Русская зима сурова

— Феденька! Я пришёл по твою душу... Скрипнула, а после громко хлопнула входная дверь. Фёдор, ранее читавший новости в соцсетях, перевёл взгляд на вернувшегося и так и застыл на месте, пока не вздохнул, обречённо закатив глаза. — Боже... — Гоголь стоял на пороге в чёртовом противогазе. Именно в том, в котором и фотографировался для Достоевского. — Я же говорил, чтобы ты не приходил ко мне в таком виде. Коля громко рассмеялся, снимая и верхнюю одежду, и свой оригинальный «шлем». Федя только сейчас заметил, что на полу стоит пакет, видимо, с продуктами. Он встал с кровати, чтобы посмотреть содержимое получше. Зная характер Яновского, в пакете можно было ожидать что угодно: от живой вороны до ядерного арсенала США. К удивлению, вместо оружия полного уничтожения, бомб и ракет внутри лежали мука, сахар и... ванилин? Коля подошёл вплотную к Фёдору и обнял со спины, положив подбородок на его плечо. Чёрные отросшие почти до плеч волосы немного щекотали лицо, озарённое хитрой улыбкой. — Федь, давай попробуем испечь печенье? — Так вот на какие шиши ты это купил, — Федя усмехнулся, поставив пакет обратно на пол. — Ты уверен, что ничего не взорвётся? — Ты ещё не доверяешь мне? Я поражён в самое сердце! — Гоголь приложил руку к груди и театрально закатил глаза, словно он — девица, только что оставшаяся без мужа. Фёдор на самом деле никому не доверял. Привычка надеяться только на свои силы и пенять лишь на себя мучила его с детства, потому открыться кому-нибудь было сложно. Доверял ли он Николаю? Сложно сказать. Скорее да, чем нет. И всё-таки остатки гордости сдавленно кричали где-то изнутри, что это всё неправильно. Федя привык слушать только себя. Свыкнуться с чем-то иным оказалось непосильной задачей. Непосильной задачей было доверять самому себе. Ему были чужды любовь и страсть, страдания по кому-то. Не было того человека, по которому можно было бы скучать. Тошнота подступала к горлу при виде парочек, обнимающихся в парке. Фёдор думал, что только он видит грядущих крах. Одиночество — вот единственный выход. Ему было трудно найти общий язык с ровесниками. Все они — шаблонные, пытающиеся казаться крутыми и взрослыми, интересуясь только алкоголем и сексом. А всё-таки одному было чересчур тяжело. Выдвигая каждый раз свой аспект в свет, Достоевский не надеялся на чье-либо одобрение или поддержку, толкуя, мол, нужно ему это, как собаке пятая лапа. Коля появился в его жизни скорее неожиданно, чем против воли. Фёдор не был намерен сближаться, но и не протестовал, когда Николай наклонялся к его лицу и что-то шептал на ухо, обжигая холодную кожу своим горячим дыханием или когда неожиданно обнимал со спины. Сначала казалось, что с Федей Гоголь обращается точно также, как и с остальными в окружении, но взгляд, обращённый на Фёдора был несколько иным — в нём читались нотки не присущей Коле нежности и заботы. Достоевский сам не вспомнит, когда его внутренний «Вавилон» пал руинами, смешиваясь с обломками былых идеалов. У него не было в планах сближаться, но у Коли был тысяча и один метод на этот счёт. Переодевшись, Коля убежал в спешке к девчонкам за фартуком, потому что перспектива замарать последнюю чистую футболку явно не радовала никого. Фёдор, оставшийся один, взглянул на своё отражение в зеркале, висящем на шкафу. Первое, что он заметил — синяки под глазами, которые стали гораздо бледнее. Когда он начал лучше спать? С зеркала взгляд метнулся назад — на кровать Николая. Может быть, на ней просто удобнее? Федя только потом поймёт, что дело отнюдь не в месте, а в том, с кем стоит ложиться спать. — Чего стоим? — спросил с издёвкой Гоголь, вернувшийся также быстро, как и исчез. — Ничего, — Федя на секунду задумался. Кажется, ему в голову пришла идея. — Ну-ка, стой... Надень фартук. — Как скажете-с, — Коля усмехнулся, сделав то, что его и просили. Фёдор, сдерживая тихий смех, напялил на чужую голову противогаз, отходя на пару метров назад и скрещивая руки на груди, глядя несколько оценивающе. — Ну прям жених, — произнёс Федя. — на муху похож. — Умеете шутить, Фёдор Михайлович, — пусть того и не видно, но Достоевский уверен — Коля улыбается во все тридцать два. — Если я жених, то где моя невеста? — Даже не знаю, под столом поищи. — А на столе? — Ни в коем случае.

***

Как выяснилось позднее, смесь из сырых яиц, соли, обычного и ванильного сахара и сливочного масла, именуемая тестом, оказалась весьма съедобной, если не брать в счёт то, что Фёдор полный ноль в плане готовки. Но он начал быстро учиться, потому что Коля держал весь процесс под «своим контролем», крепко обнимая Достоевского сзади и томно дыша тому в ухо. — Коля, дышишь, как конь, — подметил шутливо Федя, которому было крайне неловко стоять в таком положении и параллельно готовить. — А ты вообще не дышишь. Боишься, что что-нибудь взорвётся? — Гоголь хихикнул. — Не бойся, это не химические вещества, а мука — не мефедрон, всё вполне легально. Фёдор хмыкнул, решив не отвечать. Он добавил муку, которая, по словам Николая «точно не мефедрон» в глубокую тарелку с жижей, которой в будущем сулит стать либо печеньем, либо углями. Помешав венчиком и дождавшись, когда своеобразная масса загустеет, Федя не смог не поддаться соблазну засунуть в неё пальцы и, собственно, не попробовать на вкус. Только он поднёс пальцы в тесте к своему рту, как его запястье нагло перехватил Гоголь и под чужой удивлённый возглас слизал тесто с чужой кожи. — Добавь ещё немного муки, — диагностирует Коля, широко улыбаясь в ответ на чужое смятение. — и будет в самый раз. — Дегустатор хренов, — бурчит Фёдор, пихая Гоголя локтем в бок, чтобы тот отошёл. Он выполняет всё как было указано, про себя подмечая, что Коля всё-таки знает толк в готовке. Время лепить сами печенья и укладывать их на противень, за которой Коле пришлось ещё раз бежать к однокурсницам на этаж ниже и бегом возвращаться обратно. Везде нужны связи! Формочек для вырезания ни у кого отродясь не было, а снова просить у других — не лучшая перспектива, занимающая уйму драгоценного времени. Его не так много, как кажется на первый взгляд. Пришлось импровизировать. Если Фёдор и старался создавать ровные кружочки, то у Гоголя вдохновение шло паром из ушей, потому Феде приходилось переделывать нечто, напоминающее звёздочки и... мужские половые органы. Но он не прикоснулся к тесту, вылепленному в виде сердечек, лишь снисходительно улыбаясь этому произведению искусства. Отправив печенья в «крематорий», Фёдор, облегчённо выдохнув, отправился с Гоголем мыть испачканные в тесте руки, в качестве шутки обрызгивая друг друга горячей водой. Правда, эту затею начал Коля, а Федя после только подхватил. Вернувшись, последний с некой радостью плюхнулся на кровать, чувствуя в теле лёгкую истому и ничего более. Гоголь по традиции лёг рядом, перед этим по непонятной причине встряхнув головой, отчего его светлая косичка метнулась в воздухе. — Феденька, а чего это ты решил мою футболку взять? — спрашивает с интригующей улыбкой Николай в какой-то момент. — Она удобная. — М... — Она тёплая. — Потому что она моя? — Именно, — Фёдор легонько ткнул того в нос, усмехаясь. — Я соскучился. Коля утыкается носом в чужую ярко-выраженную из-за нездоровой худобы ключицу, вдыхая запах родного тела. Фёдор руками обхватывает чужую голову, устремляя непричастный к своим действиям взгляд в потолок. Раньше он лежал так в обнимку с одеялом, сотрясаясь всем телом от скрывающего холода. Теперь всё с точностью наоборот. Он шипит и дёргается резко, когда чувствует чужие руки у себя под футболкой. Ну любит же Гоголь испортить момент! — Сука! — Кто? — Коля скалится. — У тебя руки холодные, — Федя пихает того ногой в бок, понимая, что этого действия недостаточно, чтобы стряхнуть Николая с себя. Последний же, хихикнув, рукой лезет ещё дальше, придавливая Фёдора всем телом и, не удержавшись, касается губами чужих губ, как только чувствует, что Федя, кажется, смиряется. На самом же деле Фёдор просто не ожидал почувствовать тепло на своих губах. Неожиданное, но такое желанное тепло. Он даже не вспомнит момент, когда ему перестало досаждать подобное; он больше не боится трепещущего чувства у себя в груди. Коля же находится на седьмом небе от счастья, когда не встречает сопротивления и, разорвав чувственный поцелуй, оттягивает ворот собственной футболки от чужого тела, не удерживая себя от того, чтобы оставить краснеющий след на бледном плече. Фёдор тихо мычит, судорожно дёрнув ногами в воздухе, когда чувствует наливающийся кровью засос на своей коже. Он оттягивает с силой чужую голову от себя, хмурясь и пытаясь отодвинуться назад. — Коль, не надо... — Федь, ты мне не доверяешь? — Гоголь, не желая того, но отстраняется. — С чего ты взял? — Если ты хочешь, то я могу прекратить, — Коля это говорит твёрдо и решительно, намекая, что сделает всё, о чём его попросят. — Да, пожалуйста. Фёдору сначала хочется добавить: «Просто держу себя в руках и тебе советую». Они никогда не знали рамок и давно зашли за их пределы после первого поцелуя, инициатором которого стал Коля. Всё ещё казалось, что это неправильно, даже когда дело зашло намного дальше, чем обычные поцелуи в шею или руки у интимных зон. Возможно, это одна из высших степеней доверия, потому что Достоевский уже не вырывается из под напора чужих губ и умелых рук. Возможно, он доверял уже тогда, когда попросился поспать вместе.

Можно с тобой поспать? Это всё от ветра. Mon Amour Я тебя тоже люблю, жаворонок.

Коле всегда хотелось капнуть куда глубже. Он не возражал, когда Фёдор вырывался, но ему было больнее, чем удар под рёбра, когда Федя отмалчивался или отвечал коротко и неясно, не собираясь растолковывать всё понятнее. Внутри словно что-то трескалось — то ли у Фёдора лёд, то ли у Николая сердце. А может быть и то, и другое. Что-то хрупкое и невесомое. Коля знал, что Фёдор ведёт себя настолько открыто только с ним, и всё же было недостаточно. Коля всегда любил обнимать и любил, когда его обнимают. Федя всё время избегал телесного контакта, но когда он постепенно перестал это делать, то в Гоголе загорелась надежда.

Федь, поиграем в прятки? Давай посидим так чуть-чуть. Феденька, теперь твоя очередь меня целовать. Прости за мою любовь к тебе.

Фёдор уже давно простил, но, кажется, не простил самого себя за излишнюю открытость. Вместо слов он почти неощутимо касается губами чужого лба, оставляя поцелуй; он произносит на низком уровне слышимости: — Прости. — За что? — За то, что не могу тебе довериться полностью, — Фёдор отводит взгляд. — Тебя ведь ранит это, да? — Частично, — Коля попытался улыбнуться, но вышло до ужаса криво и фальшиво. Федя благодарит, а вот за что — опять неизвестно. Позже он, не говоря в слух, извинится снова, но уже за свою любовь к Гоголю. Тут последний, встрепенувшись, резко меняет тему, что было просто необходимо, как рыбе вода. — Федь, там печенья... — Наверное, уже угли.