Русская зима сурова

— Коля, сейчас на пол полетишь, -- пробурчал Фёдор, держащий в своих руках книгу. Коля же, рядом лежащий, сонно хлопал глазами и ворочался. Начало декабря, наверное, самое приятное время в зимний период, если нет мерзкой слякоти под подошвами ботинок и не тревожат проливные дожди. В России такое бывает часто. Часто ≠ всегда, и сейчас слово «погода» можно смело приписывать к синониму слова «благодать». Правда, синоптики обещали лютые морозы, но это будет потом. Почему бы сейчас не погреться? Шелест страниц, старых и пожелтевших, начинает утомлять. Ветер гуляет по трубам с тихим воем от осознания, что он, как многие люди — одинок. И его скуку никто не скрасит, потому что никто на это не способен. Бессилие. Но многим уже как-то плевать. Руки давно опущены вниз и висят, словно мёртвые. Слишком много средств речевой выразительности, да? — Какой же ты красивый, — прошептал Яновский на одном дыхании. Прямо ощущается, как эмоции и чувства прут через край. — Ты мне льстишь, — Федя умиротворённо улыбнулся, а после, гордо захлопывая книгу, убрал её под подушку. — Спать? — спрашивает Гоголь, который тянется за объятиями, в которых так хорошо читается пожелание на спокойный сон. Достоевский легко уворачивается, протягивая короткое «Нет», а после продолжает: — Нет, я... Я знаю французский, — Фёдор сам не знает, причём тут его познания и как вообще можно было свести тему к руслу иностранных языков. А всё же ему захотелось сказать. — изучал в школе. — Да ты что... Ну-ка, сфранцузь мне что-нибудь, — Коля садится на кровать с бликами ожидания в разноцветных глазах. — Боже, что за слово... — Фёдор шутливо закатывает глаза и усмехается. — Николай, tu te comportes de manière indécente. — А?.. — Гоголь, распахнув глаза и задержав дыхание в лёгких, застыл, словно его обратила в камень сама Медуза Горгона. А ведь он даже не смотрел ей в глаза! — Ça va, chérie? — у Николая в голове на репите крутится это слащавое «шэри́» с картавой р во втором слоге. Чёртов французский акцент. Низ живота сводит лёгкой судорогой и начинает тянуть, причиняя то ли наслаждение, то ли муки, подобные сожжению в адовом огне. Проще было бы совместить два варианта. Что-то по типу кофе «два в одном». Фёдор такой не любит. — Mon amour, tu rougis, — Федя ухмыляется, вытягивая ноги и укладывая ступни на чужие бёдра, и более густая краска приливает к лицу Коли с новой силой. Не выдержав искушения, последний подрывается с места и валит Фёдора на постель, нависая сверху под пристальным взглядом чужих хитрых глаз. Гоголь чувствует, как собственный стояк упирается в худое бедро, и он судорожно и громко выдыхает прямо в чужие губы, а после примыкает к ним с поцелуем, более глубоким, чем раньше. Как вообще можно было от такого возбудиться!? А Федя хмыкает прямо в губы, целующие его собственные, и призывно разводит колени в стороны, дабы Коля уселся между ними. И колени начинают дрожать, когда Гоголь, оторвавшись от покрасневших губ, переключается на соблазнительную шею и ключицы, рукой поглаживая чужое бедро. — Коля... Осторожнее. — Теперь на русском, значит? — Гоголь ухмыляется, всё таки прикусывая кожу, но не сильно. Влажными поцелуями он постепенно опустился ниже, а там уже оставил несколько алеющих засосов. Федя с мычанием попытался сдвинуться назад, избегая боли, но крепкие руки удерживали его на месте, заставляя подчиниться. Мгновенно исчезли шорты и футболка с чужого худого тела. Коля, будто бы видя в первый раз, рассматривает каждый миллиметр, и вдруг его внимание находит такие знакомые до боли шрамы от сигарет на острых выпирающих рёбрах. Как он не заметил в другие дни? Он пальцами касается одного из них, чувствуя, что Фёдор вздрагивает. — Кто? — спрашивает Гоголь, не отрывая взгляда. — Я, — Федя отвечает и усмехается самому себе. — Дурак ты, Федь, — Коля тяжело вздыхает, и вдруг ему приходит странная идея. — Самый настоящий. — Подожди, не... — Фёдор не успевает договорить, как Гоголь губами приближается к рёбрам и сначала целует их и каждый шрам, а после опускается ниже — к хрупким бёдрам. Федя сразу же предпринимает попытку сжать ноги вместе, но этим движением лишь зажимает голову Коли, который на это усмехнулся. Последний вновь разводит острые колени в стороны, прижимая их к кровати, и целует внутреннюю сторону бедра, на что Фёдор рвано выдыхает, ощущая, как резко наросло возбуждение и напряжение вместе с ним. — Коль... Не надо, — Федя отводит взгляд в сторону, пока Коля, поцеловав того в впалый живот, приближается мгновенно к чужому лицу, руками снова блуждая по телу и в какой-то момент забираясь под нижнее бельё. Ну зачем же всё усложнять? — Тебе неприятно? Или неловко? — Второе. — О, поверь, мне тоже было пиздец как неловко, когда ты начал тут свои навыки французского показывать, месье Буржуа. Я даже возбудился, — Гоголь тихо смеётся и целует Достоевского в чувствительное место под челюстью. — Что-то я не вижу, чтоб ты стеснялся, — Федя ёрзает, понимая, что теперь стояк нагрянул и его, как гром средь ясного неба. Ещё и рука Гоголя не там, где нужно, усугубляет положение. — Зато я вижу, что стесняешься ты, — новый поцелуй приходится куда-то в шею и между плечом. — Продолжай говорить на французском, мне это нравится. — Коля, достал... — Фёдор срывается на стон, когда чужая рука скользит по всей длине горячего члена, и целует Колю в этот раз сам. У него губы холодные, а у Яновского тёплые. Слияние льда и огня создаёт эффект таяния, и Федя готов проклинать всё сущее и необъятное, потому что он тоже сейчас растает, как снег в начале ноября. Раньше он дрожал от холода, а теперь, как бы ему не было от этого стыдно, дрожит от возбуждения. Просто до наслаждения плохо и до боли хорошо, Фёдор даже не стал подбирать правильный оксюморон, потому что и так всё ясно. Он, в отличии от Коли, не церемонясь, рукой залезает под чужое нижнее бельё и, совсем не жалуя, обхватывает возбуждённый орган, слушая стон уже у себя над ухом. Федя ухмыляется и шепчет томно и сексуально прямо Гоголю на ухо, отчего у последнего пробежался целый табун мурашек по плечам: — Mon Amour. Становится смешнее от осознания, что они буквально мастурбируют друг другу. Коля же бы назвал это просто и понятно: взаимная дрочка. Оба пытаются сдерживаться: за стенами есть лишние уши, и каждый звук может стать услышанным, а там в свет выйдут новые слухи и сплетни. Этого точно никому не надо. Так же не надо, чтобы всё закончилось очень быстро, поэтому Федя мгновенно убирает руку и, тяжело дыша, просит, чтобы Коля сделал то же самое. Член остаётся изнывать в болезненном возбуждении. — Федь ... — В ящике. — Чего? — у Коли дёрнулся один глаз. — И не стыдно тебе такие вещи покупать, а? — А почему должно быть стыдно? — Фёдор смотрит с недоумением, но на его щеках горит красный, а тело слегка подрагивает от вожделения. — Я просто знал, что мы однажды до этого дойдём. — То есть?.. — Да, Коля, ты всё правильно понял, — Фёдор судорожно выдыхает, сводя ноги вместе, когда Коля рывком поднимается с кровати и бежит к тумбе, доставая оттуда лубрикант и глянцевую упаковку для презерватива. Он разводит ноги в стороны снова, когда Гоголь возвращается. — Заканчивай то, что начал. — Ты меня спровоцировал, нет? — Яновский усмехается, выдавливая смазку на пальцы и грея её на коже. — Не постигнет ли тебя наказание? — Смотри чтоб тебя не пост... — Федя запинается на том моменте, когда первый палец в смазке проникает внутрь на первую фалангу, а спустя несколько секунд проходит ещё дальше. Фёдор хнычет от непонятных, пока ещё болезненных ощущений. Коля целует везде: скулы, ключицы, шею, тонкие запястья, пытаясь хоть как-то отвлечь от боли внизу. Он добавляет второй палец, и вместе добавляются новые ощущения, более яркие и о чудо! — не такие болезненные. Достоевский пытается слезть с пальцев, сжимая простыню в кулаки и стискивая зубы аж до скрипа. В конце концов, Коля перехватывает его в удобное положение — укладывает бледные бёдра себе на колени, и из Феди вырывается вздох, уж больно похожий на всхлип. Гоголь времени на растяжку не жалеет: растягивает чувственно и даже с заботой, пытаясь доставить удовольствие. Он разводит пальцы на манере ножниц и ненароком находит чувствительный комочек нервов, заставляя Фёдора распахнуть глаза и выгнуться в спине, раскрыв рот в немом крике. Пожалуй, хватит. — Ты прекрасно выглядишь вот так, — комментирует Коля, вынимая пальцы и обтирая их об простынь. Федя наругает его за это попозже. — Коль, — Достоевский касается длинными пальцами чужого подбородка, намекая на поцелуй, а Гоголь всё понимает без слов. Фёдор толкает его в грудь, вынуждая сесть на кровать, а сам садится сверху. Он дотягивается до презерватива, лежащего где-то сбоку, и даёт Коле. Тот быстро отрывает верхушку и в другое мгновение раскатывает презерватив по члену. Да это уже не Коля Гоголь по прозвищу Жаворонок, это уже Николай Яновский-Гоголь Васильевич-чёрт-возьми-орёл! — Так ты выглядишь лучше. — Я польщён. Фёдор чувствует колом стоящий член между своих ягодиц и медленно насаживается, закусывая нижнюю губу до крови. Николай протяжно стонет от узости. — Господи... — Федь, даже сейчас о Боге говоришь? В комнате становится жарко, каждый толчок отдаётся пульсацией, а в животе завязывается тугой и крепкий узел. Фёдор не может сдержать стона, чувствуя, как Гоголь проникает слишком глубоко и даже... правильно? Тонкие пальцы распутывают светлую, уже растрепавшуюся косу, и Федя резко сжимает кожу головы в районе чужого затылка, когда чувствует резко саднящий укус на своём плече. — Ц... Паршивец, — шипит Фёдор, ещё раз качнувшись на чужом члене. Коля сжимает чужие бёдра в своих руках, кажется, до выраженных синяков — чувствительную бледную кожу можно легко повредить. Губы снова сливаются в поцелуе — маленькой борьбе. Федя смотрит сверху вниз приоткрытыми глазами, помутневшими от похоти. Ему хватает несколько секунд, чтобы, простонав в чужие губы, излиться в ладонь Коли, накрывшей его возбуждённый орган. Последний, прорычав куда-то в чужую шею, кончает в презерватив. — Твою ж мать... — единственное, что вырывается у Фёдора. Оба тяжело дышат в губы друг друга. Гоголь лишь хрипло рассмеялся. — Ну что, кто первый в душ? — Ммм... Завтра, я вымотался, — Федя ещё что-то устало бормочет, перед тем как плюхнуться обратно на спину. Теперь он знает, насколько всё таки выматывает обычный секс... Коля, решив согласиться, ложится рядом и прижимается почти вплотную. — Федь, — Гоголь слышит ленивое «ммм?» в ответ на свои слова. — а ты когда в школе «Войну и мир» читал, то на твой французский вставал у других?.. — Нет, ты один такой, чёртов фетишист. — Значит, я могу считаться избранным? — Может быть.