Русская зима сурова

Выпавший накануне снег железным хрустом отзывался под ногами, как будто бы у него ломаются кости после каждого наступа. Наступающий вечер напоминал о себе зажигающимися фонарями и уходящим за горизонт зимним солнцем. На усыпанных инеем ветках сидят птички, чьё звонкое щебетание разносится по округе. В вечернем парке, обнявшись, гуляют пары, пока более старое поколение неспеша прогуливается по тропинке, асфальтированной пару лет тому назад, а сейчас — укрытой белым снегом. Мороз румянит щёки, лёгкий ветер колышет непослушные пряди волос, свисающие ко лбу, но рукам достаётся всегда больше: они мёрзнут в первую очередь. Разумнее было бы спрятаться в тёплом помещении, а ещё лучше — в уютной постели. Долго находясь на улице в зимнее время, Фёдор рисковал не чувствовать собственных конечностей, до чего же было холодно. Очередной раз намекнув на это Гоголю, Федя сам потащил того в их любимое кафе. Если бы Фёдора спросили о его вкусовых предпочтениях в напитках, то он без замедлений бы ответил — крепкий кофе или чёрный чай. Не потому что ему хочется быстрее отделаться от оппонента, а потому что ничего более он не пьёт, разве только воду. Из-за проблем на почве стресса и непонятного раздражения он часто не мог уснуть, отчего весь оставшийся день он клевал носом, намереваясь взять и отключиться как телефон на морозе прямо посреди улицы. Обычно в подобных случаях выручал кофеин и ничего более. Со сложившимися обстоятельствами режим сна начал возвращаться во круги своя, однако зависимость от вкуса горьких перемолотых кофейных зёрен, залитых кипятком, никуда не пропала, а весьма наоборот. Николай был не привередлив в плане еды, но среди полчища разнообразного питья ему ярче всех бросалась в глаза водка. Он любил опрокинуть стакан, а эффект играющего в крови алкоголя ох как сильно будоражили его эго осознанием, что он делает что-то не очень хорошее. Как школьник, попробовавший первый раз покурить, но так и не спалившийся перед взрослыми. На самом же деле это обычное бунтарство, бывающее в подростковом возрасте. Коля явно не подросток, но он тот ещё любитель похулиганить. Гоголь любил выпить, но и не был дураком, чтобы напиваться вусмерть и не просыхать неделями, как поступают многие — он не был фанатом подобной жизни. Иногда он предлагал Достоевскому составить компанию — Ты, я и водочка! Ну настоящее свидание, только свеч не хватает. Но тот категорически отказывался. Уговорить Фёдора удавалось крайне редко. Кафе обустроено просто, но со вкусом: бледно-зеленые, почти фисташкового цвета, стены, стулья из тёмного дерева, такие же столики, проигрыватель, подвешенный где-то под потолком. На каждом столе лежит меню с напитками и десертами к ним. Федя обычно предпочитал брать одно кофе, Коля же ориентировался по настроению. Усевшись в привычном сакральном местечке, Фёдор, размотав шарф, наконец выдохнул с облегчением. Его обычно бледное лицо слегка покраснело из-за смены температур, что выглядело в неком плане... мило? Коля бы сказал именно так. Играет зарубежная музыка 80х-90х годов, но это скорее фоновое явление — никто не обращает внимания. — Коль, ты чего хочешь? — спрашивает в какой-то момент Федя, круча в руках табличку с меню. — Денег, циркового представления и тебя, — с ухмылкой пролепетал Гоголь, замечая слегка недовольную искру, сверкнувшую в чужих глазах. Фёдор хмыкнул. — Ну, на счёт второго и третьего я не удивлён, а деньги у нас пока имеются. — Ну ясен-красен, Федь! — Я спрашиваю про еду, — Достоевский снисходительно улыбнулся. Их маленькую дискуссию прервали: к столику подошла молоденькая официантка, одетая в милый фартучек кофейного цвета. Очень оригинально. Тёмные, почти чёрного оттенка волосы были собраны в пучок, а на носу покоились очки. Телосложение было немного худощавое, а выглядела она вполне опрятно: длинные ресницы с заострёнными кончиками, розовая помада на пухлых губах, аккуратный маникюр. Кажется, она только начала здесь работать, потому что раньше ребята её здесь не видели. — Добрый вечер! Что желаете? — её тоненький голосок прервал размышления Фёдора. Он повернул голову в сторону девушки и одобрительно кивнул. — Два латте с карамелью, пожалуйста. Официантка поспешно удалилась, приняв заказ. Коля немного опешил, потому что он и слова проронить не успел. Он так и уставился в одну точку — где ранее стояла женская фигура в фартуке. Федя пальцами пощёлкал перед его лицом. — Земля вызывает Яновского, приём. — Федь, ты запомнил мой любимый кофе? — придя в себя, спросил Гоголь, до чёртиков широко улыбаясь. — Я просто видел, что ты иногда брал этот кофе, — Фёдор пожал плечами, не видя ничего сверхъестественного ни в своих словах, ни в действиях. Через пару минут та девушка снова пришла с небольшим подносом и двумя бумажными стаканчиками, нелепо пошатываясь по пути, словно боясь уронить. Точно впервые на работе. — Эмм... Прозвучит как реклама, но вы, случаем, не ищите работу? — робко спросила она, отдав заказ. Федя малозначительно мотнул головой и на стол положил нужную сумму денег. — Я устроилась здесь официанткой пару дней назад, но не всегда смогу работать из-за учёбы... Раньше здесь работала молодая пара, но он сделал ей предложение, и они уехали из этого города... Так что не хотите вы... — Федь? — Коля дёрнул оного за рукав, переходя почти на неразличимый шёпот. После слов девушки в нём загорелась неясная надежда. «Такой шанс упускать нельзя» — думал он. — Я думаю... — Федя незаметно прикусил губу. — Что можно попробовать. Коль? — Мы согласны! — Отлично! — девушка солнечно улыбнулась. — Раз так, то вы не против познакомиться? Меня зовут Валерия... Кхм, вы не против обменяться номерами, чтобы друг у друга узнавать новости и изменения? Звучит так банально-глупо, как будто бы в дешёвом романе. Гоголь такие не смотрит, а Достоевский — и подавно. Но последний, хмыкнув, принимает одноразовый листочек и ручку из чужой женской руки, записывая и свой номер, и номер Николая. Они обмениваются номерами, как в нелепой шаблонной мелодраме. Фёдор не воспринимает это всерьёз и отвлекается сразу, когда Валерия удаляется прочь. Он также не замечает, как на щеках девушки вспыхнул небольшой румянец. А вот Коля заметил. Он видел, как рука Феди и рука официантки чуть не прикоснулись друг с другом. В голову закрались не самые приятные мысли. Коля не хочет об этом думать, но всё прекрасно понимает, не дурак всё-таки. Он ревнует.

***

Погуляв ещё немного на морозном воздухе, Фёдор с Николаем решили вернуться домой. Домой... А стало ли временное место проживания домом? В стенах этого общежития всегда было мало комфорта, хотя все удобства имелись. Скорее, было как-то... пусто? Чтобы иметь возможность оплачивать проживание Коля часто подрабатывал — то раздавать никому не нужные листовки или драить полы в цехе. Будучи школьником он всё время искал себе какую-нибудь работу, даже помыть заядлому водителю фары было чем-то волшебным, потому что за это давали деньги. Несомненно, но главной работой — ох, даже не увлечением! — являлись фокусы. Гоголю было до почти безумия приятно наблюдать, как толпа строит шокированные гримасы даже от самых дешёвых и очевидных трюков. Хобби? Возможно. Николай видел во всех своих занятиях выгоду лично для себя, пусть и приходилось выматываться и чувствовать себя выжатым лимоном. Иногда ему хотелось стать хоть яблоком, но лучше — птицей, но фокуса с собственным превращением он не знал. Когда Коля познакомился с Фёдором, тот предложил помогать с оплатой. Первое время белобрысый упирался на свою самостоятельность, иногда смущался и не мог принять помощь, но вскоре сдался. Достоевскому деньги присылали родители, в первую очередь — на еду, дабы тот совсем не исхудал. Своё неравнодушие Федя оправдывал такой наивной фразой: «Люди должны помогать друг другу». В этом была своя правда, но на самом деле ему просто не хотелось, чтобы Коля исчезал из его жизни. Он искренне надеялся, но всё-таки боялся, что это может быть привязанностью. Выяснилось ранее, что это нечто большее. Рядом с Гоголем хотелось непрерывно улыбаться даже без весомого повода на улыбку. Рядом с Гоголем было теплее, чем у батареи, кутаясь в плед, который Коля специально придавил гирей, засунув её на верхний ящик шкафа, но признался об этом совсем недавно. Наглец. Иногда Фёдор чувствовал себя в общежитии словно не в своей тарелке: стены, которые за два года так и не стали родными, потолок с мигающей лампочкой, столик и жёсткие кровати — от них часто отзывалась ноющим чувством и без того больная спина; шкаф, украшенный наклейками из видеоигр и зеркало в полной рост, висящее на нём. Можно целовать руки тем, кто обустраивал комнаты, потому что, в отличии от других — в этой кухню разделили с спальным и рабочим местом. Было тесно, но к этому привыкаешь быстро, как к сигаретам. И всё же хотелось тишины. За стенами часто устраивали то ли побои, то ли массовую оргию однокурсники. Непонятно. Очевидно лишь то, что это было одной из причин частых недосыпов. Сколько жаловаться ходи — да кому есть на это время? Иногда проще было ночевать на улице, разделяя мёрзлую собачью будку с одиноко проживающим в ней псом по имени Пушок. Правда, никто так и не понял, как собака с облезлой и короткой шерстью, исхудавшая, до беспамятства злая от вечной привязки на цепь, могла зваться таким безобидным именем. Хозяин её был охранником местного магазина, Валерием звали. Хороший был мужик, но чересчур увлекался алкоголем, который и свёл его в могилу в пятьдесят три года. Весь вечер Фёдор с Николаем готовились к грозившей сессии. Тягостные мысли всё ещё метались в голове, не давая сосредоточиться, но Коля смог немного отвлечься, когда пошёл в душ. Он мылся через силу, просто намочив наспех тело. Когда он начал ревновать? Разве Фёдор давал весомый повод? Верно. Не давал. Раньше, как Гоголю казалось. Ему было стыдно за себя и за свои отрицательные эмоции, хоть и понимал, что он к этому даже не причастен. Или всё-таки нет? Он возвратился в комнату чернее тучи, хотя обычно солнце уступало ему в своей яркости. Федя, от глаз которого практически ничего нельзя скрыть, заметил это сразу, но ничего не говорил до того момента, пока Коля не лёг на свободную кровать лицом к стене, пока Фёдор сидел, поджимая ноги к себе, на другой. Если бы Фёдор умел бурно удивляться, то он бы это и сделал. Он уже хотел окликнуть Гоголя, но ему планы прервал телефонный звонок. Интересно, кому приспичило звонить человеку в одиннадцать часов ночи? Фёдор с подозрением взглянул на входящий номер, но всё равно взял трубку. — Да? — Снова здравствуйте! — знакомый голос. — Это снова я, Валерия. Ах, вот оно что... Коля хмыкнул, разомкнув глаза. Он изначально не собирался спать, но теперь — хочешь не хочешь, а заснуть не получится. Фёдор явно был не настроен на разговор, тем более — в такое позднее время. Он, стараясь вздохнуть максимально спокойно, говорит. — А, понял. Появились новости? — Да! Вы будете работать с... — С Николаем. Фёдор и Николай, — Федя усмехается. — Приятно познакомиться. Вы с Николаем будете работать в вечернюю смену во вторник, четверг и субботу. Остальные дни замещаю я, — девушка, кажется, улыбается, пускай этого и не видно. — всё устраивает? — Да, без проблем, — Фёдор бы кивнул, да не видит в этом надобности. — Это всё? Доброй ночи тогда... Достоевского нагло и беспардонно перебивают на том конце. — Как у вас дела? Что делаете? — тема начинает заходить в иное русло. Федя не хочет отвечать на эти вопросы. Его раздражение растёт точно также, как и ревность у Коли, который пока что не подаёт виду. — Ложусь спать и вам желаю сделать то же самое. Ещё раз доброй ночи, — и, не дослушав ответное пожелание или что-то ещё, Фёдор сбрасывает трубку и отбрасывает телефон в сторону. Сейчас не до этого, есть дела поважнее. Он поднимается с кровати и, наплевав на тапочки, по холодному полу ступает босыми ногами к кровати напротив. Федя легонько трясёт Колю за плечо. — Коль, ты чего один лёг? — Горло болит, не хочу тебя заражать, — первое, что пришло в голову, хотя Коля и знает, что Федю на такой крючок поймать невозможно. — Мне кажется, или ты врёшь. — Тебе кажется. — Что случилось? — Фёдор присел на край кровати, и Гоголь, нехотя, но поднялся, приняв сидячее положение. Он, блеснув глазами, устремил взгляд в стену напротив, не желая пересекаться взглядами. — Коль, расскажи мне. — Нахрен эта пиявка звонит тебе ночью? — обычно звонкий радостный голос резко поменялся на стальной тон. Федя впервые слышит такое, потому, спрятав небольшой шок за маской безразличия, сказал: — Мне неважно, к чему ты клонишь, но мне это не нравится, — до Фёдора резко дошла суть, и он замолчал на долю минуты, немного горько смотря на визави. Коля, надеясь прямо сейчас испариться под напором чужого взгляда, нервно кусает губу, сжимая пальцы в кулаки, отчего острые ногти терзают собой ладони, оставляя за собой заметные следы - полумесяцы. Федя, замечая это, берёт одну из чужих рук в свою, насильно сжимая. — Очень мило, что ты ревнуешь меня к официантке, но я не знал, что всё настолько запущено. — Федь... — Гоголь, попытавшись улыбнуться, притягивает Фёдора на себя, отчего тот, издав непонятный звук удивления, оказывается заключённым в объятия. Положение не самое удобное, но мягкие поцелуи в ладонь и в шею более, чем помогают расслабиться. Федя хмыкает, не сопротивляясь и даже сам подставляясь под чужие ласки. — Коля, я с этой Лерой знаком несколько часов, и ты, кстати, тоже. К тому же, она и правда пиявка, — Фёдор чуть ли не смеётся. Абсурд, кошмар, потоп, спасайся кто может! Он толкает Николая в грудь, вынуждая упасть на спину, чтобы самому лечь сверху. Он рад снова видеть светлую улыбку Яновского; он бы себе не простил, если бы не смог сделать этого.

Что страшного должно произойти, чтобы Коля перестал улыбаться?

Фёдор бы отшутился тем, что Гоголя нужно лишить жизни, дабы тот больше не смог озарять мир своей немного нелепой, но невероятно красочной улыбкой, позволяя ветру разносить по округе его заливистый и звонкий смех. Коля зря волнуется: не нужна Феде никакая официантка, не нужно ему ни денег, ни власти. Какие могут быть мысли, когда рядом с тобой на постоянной основе маячит настоящее солнце? — Феденька, ты простишь мне сейчас маленькую наглость? — Ну и что ты задумал? — не успев сообразить, Федя приходит в тихий ужас, получая ответ на свой вопрос: Гоголь, хихикнув, оставляет на чужой шее засос, который будет очень хорошо видно. — Эй! — Ну теперь эта пиявка точно к тебе не присосётся, — Коля смеётся, мельком заметив чужие, слегка покрасневшие щёки. Фёдор почти не умел смущаться и делал это крайне редко, и Яновский почти ликовал, когда видел данную эмоцию на чужом лице. — Зато ты присосаться можешь, не хуже пиявки, ей богу... Гоголь засыпает без переживаний, а Достоевский с кроткой улыбкой, пока воображение само созидает чужую счастливую улыбку жаворонка по имени Коля.