Русская зима сурова

Декабрь встретило ранее морозное утро. С наступлением зимы ничего, собственно, не поменялось. Остался снег, ещё выпавший в конце ноября, гололёд, холод и тоска по уже давно улетевшим птицам. Каждое утро наступает вместе с рассветом, погасая жёлтые фонари. Под бледными лучами блестит снег, и перламутром горит лёд на реке. Окна разукрашены узорами, одновременно такими простыми, но такими необычными. Все листья уже давно опали с обнажённых деревьев, уставших держать что-либо на своих тоненьких ветках. Недавно в небе пролетали косяки журавлей, а теперь там по спирали кружатся снежинки, опадающие после на укутанную в белоснежное одеяло землю. Проснувшись рано утром, Коля, взглянув на дату сегодняшнего дня, начал слегка потряхивать Федю за плечи, вынуждая разлепить глаза, застеленные сонной пеленой. — Мороз и солнце, день чудесный! Ещё ты дремлешь, друг прелестный... — у Гоголя голос наигранно дрожит, а сам он не обращает внимания на чужой негодующий взгляд. — Пора, красавица, проснись... Открой сомкнуты негой взоры, навстречу северной Авроры... — Уже открыл, замолчи, — Федя пальцами слегка надавливает на веки, чтобы взгляд наконец прояснился. Коля же не успокаивается. — О, так ты проснулся? — Николай хихикает. Будто бы только сейчас заметил. Театр одного актера, ей богу! — Ласт крисмас, ай гив ю май харт... Половину слов Федя не понял, как и Коля, соответственно. Понятно было лишь то, что песня новогодняя. У кого ж в начале декабря не появится новогоднее настроение? Фёдор сразу же пнул раннюю пташку босой ногой в бок. Хорошо, что не между ног. — Коля, "ласт крисмас" будет через 30 дней, ты рановато, — только Федя закрыл глаза, падая обратно на подушки, как вдруг встрепенулся. Перед распахнутыми глазами поскакали чёрные пятна, но сейчас волновало не это. — Сколько времени? — Ой, мы проспали первую пару... — Коля изобразил испуганную удивлённую гримасу. — Как проспали? — Да шучу я! Спи, четыре утра ещё, — Гоголь отмахнулся и лёг обратно. Он прекрасно знает, что Фёдор ему за это отомстит по своему. Но немножечко позже. Всё-таки сейчас хочется ещё немного поспать.

***

Иностранные языки всегда давались Гоголю с трудом. Родной язык? Хорошо. История? Отлично. Литература? Да без проблем! Но, пожалуйста, только не английский... В школьном аттестате у него стояла по английскому твёрдая четвёрка. Каким образом? Одному Богу известно. Он сам не понял, как вообще сдал экзамены. Чёртов везунчик. — Да не знаю я вообще ваш английский! — Коль, ты как вообще на филологический поступил?.. — спрашивает однажды Федя, который уже почти привык ко всему. Скоро зимняя сессия. Фёдор думает, что подготовиться ему не составит особого труда, а вот у Коли другие мнения на свой счёт. За окошком темнота, тишина и покой. У Феди тоже на душе спокойно. Хотя он готов бы поклясться, что раньше он не чувствовал даже этого. Ему всегда говорили, что он бездушный и не видит мира вокруг. Так и хотелось ответить: «Раз ты так уверен, то разрежь мою грудную клетку кухонным ножом и убедись, что там и взаправду отсутствует сердце.» Это, конечно же, метафора. Ведь сердце есть у каждого живого существа, но Феде самому начинало казаться, что он просто кукла. Фёдор всегда считал людей глупыми и грешными, искренне понимая, что сам точно такой же. В мире одна несправедливость, и была бы воля — он создал бы другой мир. Там, где все были бы счастливы. Тем, кто однажды сделал что-то плохое, не всегда возвращается то же самое бумерангом, и Достоевский ненавидел это. За каждое преступление должно следовать своё наказание, но не всех оно постигает. От этого становится больно. Коля сидит рядом, положив подбородок на плечо Фёдора, который спиной прижат к его груди. В руках Достоевского большая книжка с желтоватыми страницами, у которых оторваны уголки. Как будто бы кто-то сильно хотел кушать, а под рукой еды не оказалось. Гоголь за текстом не следит. Ему лучше вдыхать запах чужих волос и обнимать такое хрупкое на вид тело своими руками. Ему лучше слушать бархатный и низкий голос, читающий текст на иностранном на уровне носителя языка, почти без намёка на русский акцент. Коля понимает только половину слов, а остальная часть как обычно в пролёте. Из большинства похожих друг на друга предложений он разобрал только слова «bird», «winter» и «serenity». Потому что он любит птиц, зиму и такого безмятежного сейчас Фёдора, под футболкой которого сейчас беспардонно гуляют горячие руки, гладящие стройное тело. Федя же почти не обращает на это внимания, пока Коля губами не касается задней части его шеи. — Ты следишь за текстом? — спрашивает Фёдор. — Ммм... Слежу, — Коля утыкается лицом в чужой затылок. — Я чувствую ложь. — Не слежу. — Ну и почему же? — Федя выдыхает сквозь в миг сжатые зубы, когда Коля, ухмыльнувшись, скользит руками по груди, и Фёдор чувствует пересчёт рёбер под одеждой. — Я тебя люблю, — Гоголь выдыхает куда-то в шею, а после, как маленькая неожиданность — кусает бледную кожу. Этого хватает, чтобы книга выпала из рук Фёдора ему на колени, а сам он болезненно прошипел. — Дурак, перестань кусаться, что ты как животное? — Ну-ну, не ругайся, тебе не идёт, — Коля усмехается, в то время Федя, хмыкнув, поворачивается к нему лицом и толкает в грудь, вынуждая упасть спиной на кровать. Усмешка сменяется удивлением и даже смущением, когда Фёдор садится сверху. — Значит, Фёдор Михайлович решил взять ситуацию в свои руки? — Нет, просто хочу тебя помучить, — Фёдор злорадно ухмыляется. — Ты же не боишься щекотки? — Подожди, что... — Гоголь замолкает, когда чужие холодные пальцы касаются его живота под футболкой и начинают щекотать. Коля мгновенно заливается смехом и хватается за чужое худое запястье с просьбами остановиться. Федя мстит. За то, что его отвлекли от чтения и разбудили рано утром. Он не может сдержать улыбки, когда переключается на чужие бока и слушает смех ещё звонче. — Садист хренов... — хнычет Коля, пытаясь отдышаться сразу после того, как Фёдор решил его помиловать. — А вот не надо было кусаться, — Федя с чужих бёдер не слезает, победно улыбаясь. — Надо щекотать тебя почаще, действует, как наказание за твои проделки. — Упаси, ещё такой пытки я не выдержу! Фёдор тихо смеётся и ложится на грудь Гоголя, прикрывая глаза. У последнего внутри будто бы щёлкает переключатель, и Коля сразу обхватывает своими руками чужую талию, не желая отпускать куда либо. Фёдор сам не хотел бы уходить. Он чувствует, как у Гоголя в груди беспокойно стучит сердце, он не видит, воображение само созидает наброски чужой нервной улыбки. Федя сам бы никогда не подумал, что случится подобное. Он ждал чего угодно: самой обычной дружбы, грозы в начале декабря, домашнего голубя, Наполеона Бонапарта в военном мундире, в конце концов, но точно не того, что есть сейчас. Фёдор не любитель неожиданностей, но ему безусловно нравится Коля, который сам как ходячий сюрприз. Если бы Фёдор и впрямь был Снежной Королевой, то Николай был бы Каем, целующим запястья своей госпоже. — Федь, почитаешь мне вслух? — спрашивает Гоголь, нарушая пятиминутную тишину. — Почитаю, только слушай внимательно, — Фёдор кротко улыбается и облегчённо выдыхает. Его ледяной замок — Федя уверен — растает лишь от одной Колиной улыбки.