Русская зима сурова

— Федь, может ты всё таки не поедешь?.. — Коль, я обещал, — Фёдор закинул запасную кофту в свой рюкзак. В прошлый выходной навестить родителей не вышло по некоторым причинам, и Федя думает, что если не сейчас, то когда ещё? Он не сможет откладывать встречу постоянно. Он резко застегнул молнию портфеля и тяжко вздохнул. Сложно. — Меня не будет несколько часов, я приеду к вечеру... — Ну мне будет скучно! — Встреться с Осаму, вы хорошо поладили в прошлый раз. — Мне не нужна эта мумия, — Коля чуть ли не хнычет, обнимая Фёдора со спины и не желая отпускать куда-либо. — Мне ты нужен. — Коля, — Гоголь поднял голову. — Помнишь, я говорил, что играю на виолончели? — Федя слышит короткое и приглушённое «Угу». — Я могу привезти её сюда и сыграть тебе... Допустим, Баха? — Фёдор аккуратно выбирается из объятий чужих цепких рук. Он задерживается. — Только если ты перестанешь ныть и отпустишь меня. Коля быстро закивал. Федя быстро обулся, накинул куртку и уже собирался выходить, но его окликнули. — Федь, стой! — Гоголь моментально преодолел маленькое расстояние между ними и схватился за чужую руку. Холодная. — Чего опять? — спрашивает Федя, однако он видит ответ в чужих глазах и действиях: Коля, сверкая очами, ощутимо целует того в ладонь. Достоевский легонько улыбается. — Горе луковое, Яновский. Я ненадолго, обещаю. — Я буду ждать, — Коля отстраняется, и Фёдор через несколько секунд скрылся за дверью. Ещё чуть-чуть — и Коля будет готов выть на всё общежитие, словно брошенный своим хозяином на произвол судьбы пёс.

***

Желание не видеться с родными имело несколько причин: первое — это взаимоотношения между членами семьи. У тебя есть мечта? Твоя мечта будет втоптана в грязь и изорвана в клочья. Вторая — полное отсутствие навыка поддержания разговора. Наверное, поэтому в этом доме всегда царит молчание. Третья — частые скандалы. Ну а четвёртая — дома Феде всегда холодно. У родителей была хреновая привычка открывать окно настежь после периодических скандалов. Под ногами — битая посуда, осколки и мусор. Зимняя стужа прокрадывается в дом и впитывается в душу саднящим осадком. — Мам, можешь закрыть окно? Я замёрз, — сказал мальчик, босыми ногами ступая на ледяной пол и крупно дрожа от холода, кажется, даже стуча зубами друг о друга. — Тебе кто разрешал заходить? — стальным тоном задаёт вопрос женщина, даже не смотрящая на своего сына. Вместо сердца у неё тоже, наверное, сталь. Или лёд. Федя думает, что и то, и другое. — Мама, но... — Выйди вон, — Федя на это лишь шепчет невнятное «ясно» и удаляется прочь. Обратно, в не менее холодную комнату. Холод уже стал привычным. Он уже часть жизни и смысла её существования. Тишина. Лишь звяканье вилок о фарфоровую посуду и редкий хриплый кашель мужчины в уже повидавшем жизнь возрасте нарушали идиллию. Фарфор белый. Такой же, как кожа у Фёдора. Он с трудом пихает в себя пищу, оказывая якобы знак благодарности за такой «тёплый» приём. Но взгляд матери, направленный на него, всё равно леденит кровь. Женщина в какой-то момент берёт Фёдора за руку, рассматривая каждую рану и ожог на ней. Бледная кожа усыпана более светлыми шрамами-точками. — Ты куришь? — спрашивает она также безразлично, но Федя понимает, что это далеко не так. — Да, — врать смысла нет — всем всё и так понятно. — А я говорила, что не надо его отпускать куда попало, — бормочет престарелая женщина — бабушка Фёдора — шамкающей челюстью, ещё упомянув ранее явно нездоровую худобу внука, так и не услышавшая уставшее «Ну ба...» из-за проблем со слухом. Оно и к лучшему. Никто за несколько лет не изменился, и Федя этому в неком смысле даже рад. Он не ждёт таких перемен — будет сложно свыкнуться. — Не ругайтесь, — говорит Мария. Она отпускает руку своего сына. — Как давно ты куришь? — Мам, что за допрос? Хотя... Я давно понял, что мирного разговора между нами и быть не может, да? — Фёдор через силу улыбается, но в его глазах чётко выражено недовольство. — Как только уехал от вас. Ответ устроит? — Права бабка твоя, не надо было тебя отпускать, — говорит мать на низком уровне слышимости и тяжело вздыхает, постукивая по столу длинными ногтями, покрашенными в ярко-красный. — Ваша правда. Снова несколько минут никто ничего не говорит. За окном чуть ли не вьюга, впрочем, в душе точно также. На кухне открыта форточка, кажется, на постоянной основе, а почему именно открыта — не такая уж и тайна их семейной паранойи. Фёдор почти уверен, что перед его приходом родители снова не поделили одну кость. Он уже хочет обратно. Туда, где его ждёт Коля и туда, где будет тепло. — Мам, я заберу виолончель в общежитие, — говорит Федя, ненароком встречаясь своим взглядом с безразличным взглядом отца. Тот и вовсе будто не от мира сего. — Это был вопрос? — Нет, я просто поставил перед фактом. — И кому ты там играть собрался? — в разговор вмешивается ранее ни в чём не виновный отец. — Девчонке, небось? — Нет... Другу, — Федя прячет улыбку за рукой, встревоженной, чтобы заправить мешавшуюся тёмную прядь за ухо. Обычно так он делал, когда ему было скучно, или когда он врал. Сейчас даже непонятно, что именно послужило причиной. Через несколько минут Фёдор, отодвинув тарелку подальше от себя, вышел из-за стола под излюбленным предлогом «Я наелся, спасибо».На самом же деле к еде почти не притронулся. Он направился в свою комнату, уже ожидая, что хотя бы та изменилась, но... нет. Поменялась лишь постель, а хлама на столе стало ещё больше: пряжа и спицы, всякие браслеты и справки консультаций от врачей. Видимо, здесь поселилась его старая бабушка. Федя открыл шкаф и, покопавшись в горе старушенческих вещей, он нашёл то самое золото средь меди. А она почти не изменилась... Фёдор вытащил виолончель из чехла и так же достал с верхней тумбочки смычок, со временем покрывшийся серой пылью. Он знает теорию, но ему хочется лишь немного повторить уже практику... Он уверен, что когда он вернётся домой, то сразу же сыграет на инструменте Коле. Он надеется, что это произойдет как можно скорее. А Коля то как надеется...

***

— Ко-о-ль, я приехал, — у Фёдора щёки красные после резкой смены температуры, на смольных волосах тают маленькие снежинки, а сам он постоянно шмыгает носом. Погода испортилась. Замёрз. Он раздевается и проходит в комнату, думая, что Коля во время его отсутствия устроил здесь целый наркопритон или заманил через окно стаю голубей, беспорядочно летающих в тёплом помещении, но... ни того, ни другого не случилось, ведь Гоголь мирно спал. Ну, как, мирно: кровать словно потерпела ядерную войну, одеяло и вовсе валяется на полу, забытое и никому не нужное. На дворе же лето, жара. Хорошо, что хоть окно закрыто. Федя сдержал лёгкий смешок и улыбнулся, аккуратно, дабы не разбудить, присел на край кровати. Во сне Коля забавно шевелит носом и иногда может вяло жестикулировать руками, и трудно представить, что в этот момент ему снится. Возможно, представление в цирке. И никто не удивится, если он будет в главной роли. — Коля, вставай, — Фёдор тихонько трясёт Гоголя за плечо. Его руки ледяные, и последний обычно просыпался от их прикосновения к своей коже, но сейчас его не разбудить даже этим. Он, кажется, знает в чём дело. — Теряешь почётный статус жаворонка, м? — Бу! — Коля резко распахивает глаза и подскакивает с кровати, с широченной улыбкой останавливаясь у лица Феди. Между ними каких-то несколько миллиметров, ещё бы чуть-чуть — и они бы столкнулись лбами. И носами тоже. А возможно — даже губами. — Как страшно... — Фёдор усмехается и оставляет на лбу белобрысого лёгкий щелбан, и тот, словно ему выстрелили в лоб, падает обратно на подушку, высовывая кончик языка на бок, мол, мёртв. — Ну, актёр, вставай давай, не смертелен выстрел. — У тебя ручки смертельны. — Смертельно-холодные? — Смертельно-красивые, — Коля быстро целует чужое запястье и прячется под одеялом, тихо хихикая. Фёдор лишь смотрит на него слегка недовольно, на самом деле сдерживая улыбку. Он встаёт с чужой кровати и следует к шкафу, где ранее оставил виолончель. Он обещал — он сыграет. — Коль, ты будешь слушать или нет? — Федя садится на свою кровать и устанавливает инструмент. Его рука — худая, бледная и израненная, пальцы одной руки умело держат смычок. Он начинает играть. Виолончель словно поёт — то низко, то высоко, берёт сразу несколько октав. С каждым новым протяжным звуком Коля постепенно забывает дышать. С каждым новым звуком погода за окном словно меняется. В одно мгновение — бушует пурга, а в другое — на блестящем снегу расцветают райские цветы. Фёдор играет с закрытыми глазами — так удобнее сосредоточиться. Он то и дело выгибается на высоких нотах, сливаясь в одно целое с мелодией. Будто ничего больше в мире не существует. У Гоголя спёрло дыхание, он сжимает на простыни пальцы до побеления и кусает губу. Он думает, что после этого маленького выступления ему придётся ещё целый вечер ползать по полу в поисках отвалившейся челюсти. Он знал, что Достоевский занимается музыкой. Он был уверен, что Достоевский прекрасно играет. Но то, что он сейчас слышит — выше предела его мечтаний. Его тело пробивает лёгкая дрожь от волнения и восхищения. Мелодия заканчивается на низкой и тянущейся ещё несколько секунд, ноте. Федя откладывает инструмент в сторону, облегчённо вздыхает и подходит к Коле. Тот продолжает пялиться в одну точку, туда, где ранее сидел Фёдор. Последний несколько раз щёлкнул пальцами, ранее умело сжимающими смычок, перед чужим лицом. Только сейчас Николай очнулся. — Федь... Что... Это? — Иоганн Бах, — почти безразлично отвечает Федя. Он слышал и играл эту мелодию тысячу раз, и Коля тоже её наверняка слышал. И всё равно он ошеломлён. — Бабах, — Коля хихикает и резко тянет Фёдора на себя, в результате чего последний, коротко ахнув от неожиданности, оказывается на чужих коленях. — Мне кажется, или ты наглеешь, — подмечает Федя, немного ёрзая. Чужие руки крепко обхватили его вокруг талии, сковывая движения. — Когда кажется — креститься надо, — Коля ехидно усмехается, невесомо целуя чужую шею, но даже этого хватает, чтобы у Достоевского потянуло низ живота. — Давай посидим так чуть-чуть. Федя сжал губы в тонкую линию, сдерживая желание прикусить нижнюю губу. Воздух, которого стало слишком много, щекочет лёгкие. За окном метель, снежный пух затмевает янтарный свет уличных фонарей. Окно в завилистых узорах, словно стеклянной стала река, и рыбы в ней застыли во льду мёртвыми статуями. Звёзды белым горохом рассыпались по небу, и луна среди них светит ярче, чем зимнее солнце. Дороги скользкие, и по ним всё равно ездят машины. Даже в такую погоду. Испытывают судьбу, в общем-то. А кто сейчас не испытывает... Федя в том числе. Он понимает: лишь одной покорностью сидеть на чужих коленях по Колиной просьбе он мучает собственные гордость и принципиальность, от которых почти ничего и не осталось. Раньше лишь от одной подобной мысли он бы пришёл в ужас, но однако этого не было — о таком думать не доводилось. И эта паранойя достойна большего. Коля касается губами чуть ниже челюсти, совсем невинно и нежно, что не присуще его характеру и нраву. Руки беспорядочно скользят вдоль по чужому телу, и в какой-то момент даже залезли под одежду. Федя шумно выдыхает от горячего прикосновения к своей коже и не упускает возможности расплести чужую косичку, и светлые пряди начали скользить меж его длинных пальцев. Каждый находит спокойствие в действиях друг друга. — Я скучал по тебе, — говорит Гоголь, носом утыкаясь в изгиб между плечом и шеей. — Я знаю, — Фёдор смотрит на того сверху вниз. Он пальцем проводит по чужой нижней губе, и розоватая кожа на ней слегка дёрнулась. Коля тоже кусает губы. Коля также кусает в кровь губы Фёдора. — Ты забавный. — Дякую. Может быть, всё было бы чуточку лучше, если бы не этот серый город. Но им и так хорошо.