Русская зима сурова

Сегодня идти особенно никуда не хочется. Погода отвратна: дождевые тучи заслоняют небо, залитое серым, впрочем, как и Россия в целом. В такую погоду спать хочется ещё больше. А если учитывать, что Фёдор никогда не высыпался, то тут уже хоть тревогу бей. И всё же нужно вставать. Гоголь лениво открыл глаза, зевнул и потянулся. Ещё даже не рассвело, мокрый снег с дождем находит покой на крышах и ложится на сырую землю, влажными каплями постукивая в окно, словно напрашиваясь внутрь. Своей рукой, вытянувшейся в бок, Коля случайно задел Федю, который на это лишь недовольно промычал и стряхнул чужую руку с себя. Гоголь хихикнул, принимая сидячее положение. — Феденька, вставать пора, — Коля убрал тёмные спутанные пряди с чужого лба, и Фёдор невольно открыл глаза. — Ну-ка, подъём! — Яновский, свали отсюда, — Гоголя легонько пнули ногой, почти даже не коснулись. Последнего это даже забавляет. — Дай поспать. — Какой ты грубый. Может, тебя как Белоснежку разбудить? — Отстань. — Тю, злой Фёдор Михайлович. Господь с тобой, 15 минут тебе дано, чтоб с духом собраться, — говорит Коля и спрыгивает с кровати, повторяя уже, наверное, их одну маленькую традицию — готовить завтрак на двоих. Федя же будет заправлять кровати... вернее, кровать. Если вообще встанет. А Фёдор всё таки поднялся и сел на край жёсткого матраса, всё ещё укутанный в одеяло, после минуты так две точно взглядом прожигая стену напротив себя. Тогда он проснулся. Не окончательно, но здраво мыслить вроде получалось. — Федь, прикинь, у нас в холодильнике мышь повесилась! — начинает смеяться Коля, резко захлопнувший дверцу маленького белого ящика с наклейками на нём, в котором, в теории, должна храниться еда, как только Федя зашёл на кухню. — Чего у тебя там опять? Отойди, — бурчит ещё полусонный Фёдор, открывающий холодильник. Под предлогом «Мышь повесилась» оказалась плюшевая крыса, подаренная самим Колей Феде на день рождения. Плюшевая, твою мать, крыса, подвешенная на шнурках от кроссовок, в которых Гоголь обычно ходит летом. Сначала Фёдор молча пялился на эту картину, потом он метнул негодующий взгляд на Николая и, в конце концов — усмехнулся, расплывшись в широкой улыбке. — М-да, Коль, цирк уехал, а ты тут всё ещё стоишь. — Твоя улыбка стоило того, — Коля тоже улыбается, ласково и даже нежно. В груди у него затрепетало сердце, увидевши он такую яркую и, наверное, искреннюю реакцию на свою же шутку, если эту маленькую глупость можно таковой назвать. А за окошком светлеет. Блёклая заря растекается по небосводу, и луна медленно сменяется восходящим с востока солнцем. Чай, кофе, одинаковые по форме, но разные по цвету тапочки, недавно купленные по акции, молчаливые взгляды друг на друга и абсолютная ненадобность лишних слов. Не это ли уют? Возможно. Фёдор, пусть даже раньше и не замечал, понял, что с появлением Коли его жизнь стала приобретать новые краски. Если раньше он относился с безразличием ко всему, что движется, дышит, живёт или просто существует, то сейчас ему стал менее противен снег, а улыбаться он стал даже чаще, чем выполняет какие-то обыденные дела. Даже ноябрь — самый нелюбимый месяц в году, стал для него чуть ли не сказкой. Но каждая сказка имеет свойство заканчиваться. Федя думает, что это лишь окончание первой главы. А вот Коля — в этом уверен. — Феденька, а я ведь тебе нравлюсь? — с ухмылкой говорит Коля, допивая зелёный чай в своей кружке и выходя из стола, чтобы её намыть. В эту же секунду его руку перехватывает чужая и холодная рука чуть поменьше в ладони и длине пальцев. — Федь? — Какой ответ ты хочешь услышать? — Говорит Фёдор тихо, почти шёпотом, с некой хитрой ноткой. — Хочу услышать твои мысли. — Более, чем нравишься, — Гоголь слегка краснеет в лице. Он слышит это не впервые, но подтекст в этих словах передаётся даже более глубоко, чем в таком простом и банальном «я тебя люблю». На столе кружка с недопитым кофе, дешёвая пепельница, но отнюдь не Фёдор. Дороги подморозило. Снег местами растаял, и вместо него появилась скользкая корка льда. По пути в колледж Федя то и дело хватался за капюшон Гоголя, чувствуя, что вот-вот упадёт. Он не падал. Зато падал Коля, то навзничь, то чуть не растянувшись в шпагате. Тогда Фёдор понял, что держаться за такого устойчивого товарища — не очень хорошая идея. Уж сломать руку или что-нибудь ещё было явно не самой лучшей перспективой. Редко падают снежинки, и солнце смогло выглянуть из-за туч. Да опять же — нет от него толку. Всё равно не греет. В России всегда так. Но в их провинциальном, но культурном городке, пожалуй, даже спокойно, чем в той же столице. Федя задумывается. А что, если бы тогда, несколько недель тому назад в парке, он не признался бы в том, что хочет пересечь черту дружбы? Осталось бы всё так, как было и раньше? Стало бы ему лучше? Без понятия. И всё же, он счастлив. Он никогда не искал радость в мелочах и даже считал это нелепым. Дела сердечные его обычно не касались — обходили стороной, да и у девушек он был не шибко популярным. Даже если ему оказывали знаки внимания, он умело игнорировал их, создавая о себе впечатление вечно одинокого, хмурого и мрачного ученика, студента и человека в целом. Возможно, он просто не замечал этого на плане чего-то другого. Или просто не хотел замечать. Он сам не знает и уже даже об этом не думает. Не приходится. Фёдору нравится каждое утро просыпаться в тёплых объятиях Николая, нравится, как тот целует его и уделяет большое внимание бледным рукам. Конечно, Федя никогда не думал, что встретит в своей жизни человека с подобными фетишами. Но он не против. Он только за. Коле же хватает пусть и маленького, но взаимного внимания. Нравится, когда Фёдор сам проявляет инициативу, нравится, когда ложится к нему в кровать не в сексуальном подтексте, а чтобы было теплее. Может, таковым оно и является, это чувство, химическая реакция мозга под названием «любовь». Коля часто был человеком, с которым бывает просто весело, человеком, который может рассмешить или напугать. Но он никогда не показывал то, что испытывает на самом деле, потому что знал — это никому не нужно. А нужно ли было ему? Теперь да. Познакомившись с Достоевским, Гоголь понял, что не обязательно строить свою клоунаду всё своё время. Стало больше светских разговоров, разговоров душевных, ночей без сна, утренних посиделок без улыбок с сигаретой во рту и пепельницей на кухонном столе, с пледом на плечах. Стало больше мимолётных, но таких значащих друг для друга взглядов, совместных встреч закатов и рассветов. Сложно выдавать себя за того, кем ты не являешься. Коля это понял почти сразу, а потому и перестал притворяться. И страшно представить, что всё могло бы быть как-то иначе...

***

Фёдор совсем недавно заприметил этого странного, но интересного паренька: длинные волосы, покрашенные в бело—сиреневый сплит, серьги на ушах, интересный выбор стиля одежды... Выяснилось у других студентов, что этого парня все зовут Сигма, но настоящего имени он не говорил. Да и если бы сказал, то многим было бы лень переучиваться. Иногда Федя замечал оного в буфете или недалеко от колледжа, но он не видел его на первом курсе. Видимо, только что поступил. Первогодка. А может, совершил такую же глупость, как и Дазай — из прекрасных мест приехал в эту мусорку. Оба варианта вполне уместны. И как раз этот удивительный парень подошёл к Феде и Коле после окончания пар недалеко от университета. Гоголь, дразнящий в этот момент школьника, отобрав его шапку, мгновенно оживился, не обращая внимания на то, что чужая шапка из его рук исчезла так же быстро, как и сам школьник, бросивший на прощание несколько ругательств своим писклявым голосом. — Аа.. Здравствуйте? А у вас не найдётся несколько рублей на проезд? Я деньги потерял, кажется... — говорит парень, ещё раз проверяя свою чёрную сумку, висящую на плече и два боковых кармана куртки, очередной раз убеждаясь в своих словах. — Найдётся, наверное, — отвечает Фёдор, начиная рыскать в своём портфеле в поиске денег. Деньги то нашлись, да только вот, купюрами... — Только бумажные, блядство... — Федь, не ругайся! Давайте в кафе зайдём и погреемся, заодно купим что-нибудь и с сдачи получим мелочь, — Коля оторвал взгляд от удивительного цвета чужих волос и протягивает руку новоиспечённому знакомому. — Я Коля, а это — Федя. Кстати, а что у тебя с головой? — С... Сигма, — неуверенно, но отвечает парень, уворачиваясь от чужой руки. — И... С головой? Что? — С волосами, он имеет ввиду, — вмешивается Фёдор, потирая ладони друг об друга. — Ну, пойдём, чего стоять? Ветер дует ледяным потоком в лицо, подошва ботинок скользит по замёрзшей земле; где-то в чужое окно клювом стучит синица, просясь к желанному теплу; где-то треснул лёд на реке, а где-то его стало ещё больше... Всю дорогу Коля держал свою руку на плече Фёдора, одновременно что-то увлечённо рассказывая Сигме, который уже сотый раз успел пожалеть, что вообще осмелился подойти к ним. Ближе к вечеру, когда уже стемнело, Гоголь с Достоевским проводили Сигму до автобусной остановки и дали денег на проезд, а-ля филантропы какие, а после и сами отправились домой. Всё вроде хорошо, но... Начинается зима, декабрь, а что это значит? Значит, что скоро сессия — кошмар наяву для студентов. Видимо, конец только что сформировавшемуся режиму сна. Придётся готовиться день и ночь. Но даже сейчас голова забита совершенно не этим. По возвращению Фёдор, ушедший сразу в ванную, понял, что не взял с собой практически никакой одежды, кроме чёрных боксеров и большого полотенца, если его вообще можно назвать предметом гардероба. Фактически — нельзя. Горячая вода приятно обжигала бледную и всегда холодную из-за малокровия кожу. В тело будто бы втыкали по несколько малюсеньких игл. На шее от чего-то закололо больше всего. Феде это чувство знакомо. Коля целовал его, целовал и в такие места, которые вряд-ли кому доверишь. Делал с ним и вполне грязные вещи, например — ласкал рукой, а дальше дело не заходило. Фёдор думал, что просто не хотел терять контроль над ситуацией, но на самом деле ему просто было немного страшно перед неизвестным. Как это делается вообще? Он слегка касается пальцами собственной шеи, подушечками поглаживая невидимые, но резко ощущаемые следы от лёгких и почти невинных поцелуев. «И что же мне с тобой делать? — спрашивает про себя Федя, соответственно, не получая ответ. — Коля... Жаворонок.» Помывшись, Фёдор накинул полотенце себе на плечи, чтобы не замёрзнуть, и на ногах, сунутых в тапочки, пошагал восвояси. Коля, услышав дверной скрип, оторвал взгляд от экрана телефона. В комнату вошёл Федя, и планы Гоголя сходить помыться следом были мгновенно разрушены, как Карфаген однажды был разрушен римлянами. Гоголь впервые видел Фёдора... обнажённым? Даже нет, не так. Полуобнажённым. Но даже от такого у Коли начинает вскипать всё нутро. Длинные и худые ноги, слегка выпирающие рёбра, мокрые после воды и шампуня волосы, почти молочный цвет кожи... Боже, он вообще в реальности или в кино? — Федь, а ты?.. — Забыл одежду. Сейчас оденусь, можешь идти мыться, там не занято, вроде, — говорит Фёдор, полностью чувствуя прилипший взгляд к своему телу. — На мне написано что-то? Или ты завис? — Да... Нет, не одевайся, и так нормально, — Коля нелепо, скорее нервно улыбается. На нём тоже нет верхней одежды, и тогда не начавшаяся борьба мгновенно заканчивается ничьей. Гоголь тяжело вздыхает, пытаясь перевести дух. — Ах, вот как? Ну, как тебе угодно, — Федя усмехается и садится рядом с Гоголем. Последний мгновенно вытянулся по струнке. Фёдор своими холодными пальцами повёл вдоль по чужому плечу, оставляя за собой невидимую дорожку и нагоняя табун мурашек. Хочется и смеяться, и плакать одновременно. Достоевский, кажется, понял причину пристального взгляда, а потому и сдерживает лёгкий смех. Коля же боится просто вздохнуть. — Ну чего ты, Коль? Неужели, я настолько красив? — Более чем, — Гоголь поворачивается лицом и впивается своими губами в чужие, не сдержав искушения. Фёдор же в поцелуй усмехается, неумело, но отвечая. От резкого падения на простыни у него с ноги слетает один из тапочек, и голую ступню словно обжигает холодком. Коля же отстраняется, якобы случайно языком проводя по чужой тонкой нижней губе. — Ты прекрасен. — У меня тапок слетел, — Фёдор, сам того не замечая, меняет тему, вызывая у Яновского усмешку. Тапочек... Слетел. Один. Второй на месте. Что это значит? Коля мгновенно расплывается в широкой улыбке. — Федь, в таком случае, с этого дня ты - Золушка. — С какого это хуя? — Фёдор хмурится. — Эй, принцессы так не разговаривают, где ваши манеры? — Иди шевелюру свою мой, Рапунцель, — Федя легонько пихает в бок нависшего сверху Гоголя, а сам зарывается в тёплое одеяло. — Не хочу. — Надо. — Ладно... Уже ближе к ночи Фёдор, почти заснувший, проснулся от того, что Коля его позвал. — Чего такое?.. — Федь... А кто тогда Сигма и Оса.. Осаму? — Всмысле, «кто»? — Ну... принцессы... — Спи уже! — прошипел Федя злобно и спрятался с головой в одеяло. — Добрых снов, Белоснежка, — Коля ласково улыбается, и его глаза словно горят игривыми огоньками во мраке ночи. Фёдор этого не видит, но чувствует. — Фу, боже, Снежная Королева была лучше, — фыркает Достоевский. — Так ты уже согрелся, — Коля тихо рассмеялся. — Не бойся, сейчас снова заледенею, — Федя тоже улыбается, пусть этого и не видно. Он знает, что Коля просто не допустит того, чтобы слова Фёдора стали реальностью. Более того, он сам не захочет расставаться с теплом.