениями. Он думал, что сегодня день без всяких забот, однако понял только сейчас, что планы всегда найдутся. Осаму был прав — им с Колей точно стоит поговорить.