Русская зима сурова

Прекрасное зимнее утро мгновенно стало безобразным, когда Фёдор проснулся от мерзкой вибрации телефона у себя под ухом. Не успев ответить на входящий, он, сонно моргая глазами ещё некоторое время, взглянув на пропущенный, мысленно матеря того, кому пришло в голову тревожить ни в чём не повинных людей с утра пораньше. А ведь ещё даже не рассвело! — Кто там? — спросил Коля, сон которого был прерван по той же причине. Он одной рукой потёр оба глаза поочерёдно, пока вторая лежала на постели, обмотанная бинтами. Ожог лишь редко отзывался не самой приятной болью, но перспектива провоцировать её появление самостоятельно отнюдь не радовала. — Ась? — Осаму, — Фёдор прочистил охрипшее из-за температуры в комнате горло и нажал на кнопку «перезвонить», слыша доносящиеся гудки, а после и непонятное шуршание на том конце связи. — Ну? — Крыса, доброго утра. Надеюсь, я тебя разбудил. — Если ты звонишь мне для того, чтобы поиграть в шахматы по звонку, то ты выбрал неподходящее время, Дазай. — Я не про это! — воскликнул Дазай громче, чем следовало бы, и Фёдор невольно вздрогнул. — Знаешь... Вчера я забрёл в магазин и на полке средь полчища прекрасной алкогольной продукции нашёл что-то похожее на воду в стеклянной бутылке... — Ого, попробовал уже? — с иронией спросил Федя, пока Коля, оскалившись, толкает его обратно на кровать. — Я еле как понял название! Водка, кстати, очень похожа на слово «вода» и выглядит точно так же! Странно... — размышляет Осаму, и Фёдор уже намеревается намекнуть о чужой якобы недалёкости, конечно же в шутку, но эту попытку прерывает на корню ощущение Колиных губ на своей шее, и Федя вмиг вытягивается по струнке, запнувшись, но даже не успев сказать ни слова. Он пришёл в тихий ужас от того, что Гоголь вытворил далее: его рука огладила внутреннюю сторону чужого, бедра, наполовину обнажённого, а зубы легонько сомкнулись на чужом плече, заставляя Достоевского рвано выдохнуть на удивление любопытного собеседника по телефону. — Фёдор? — Я тут, — коротко ответил он и, насколько было возможно, одарил Николая взглядом, леденящим душу, но это действо заставило всё существо Гоголя лишь широко улыбнуться, торопливо отстраняясь, чтобы не получить ногой в живот, которую, собственно, уже приготовили для удара. Фёдор продолжил: — В твоих словах слышится намёк. — Научи меня пить водку! — радостно, словно школьник, получивший пятёрку по самому ненавистному ему предмету, лепечет Осаму, и Достоевский готов поклясться, что ожидал всего: смены власти в России, возрождение Советского союза, Карла III или его мать Елизавету... Да чего угодно! Но точно не такой... нестандартной просьбы. Хотя Фёдор мог предугадать такой поворот событий, потому что ясно, как день — Дазай иностранец, и даже если он слышал что-то подобное, то половины русских обычаев соответственно не знает. — Коля научит, могу дать его номер, — вышеупомянутый с счастливой улыбкой ложится на чужую грудь, вслушиваясь в размеренный стук сердца где-то в её недрах, а руки обвивая на чужой талии. Он выкрикивает в трубку: «Конечно научу!», заставляя Фёдора оцепенеть на секунду, потому что Дазай замолчал тоже. Осознание прояснялось постепенно. — Кажется, я вам помешал? Та-ак, откланяюсь... — с насмешкой в голосе проговорил тот и, перед тем, как сбросить трубку, добавил: — Встречаемся сегодня вечером, будем познавать рашен федерашен культура! Послышался короткий гудок, и Федя с измученным видом откинулся на подушки, телефон бросив где-то на тумбе. — Ничему тебя жизнь не учит, да? — обращается он к чужой белобрысой туше, пристающей к нему с объятиями, как банный лист. — Ну почему же? Учит! Что стаканчик из под кофе нельзя сжимать в руке. — Дурак, — обозвался шутливо Фёдор, вспоминая события одного из прошлых дней. Но сон, вновь его настигнувший, был сильнее неприятных воспоминаний, и Федя снова сомкнул глаза, руками обняв Гоголя за голову. — Спи, ещё... Где-то два часа... — Даже три, — сказал Коля, дотянувшись здоровой рукой до чужого телефона, чтобы посмотреть время. — Видимо, Дазай тоже ранняя пташка, как и я. — Нет, он просто идиот. — Значит, я тоже? — Нет. Спи. Утро встретило бледный рассвет. Солнце взошло ближе к полудню, озаряя блёклыми лучами мёрзлую землю.

***

Фёдор был уверен, что после пар Дазай будет снова поджидать их с Гоголем где-то за углом какого-нибудь здания, как наглый воришка или бессердечный убийца. Заканчивали они в одно время, но Федю часто приходилось ждать, пока тот оденется. Снег, местами подтаявший и образующий мелкие лужицы, проваливался и хрустел под ногами. С одних голубых веток на другие стаями кочевали птицы, и ветер разносил по округе их неспокойное щебетание. Небо серым безжизненным куполом нависло над землёй, в нём нет ни единого намёка на облака. Небесное светило слепит глаза, если на него долго засматриваться, поэтому никто и не смотрит. Фёдору почти безразлично всё вокруг, но внимание его привлекает интересная картина: сидящие на крыше магазина голуби. Один — чёрный и небольшой в размерах; другой — белый, которых редко встретишь на улице. Птицы прижимались друг другу, словно они — последняя надежда на спасение от жуткой мерзлоты. Достоевский испытывает некое дежавю, что видел уже подобное раньше, но долго не мог вспомнить. И лишь через пару минут, когда тот магазин оказался где-то позади, осознание наконец пришло: Фёдор как и чёрный голубь, искал тепло в белом, и, в отличие от птиц, он сумел согреться холодною зимой. Коля умел многое: шутить, придумывать загадки, как выяснилось однажды — играть на гитаре, петь, а самое главное — мог подарить тепло тому, кто в этом нуждался. У Фёдора сердце было выточено из самых твёрдых льдов, и он не знал, какой навык должен иметь человек, чтобы там, в недрах его груди, появилось сердце плотяное. Николай брал его руки в свои и грел своим горячим дыханием, обнимал во сне, руками залезая под чужую футболку, мог позаботиться. Он улыбался широко и смеялся звонко, и Федя долго не мог унять странное трепещущее чувство, которое медленно, но верно топило лёд. Фёдор к зиме всегда испытывал что-то вроде антипатии, но сейчас всё кардинально поменялось. И он уверен, что знает, благодаря кому. — Осаму, мы куда идём? — спрашивает Федя, прерывая увлечённый диалог Николая и того, кому был задан вопрос. Разговор двух весельчаков был, соответственно, о том, как пить «русский алкоголь», хотя до съемной квартиры Дазая ещё стоило дойти, если не доползти. Где он вообще живёт, чёрт его побери? — Вот за следующим поворотом дом напротив, на третьем этаже моё окно, — дошагав, Фёдор даже не придал большого значения тому, что сетка на окне отсутствует. Наверное, Осаму сам её и снял. Если так оно и есть, то никто не удивится, зная суицидальный характер Дазая. — Федь, ты не замёрз? — спрашивает Коля, а у самого щёки и нос красные от морозного воздуха, а волосы растрёпаны. Он ходит без шапки и редко надевает капюшон, позволяя ветру играться с светлыми прядями. — Нет. — А есть хочешь? — Не-а. — А пить с нами будешь? — Нет. — Хоро... Стоп, почему!? — Осаму и Коля воскликнули это почти в один голос, заставляя Фёдора устало закатить глаза. — Кому-то же надо за вами следить? Вот я и послежу, — объясняет он, решаясь не говорить, что пить не умеет. Это может послужить новой чередой насмешек со стороны Дазая, и данная перспектива вовсе не радует. — И я вам не дам на квартире у тебя запойничать, — строго заметил Фёдор и смерил шатена серьёзным взглядом. — Никто и не собирался! — Верю, как же.

***

— То есть... Вот так «это» делается?.. Дазай выглядит слегка ошарашенным. Гоголь, который настойчиво последние два часа подливал масло в огонь и водку в чужую стопку, довольно и пьяно улыбался, потому что от Осаму он не отставал. Фёдор сидел на краю небольшого диванчика в позе типичной школьницы: ноги вместе, ручки на коленках, спинка прямая. Сейчас ему подходит звание охранника в вытрезвителе, потому что тщательная слежка, чтобы Коля не напивался вусмерть и знал меру, дала свои плоды, и, не выдержав, Федя забрал почти пустую бутылку под обиженный взгляд обоих пьяниц. — Ну Фе-едь! — с ноткой печали воскликнул Гоголь. — Не федькай мне тут. И так уже оба в стельку. Жаворонок, я ведь тебя не дотащу за два с лишним километра, мне что с тобой делать? — Так... Оставайтесь у меня! Места много, вроде, — Осаму, кажется, мыслил ещё более-менее адекватно, хотя по виду и не скажешь. Он взглядом окинул свою одну единственную комнату в его квартире, находя существенное подтверждение своим словам. Фёдор, немного поразмыслив над данным решением, всё-таки согласился. Сговорившись с Дазаем, они разложили диван и перетащили на него Колю. Шатен, которому было «слишком жарко», постелил себе место на полу, словно он гость в собственном доме. Федя же расположился на диване валетом с Гоголем, отчего приходилось на двоих делить одно из одеял, потому что другое Осаму подложил себе под голову в качестве подушки. Время давно перевалило за полночь. В чужой незнакомой квартире уснуть Фёдору не удаётся. То было дело в внезапной бессоннице, то ли в холоде, пробегающем в виде мурашек по костлявым оголённым плечам. Худощавое тело немеет от непонятного ощущения пустоты, и Достоевский уверен, что испытывал это раньше. Его снова одолевает дежавю, когда он, не выдержав, на четвереньках ползёт к видящему десятые сны Коле. Он снова трясёт его за плечо, но гораздо сильнее, чтобы тот наверняка очнулся. — Коль, проснись, — шепчет Федя и чуть ли не радуется, когда чужие разномастные глаза изволят разомкнуться. — М-м-м?.. Я... Где... Федя? — Подвинься, пожалуйста, — у Фёдора взгляд почти умоляющий, и Коля, в крови которого течёт добрая доза алкоголя, мгновенно трезвеет, потому что у Достоевского его глаза светятся, словно кошачьи, и сияют, как самые яркие аметисты в кромешной тьме. Действительно отрезвляет. Он молча двигается к краю и распахивает одеяло и объятия, принимая Федю в свои «хоромы». Тот ластится к желанному теплу, грея ледяной нос о чужую шею, и спустя несколько минут тишины с прикрытыми глазами шепчет: — Я тебя люблю, — Коля не отвечает, и Фёдор уже думает, что тот уснул, а если нет, то забудет три заветных слова уже завтра. Последний благополучно засыпает уже через несколько минут. Николай молчит и даже не улыбается. Он всегда имел превосходную память.