Русская зима сурова

Ноябрь медленно, но постепенно подходил к концу. Проявились первые морозы, гололёд, ну а вишенкой на торте стало то, что наконец-то выпал снег. Ботинки тонули в сугробах. Река уже покрылась ледяной коркой. Такой синевато-белой, но очень тонкой, и будет сложно не поддаться соблазну пройтись по этому опасному льду, испытывая на прочность не только его, но и свою смелость. Мало тех, кто бы рискнул. Природа сменила свой облик окончательно. — Федь, ты что брать будешь? — Коля стоял в буфете среди огромной очереди, пытаясь перекрикнуть гудящий народ. Ну и налетели, чёрт побери! — Чай и пирожное какое-нибудь, я не особо голоден, — Фёдор говорит это почти на ухо, а после поспешно удаляется занимать столик в самом углу. Гоголь усмехается, почти не удивляясь этой стабильности — Федя почти каждый раз берёт одно и то же, лишь иногда чередуя кофе с другие напитками, как и сейчас: вместо очередной дозы кофеина — чай. Неудивительно, правда. А потом жалуется, что ему тяжело ходить, а волосы клочками лезут... Интересно, как он ещё не вымер с таким режимом? Фёдор тем временем нашёл единственное свободное место возле окна, которое следовало бы открыть из-за душной атмосферы в помещении, да вот только он не стал этого делать. Ещё с детства он понял, что простуду просто не переносит, а заболеть может на раз два. Заучил как правило, как то, что нужно здороваться со старшими или мыть за собой посуду. Как обыденную вещь, в общем-то. Федя ненавидит болеть. За окном снова снегопад. Раньше бы Достоевский только брезгливо поморщился от этой картины, ведь его сезон простуд — это зима. Однако, с появлением одного солнца с длинной светлой косичкой его жизнь развернулась на 180 градусов и изменилась кардинально, изменилось и мнение о ненавистной погоде. От этого осознания Фёдору хочется улыбаться. — Ну ты и спрятался конечно, я еле тебя нашёл! — восклицает возвратившийся с подносом в руках Коля, а после садится напротив темноволосого. Последний усмехается, глядя на две чашки дымящегося чая и два маффина с шоколадом. Гоголь взял то же самое себе. — Тут было единственное свободное место, — говорит Фёдор. — и я не виноват, что некоторых дома не кормят, а потому бегут сюда. — А кто-то дома сам не ест, понимаешь, о чём я? — Коля скалится, пальцами хватаясь за горячую чашку и сразу же одергивая руку, обжигаясь. — Горячий, сука! — Не сквернословьте в общественном месте, уважаемый, — язвит Фёдор, спокойно придерживая посудину за фарфоровую белую ручку. Из-за плохой циркуляции крови этот раскалённый напиток даже помогает. — Сука — литературное слово, и да, милостивый, вы и страшнее ругаетесь, когда вас будят раньше времени, так что пейте молча свой чай и наслаждайтесь моей компанией, — Коля всё таки отпивает немного, подмечая, что на сахар в чае и вовсе положили огромный и толстый. Ну, и так сойдёт. — Сударь, я бы советовал вам молчать и слушаться, иначе вы рискуете быть утопленным в своём же чае. — А я не боюсь риска, буду только рад погибнуть от ваших рук, если вы, конечно, не подразумевали самоубийство. — Очень многообещающее, охотно верю. — И вообще, это вы должны меня слушаться, я, на минуточку, старше вас! — шутливо хлопнув по столу, восклицает Коля. — А это уже моё преимущество. Вообще, в этом буфете довольно-таки вкусная еда, в любом случае вкуснее, чем в школьных столовых. Гоголю только в радость наблюдать, с какой охотой Достоевский здесь обедает, пусть и не полноценно. Коля задерживает свой взгляд на Феде. Он плюёт на все недуги по типу слабого здоровья и непростого характера, потому что Фёдор, по Колиному мнению — просто идеален. Ему сейчас откровенно плевать на популярную фразу, мол, внутренний мир лучше, а душа человека — богата и красива собой. Гоголь считает, что "внутренний мир" — это кости, органы, вены и нервные окончания, а душа — распространённая метафора. У Достоевского глаза мёртвые, без жизненных огоньков. Но он тоже улыбается, может слегка смущаться, удивляться, и редко, но смеяться, доказывая, что в нём ещё также бьётся сердце. У Феди ледяные руки, острые плечи, тонкие бёдра и длинные худые ноги, и Коля каждый раз смотрит на него завороженно и даже вожделенно, не обращая внимания на довольно скептическое: "Да на что там смотреть вообще". Коля считает, что есть на что. — Коля, ешь, — прерывая чужой мыслительный процесс, говорит Фёдор, явно заметивший пристальный на себе взгляд. — я тебя ждать не буду. — Да куда ты денешься, Феденька? — усмехается Гоголь, всё таки приступая к еде. Достоевский молчит, в душе понимая, что Коля снова прав.

***

Пара у Чернова, наверное, у самого ненавистного преподавателя здесь. Да и не сказать, что других особо любят. Несколько часов абсолютной нудятины, конечно, не проходили даром, но процесс более, чем утомлял. Как говорится, любишь кататься — умей и саночки возить. В будущем надо будет что-то кушать, а на покушать всегда нужны денежки. А денежки сейчас заработать не так уж и просто. Поэтому нужно учиться. Фёдор это понял уже давно, ведь родители не всегда будут отправлять ему деньги на счёт. В аудитории тишина, даже никто не шепчется, только редкое шарканье мела о тёмную доску и пояснения Чернова стоят назойливым звуком повсюду. Ску-ко-та. В какой-то момент Фёдору подсовывают оторванную половинку тетрадного листа. Даже гадать не стоит, кому приспичило переписываться на чёртовой бумажке во время пары. Федь

Чего такое

Незамедлительно пишет Фёдор и протягивает листок обратно. Ответ себя ждать не заставляет. Мне скучно ((((

А я то что сделаю? Станцую?

Да!)!) Федя хмурится, якобы "случайно" наступая на Гоголевскую ногу, а Коля, почти беззвучно ойкнув, также случайно укладывает свою руку на чужое худое бедро. Фёдор тяжко вздыхает. Ну вот опять. Он обещает самому себе при следующей такой ситуации связать Гоголю руки, будучи искренне уверенным, что тот будет не против БДСМ-практики.

***

— Федя-я-я! — Нет, Гоголь, я не буду строить с тобой хуй из снега. — А!? Я пока что не про это, — Фёдор подметил для себя акцент на словах "пока что". Значит, что-то всё таки будет... — Пойдём гулять, там так снега много! Домой мы и так успеем. Домой. «Дом» — это где? В четырёх родных стенах? А может быть в съемной квартире? Или вообще в общаге? Никто не знает точного ответа. Домой... Домой... Фёдор знает лишь то, что его дом — хоть наркопритон или любой тёмный уголок, забросанный окурками. Что угодно, если рядом будет Коля. С ним любая суровая русская зима становится ласковой весной. Даже сейчас, когда мелкие снежинки летят прямо в лицо и глаза, заставляя их щуриться. — И где ты хочешь погулять? — спрашивает Федя, собираясь спрятать по привычке вечно холодные руки в карманы, но его останавливает Коля. — Куда и где угодно, мне неважно... Давай постоим здесь чуть-чуть, — на низком уровне слышимости шепчет Коля, одаривая чужие руки своим горячим дыханием, почти, но не касаясь желанной кожи губами. — Неужели тебе так нравятся мои руки? — спрашивает Федя, по-доброму усмехаясь. Сердечный ритм слегка учащается, а щёки красные у обоих — то ли от лёгкого мороза, то ли от чего-то ещё. — А должны не нравится? — Фёдор на это лишь хмыкает. В эту же секунду в спину Гоголя прилетает снежок, вот так, без суда и следствия средь белого дня! Федя вздёрнул брови в удивлении, наблюдая за чужой спиной Дазая. — Я хотел так-то попасть в Фёдора. Извини, Николай, — оправдывается Осаму, подходя ещё ближе. — Вы гуляете? — Да, хочешь с нами? Как тебя там... — Осаму, — подсказывает Гоголю Федя. — Коль, я думал, ты уже запомнил. — Ну забыл, и что с того? — Коля рассмеялся. Действительно, ничего такого. — Слушайте, а давайте в снежки? — предлагает Дазай с энтузиазмом, прущим даже из ушей. — Федь? Будешь? — спрашивает Коля, зная, что лишь 20% из ста были на то, что Федя согласится, и 80% — откажется. Он часто болеет, а после таких игр — тем более. — Буду, — Фёдор кивает, слегка улыбаясь. — Только в таком случае вы будете моей мишенью. — Ну так не интересно, Фёдор! — восклицает Осаму. — Тогда ты будешь судьей. — Ну давай, Дантес, — заканчивает Федя, отходя в сторону и ещё несколько минут наблюдая, как два непризнанных гения пытаются попасть друг в друга снегом. Один — перебинтованный, наверное, с ног до самой головы, другой — с косой и шрамом на глазу, а самое главное — у обоих шило в одном месте.

***

— Да, темнеет сейчас рано, — философствует Осаму. После насыщенного закидывания друг друга снегом все трое приняли решение погреться в кафе, привычном и, наверное, уже родном. — В России всегда так, — Федя облизывает обветренные губы, греет заледеневшие руки о бумажный стаканчик горячего кофе. — В декабре день уже начнёт прибавляться. — Верно подмечено... Играет приятная мелодия. Обычная, без слов, но она ласкает слух. Снег блестит, стелется на землю белоснежным девственным полотном — на него ещё не ступала человечья нога. Не успела. Ветер колышет оставшиеся на уже почти голых деревьях мёртвые и засохшие листочки. Те, которые опали, уже давно похоронены и закопаны в снегу. Зажигаются первые фонари, и их янтарный блеск освещает внезапно опустевшие и погружённые во мрак улицы. Под ними уже летают не мошки, а снежинки. Коле здесь хорошо. Тут хорошая музыка, тут тепло, тут вкусный чай и кофе. Ещё лучше, что здесь есть Федя, на котором Гоголь снова задержал свой взгляд разных по цвету глаз. Он не слушает диалог Дазая и Достоевского, он слушает приглушённые песни и изящный голосок Фёдора. Вдруг музыку переключают на более известную и, наверное, очень знакомую всем, кроме Осаму — он явно нездешний. Хотя... Всё может быть.

За то, что только раз в году бывает май, За блеклую зарю ненастного дня, Кого угодно ты на свете обвиняй, Но только не меня, прошу, не меня!

Этот мир придуман не нами Этот мир придуман не мной. Золотые слова. Чистая правда, огромный смысл в маленькой песне. У каждого судьба предназначена заранее. Кому-то суждено гнить в неоплаканной земле, прожив ужасную жизнь в клетке своего разума, а кто-то свободно порхает в небе, не думая и совсем не заботясь о мирской суете и о таких надоевших нам всем проблемах. Коля не хотел бы жить в таком мире. И всё же у него нет выбора. Время летит незаметно, быстрее, наверное, только скорость света. И всё же, не всё проходит бесследно? — Коль, нам пора домой, — говорит Федя. Дазай ушёл несколько минут назад, напоследок бросив странноватый взгляд и на Николая, и на Фёдора. — Коля? Всё нормально? — Да... Ха-ха, пойдём! — через силу улыбнувшись, нервно проговорил Гоголь. Федя нахмурился, но переспрашивать не стал. Он найдёт для этого другой, более подходящий случай. Ночь накрыла землю своим массивным куполом. Небосвод украшен блеклыми и далёкими звёздами, которых на небе отнюдь не сосчитать. Сияет снег. Красиво. Благодать. Да, в семье не без урода, коим является холод. Кажется, он будет преследовать Фёдора всю жизнь. Темно. Лишь фонари дают надежду не затеряться в этой мгле. — Коль... Я замёрз, — канючит Федя. Идти осталось всего-навсего несколько минут, но он думает, что у него сейчас просто напросто откажут ноги. А руки — и гляди того отвалятся. — Ну чего ж ты, Феденька... — почти мурлычет Гоголь и подходит почти вплотную к замёрзшему гению, подхватывая того на руки. Тот лишь дёрнул ногами, мёртвой хваткой вцепившись в ворот чужой куртки. — Я думал, ты просто мне руки погреешь. — Да ты что, правда? Ха-ха-ха! — Федя фыркнул, невольно прижавшись ближе, он даже начал согреваться! А это не так уж и плохо. Главное, чтобы их никто не увидел. И не увидят: кто-то уже спит, а кто-то сидит дома, прячась от стужи... И лишь звёзды наблюдают с небесной выси, не смея сомкнуть глаз.