Русская зима сурова

Фёдор (сколько он себя помнил) всегда имел проблемы со здоровьем и питанием соответственно. Из-за худобы у него выпирали тазобедренные кости, ключицы и рёбра, а кожа была ничуть не темнее, чем лист бумаги. Вот вроде бы он ест, а всё равно, что в лоб, что по лбу! И ничего не меняется, разве только в худшую сторону. Достоевский всегда был болезненным ребёнком, и родителям было крайне трудно обеспечивать ему лечение. В начальной школе мальчик упал в обморок после урока физкультуры, а отец, вынужденный сорваться с работы, приехал прямо в больницу, в которую Федю увезли. Там ему поставили диагноз: анемия. С этого дня можно было забыть про спорт и другие активности, потому что, как говорил врач: «Можно отдать концы». Фёдор правда не понимал, отчего всё так преувеличенно. Достоевского воспитывали холодным молчанием. Почему холодным? Потому что от мертвецки-ледяного взгляда матери всё было понятно без слов, а мурашки сами бежали по коже. Он пытался искать причину в себе, копаясь в своих недостатках и промахах, но это почти не имело значения. Дома почти никогда не было мирно и спокойно, гремела и разбивалась о стены и кафельную плитку посуда, хлопали двери, кричали друг на друга родители... Фёдору оставалось лишь сидеть в комнате и по-настоящему молиться, чтобы всё поскорее закончилось. Иногда хотелось плакать, а иногда смеяться от безвыходности, но в итоге задавался один вопрос: а какой смысл? Федя мало плакал, а если и плакал, то не из-за того, что ему не купили сладкое или поставили в угол за плохое поведение, нет. Сладкое он почти не ел, да и вёл он себя прилично в любом обществе. Федя плакал, потому что плакала его мама. Часто отец разбрасывался чересчур обидными словами и даже смел поднять руку. Но как можно бить тех, кто намного слабее? Что за неравенство? Фёдор не понимал. Ему было больно как себе смотреть на то, как слёзы стекают одна за другой с осунувшегося лица матери. Он пытался её утешить, но всегда получал отказ. После он перестал пытаться. В очередной раз Федя уходил из дома, надеясь, что с его приходом всё прекратится. Он продолжал гулять без шапки, наплевав на все недуги в плане собственного здоровья. Иногда он доходил до заброшенной уже несколько лет церкви. Та уже обросла зелёным мхом, и само здание не внушало доверия в своей прочности. Достоевский садился на грязные ступени, кутаясь в тонкую куртку. Иногда из старого здания к нему выбегала одинокая чёрная кошка, ловящая крыс, чтобы хоть как-то выжить холодною зимой. У неё был отморожен хвост и одно ухо, и Федя смотрел на то, как бедный зверёк трётся об его ноги в поисках ласки, и не может не признать, что такого... настолько жалостного чувства у себя в груди не ощущал уже давно, и на его лице сама собой расцветала улыбка лишь от одного вида, как кошка тянется к его рукам и громко мяукает, когда рука отдаляется на пару сантиметров. В следующий раз, когда Фёдор пришёл в это же место, то увидел лишь замёрзшее, бездыханное кошачье тело. Без уха и хвоста. В 13 лет Федя впервые попробовал покурить сигарету. Зачем быть паинькой, если никто этого не ценит? Он не связывался с плохой компанией, он сам взял у отца пачку из комода, зная, что никто пропажи не заметит. Честно — ему не понравилось. Но это успокаивало. Выкурив все сигареты, Фёдор пообещал себе больше не притрагиваться к ним. И всё-таки, через год вредная привычка устоялась окончательно. Когда родителей не было дома, мальчик шёл на балкон с пледом и новой пачкой, купленной в ларьке, где продавали всё, не спрашивая паспорт. Он открывал форточку, не боясь заболеть, и смотрел, как серый дым просачивается наружу, растворяясь в таком же сером небе. Иногда ему хотелось точно также — испариться. Или стать морской пеной, как русалка из детской сказки. Но ноги у него были с самого начала, хотя казалось, что с каждым днём ходить ему всё больнее и больнее, будто бы в стопы вонзаются острые ножи. Если верить в приметы и быть более сумасшедшим, то Фёдору перешла дорогу чёрная кошка, которой он так отчаянно кричал бы в след: «Перейди обратно!» В возрасте пятнадцати лет он впервые собственноручно оставил ожог на тыльной стороне ладони. Легче становилось только на некоторое время. А потом тоска на сердце всё больше поражала остальные органы. И было снова тяжело и до боли паршиво. Меньше курить Фёдор начал сразу после знакомства с Гоголем. Тот, словно собака, за несколько метров учуял странный запах, исходящий от Достоевского. — Від кого гаром смердить? — спросил Коля, зашедший в подъезд. — А по-русски можно? — Федя фыркнул. Да чёрт его знает. Он быстро спрятал сигареты в карман, словно спалившийся перед суровой матерью школьник. Но перед ним не мать, а товарищ по комнате. Или по несчастью... — Ну-ка, дыхни, — Гоголь подошёл ближе и наклонился к чужому лицу. Федя к тому моменту был ещё ниже, чем сейчас. — Ты мне мамка, что-ли? Ну, на, — Фёдор нахмурился, хмыкнув, но всё равно выполнил просьбу. — Куришь, небось? — Да. — Даже не предложил сижку стрельнуть вместе, друг называется... — Коля что-то ещё недовольно пробурчал и пошагал дальше, а Федя проводил его ошарашенным взглядом, так и застыв на месте. С этого дня курить он начал значительно меньше.

***

— Достоевский Фёдор, радость моя, ты когда кушать начнёшь? — наигранно спрашивает Коля и садится на край кровати с помятой простыней. — Я, по-твоему, не ем? — Федя посильнее закутался в одеяло. Его заметно трясёт, кажется, зуб на зуб не попадает. — Холодно... — Да ты что! Отопление же прибавили, — Гоголь, мягко говоря, удивился. — Ты не заболел? — А так заметно? — Сказать честно? Да, — Коля подсел поближе и коснулся губами чужого лба. Федя устало вздохнул. — Коль, я не покойник, чтобы меня в лоб целовать. — Верно, я температуру проверял. Ты весь горишь, — Коля слышит короткое и слегка удивлённое «А», не замечая, как в тонкую линию сжались чужие губы. — Когда успел? — Не знаю, — Федя скептически, на сколько было возможно, пожал плечами, а после, сморщив нос и прикрыв глаза, тихо чихнул. — Эх ты, опять зимняя хандра? Ну, будь здоров. — Ну уж спасибо... — Фёдор почувствовал, как начинают слезиться глаза от новой накатившей волны дрожи. Он плюхнулся на подушку, и его чёрные, как воронье крыло, волосы растрепались во все стороны. Коля лёг рядом и, не боясь, что может заразиться, приблизился к Феде почти вплотную, пытаясь согреть. — Когда поедешь к родителям? — спрашивает Коля, и от его оптимизма вдруг не остаётся и следа, а слова звучат более, чем горько. — М... Кто сказал, что я к ним поеду? — Фёдор кашлянул, прикрывшись одеялом. — Ну, все, когда болеют, уезжают к своим родителям, разве нет? — Коля отводит взгляд куда-то сквозь Фёдора, кажется, на стену. — У тебя и мать, и батько на месте, так? — Говорю, не поеду я к ним, не бойся, — Федя попытался тихонько рассмеяться, но вышла лишь кривая улыбка. — никуда я от тебя не уеду. Яновский улыбнулся, почувствовав, что вместо тоски в сердце затрепетало нежное и хрупкое чувство. Он встаёт с кровати, сопровождаемый непонимающим взглядом Фёдора, и разводит руками. — Что? Сейчас буду тебя лечить. — Прекрасно, — Федя усмехается из последних сил и заваливается в сон. И снятся ему, на удивление, даже не кошмары, а солнечная улыбка его личного жаворонка.

***

Обычно, все права и обязанности в плане приготовления еды или её... аналога лежали на Коле. Фёдор не умел готовить от слова совсем, и Гоголь наотрез отказывается подпускать того к плите после одного случая, о котором никто старается не вспоминать. Как только Коля убедился, что болеющий уснул, то отошёл на их маленькую кухню. Душно. Можно было бы открыть форточку, впуская в помещение морозный свежий воздух, но... Гоголь сделает это попозже. Когда Достоевский оправится.

***

В детстве, когда Коля заболевал, что случилось редко, мама заваривала ему горячий чай с мёдом и нежно гладила по достаточно длинным уже к тому времени волосам, а после напевала спокойную песню, походящую на колыбельную. Отец у него играл на гитаре и даже пытался научить Гоголя-младшего зажимать первоначальные аккорды, например, Ля Минор или Ми мажор, а так же обучить бою «четвёрка». Первое время пальцы не слушались, натирались мозоли, болели после долгих тренировок, но Коля с охотой учился. В конце концов, на десятилетие родители раскошелились и подарили ему новую гитару. Ровно через год мать и отец погибли в автокатастрофе, а осиротевший Коля переехал жить к старенькой бабушке в мелкую деревушку, где, ещё не успев привыкнуть, получил рану на один глаз, упав в заросли. Образовался шрам, и нынешний Гоголь лишь рассмеялся бы, если бы вспомнил, как переживал на этот счёт: выходя на улицу, мальчик скрывал одну половину лица за повязками, отчего у соседских детишек прослыл «пиратом.». Правда, никакого моря и пиратских кораблей у них в районе не было, зато было озеро, где часто жарким летом купались мальчишки, ныряющие с разбегу, и девчонки, боязливо поджимающие ноги, коснувшиеся прохладной водной глади и умоляющие в них не брызгаться, да никому даже не было до этого дела. Впрочем, как и сейчас. У Колиной матери была одна особенность: глаза разного цвета. Гены берут своё, и Коля родился с точно такой же расцветкой глаз. Он не считал это даром свыше и даже стыдился своей изюминки, пока мама однажды не убедила его в обратном. Как только той не стало, мальчик перестал скрывать свою особенность — это было единственным, что осталось ему от мамы. Подаренную гитару пришлось продать из-за бабушки, резко заболевшей. Все силы оказались напрасны — она скончалась через полгода. Пришлось уехать. Колю определили в приют, где он прожил полтора года. Усердная учёба, надежды лишь на себя и умение договариваться хорошо помогли ему в будущем. А что, если бы вся жизнь повернула в иное русло? Николай даже не хочет об этом думать. Ему страшно от одной лишь мысли. Возможно, он бы никогда не встретил Фёдора, никогда бы не уехал из своей страны, никогда бы не смог вновь почувствовать себя чуточку счастливым.

***

Коля вернулся обратно через полчаса, в одной руке держа кружку, а в другой — таблетки, которых, кажется, ещё пачка лежит в кармане. — Спящая красавица, подъём, — Гоголь усмехнулся, присев на край кровати. Федя спал с приоткрытым ртом, хрипло дыша и закутавшись почти целиком в тёплое одеяло. На щеках загорелся нездоровый румянец. Видимо, снова жар. Где только успел... — пора пить таблетки... Фёдор болезненно промычал что-то нечленораздельное, пытаясь перевернуться лицом к стене. Коля, понимая, что так дело не пойдёт, поставил кружку на столик и, подхватив Достоевского под руками, усадил того в сидячее положение. Сделать этого не составило труда — Фёдор достаточно лёгкий, явно не тяжелее спичечного коробка. Последний, сонно похлопав глазами, сладко зевнул, отчего на ресницах заблестели редкие слезинки. Чёрные пряди прилипли к горячему лбу. Он отодвинул рукой улыбающееся лицо Гоголя, внезапно двинувшееся к нему. — Какие ещё таблетки?.. — Ну, наверное, жаропонижающее. Нужно смерить температуру, а там уж как пойдёт, — Коля достал из кармана градусник. — На, держи. Фёдор, хмыкнув, засунул градусник под свитер, прижав рукой. Он, шмыгнув забитым носом, взял в руки горячую кружку, любезно поданную Николаем, и отпил из неё чай, кажется, с лимонным вкусом, придающим ему своеобразную кислинку. Не так уж и плохо... — А теперь таблетки... — Коля хитро улыбнулся. — Никаких таблеток, — Федя, хотевший добавить что-то ещё, в этот же миг раскашлялся до танцующих чёрных пятен перед глазами, но после внезапного приступа всё-таки хрипло добавил: — Они слишком горькие. — Ну как же!? Не травки же пить, как суеверная бабка, — Гоголь, на миг рассмеявшись, тяжело вздохнул и затих. В комнате замигала лампочка — давно пора закрутить новую. Да вряд-ли кто-то будет этим заниматься. Никто — это уж точно. За окошком летит белый пух, опадающий на безбожную землю. Солнце давно сменилось луной, одиноко мерцающей на чистом холсте чёрного небосвода, звёзды остались где-то вне, за пределами. Где-то каркнула ворона, пролетевшая мимо домов и усевшаяся на электрические провода, зацепившись своими костистыми кожаными лапками, не боясь попасть под убийственное воздействие тока. А чего боятся птицы? Наверное, птиц больше их самих, а ещё сильнее они боятся юдей. Но они совершенно не боятся отнимать еду у маленьких воробьёв, отпугивать более мелких птичек от приготовленных кормушек. Они не боятся ночи. Коле часто снились ночные кошмары, где он в абсолютной темноте стоит совершенно один, не чувствуя привычного тепла, а только пронизывающий до костей и поражая сердце, убивая все трепетные и лёгкие чувства, так его волнующие. Коля мечтал стать птицей после смерти — стать таким же свободным, иметь возможность взлететь, когда вздумается, и порхать так высоко над бренной землёй средь белых облаков. Вместо птиц в небе сейчас летают самолёты, а облака отнюдь не белые. Детская картина мира давно рассеялась в сознании, и больше никогда не соберётся по пазлам — они все растеряны. Найти их снова — задача непростая, непосильная. Никто даже пытаться не будет. Федя, допив чай, поставил кружку на полку. Гоголь попытался ровно вздохнуть, но вырвался лишь какой-то непонятный судорожный звук. Он усмехнулся без единого намёка на радостную улыбку. — Когда я был маленький, то умел играть на гитаре, — начинает тот, закусывая губу. — Ого, сыграешь как-нибудь? — Федя приподнимает брови в удивлении, ведь слышит это впервые за почти два года их общения. — Нет, я продал её почти в 15 лет, как оказалось, зря, — Коля тихо, почти беззвучно рассмеялся, потому что, как он думал — на другое и вовсе не способен. — Мама и папа, наверное, расстроились. — Коль, — Фёдор положил свою холодную ладонь на чужую щёку, вынуждая взглянуть на себя. В его взгляде читается лишь искреннее сочувствие. Всё-таки, он умеет по-другому. — ты плачешь. — Что? Гоголь, встрепенувшись, коснулся другой щеки уже своей рукой, осознавая, что по ней течёт уже, возможно, не первая горячая слеза. Он снова попытался вздохнуть, но на этот раз вырвался лишь сдавленный всхлип. Достоевский поджал губы, опустив взгляд вниз. Он почувствовал, как его же рука постепенно становится влажнее. — Ну, жаворонок, — Фёдор снисходительно улыбнулся и расставил руки в стороны как приглашение. — иди ко мне. Жаворонок же, заблестев глазами, кинулся в объятия, склонив голову на чужую грудь. Как бы Коля не забывался, то никогда не сможет не признать — по родителям он действительно скучает. Федя усмехнулся в потолок и нежно, насколько он вообще умел, обхватил руками чужую голову, невесомо поглаживая мягкие светлые волосы. У кого что болит.