Русская зима сурова

Ночь с куполом накрыла безбожную землю, освещённую скромным сиянием уличных фонарей. Но звёзды светят ярче. Небосклон — чёрный холст — усыпан мерцающими точками, такими далёкими и незаметными на первый взгляд. На небе зимой этих волшебных точек нынче не сыщешь, но где-то вдалеке, словно вечный огонь, горит одна самая яркая звезда. Фёдор проснулся в полной темноте. Кажется, прошло только час или два с того момента, как он уснул. Стоило только разомкнуть глаза и машинально прищуриться, как вернулись и все физические ощущения. Коля, тяжело и жарко дыша тому в шею, тоже не спал, прижимая Федю к себе до того чувственно и сильно, что можно было бы просто задохнуться. — Федь, мне жарко, — тихий шёпот нарушает тишину. Фёдор, удивившись, достаёт руку из-под одеяла и прикладывает её к чужому лбу тыльной стороной. — Жара нет, можно хоть в космос, — усмехается он и замирает, когда Коля, перехватив собиравшуюся отдалиться руку, оставил на длинных и тонких пальцах новый поцелуй. — Коля… — Федя. Они смотрят друг на друга несколько секунд, и Николай, не сумев сдержать нервный вздох, впервые за долгое время касается чужих губ своими. И этот поцелуй явно предвещает нечто большее. Фёдор почти не удивляется и неумело, но отвечает, холодной рукой проскользнув по чужому подтянутому торсу, заставляя уже Гоголя покрыться мурашками с ног до самой головы. Последний подминает Достоевского под себя и пытается снять футболку с чужого тела, но его быстро останавливают. — А? — Коль, не здесь… — Федя ухмыляется, и Яновский готов дать руку на отсечение, что шёпот, доносящийся из чужих уст, его возбуждает. — Быть услышанными наглой рожей, спящей на полу, не очень комильфо. — А где тогда? — Коля начинает сомневаться — а не обманули ли его? Но ответ он находит в чужих глазах. Они тихо и почти незаметно перебираются в ванную. Стена оказывается на удивление близко, и от лёгкого толчка в грудь воздух махом выбивается из лёгких, заставляя Фёдора громко, на грани удивлённого возгласа, вздохнуть перед тем, как оказаться затянутым в очередной поцелуй. Коля рукой тянет за резинку чужих штанов, стягивая до колен и чужое, и своё нижнее бельё. Всё происходит резко и слишком быстро для полного осознания, но на это плевать обоим. Федя, тяжело дыша, опускается к чужой шее и невесомо целует её, и у Гоголя раз за разом скручивает низ живота сильной, но приятной взрывной судорогой. Все эти действия — предвестники нечто большего. — Феденька, ты такой горячий... Надеюсь, не получу ожог снова. — Дурак... Фёдор холоден снаружи. Но его прекрасные омуты, отсвечивающие фиолетовым, завораживают; взгляд теплее, чем руки, и иной бы покрутил у виска при заявлении, что вечно угрюмый и серый, как туча, студент может смотреть на кого-либо с нежностью. Просто невообразимо, но возможно. Сердце стучит так сильно, что, кажется, оно прямо сейчас выскочит из груди и куском мяса размажется по холодному полу. Достоевский тихо ахает и хватается рукой за чужое запястье, дёргаясь, когда Николай обхватывает рукой два колом стоящих члена, медленно скользя ладонью по чувствительной плоти, вызывая волну дрожи и у себя, и у Фёдора. У последнего трясутся ноги, и он понимает, что ему сейчас стоит не свалиться на пол и не растечься обессиленной жижей. Коля наклоняется к чужому лицу и губами совершает смазанный поцелуй по меловой щеке, горячо выдыхая на бледную кожу и награждая тихим стоном чужой слух. Федя цепляется за широкие, усыпанные созвездиями веснушек, плечи и, понимая, что этого мало, руками обнимает шею, стараясь прижаться как можно ближе и слиться воедино. Он, закусывая бледную губу, тщетно пытается спрятать стон, полный удовольствия и сладостной муки, которая приносит двоякие желания: чтобы это всё не прекращалось и закончилось как можно быстрее. Как удержаться на одной стороне? Коля попытался поймать губы Фёдора своими, но смог лишь услышать, как темноволосый оборвано прошептал его имя. — Феденька, душа моя, взгляни на меня, — наконец-то напоминает о себе Коля, шепча Феде на ухо, но тот так и не понял ни слова, хотя затуманенный похотью взгляд перевёл скорее машинально, чем осознанно. — Вот так, умница. Фёдор, не выдержав, тихо и протяжно застонал, что больше походило на всхлипывание. Гоголь, краснея лицом, прижимается своими губами к чужим, и от этих действий у него всё внутри сжимается. «Пока одна рука занята «своим делом», другая — забинтованная, — проходится по выпирающим позвонкам, заставляя Федю слегка выгнуться навстречу. На деле проходит несколько минут, но по ощущениям — целая вечность. Всё, как и началось, заканчивается резко, и Фёдор на грани звонкого вскрика оказывается вновь вовлечённым в плен чужих губ. Оба изливаются в руку Гоголя, и тот, отойдя от оргазма, тянется до крана, чтобы смыть улики их общего греха. Федя, почувствовав в теле смертельную усталость, как речка сполз вниз на холодную плитку, а Коля, не успев того словить, принимает решение сесть рядом. Фёдор, улыбаясь, раскрывает руки в пригласительном жесте, и Николай это приглашение принимает, ложится на чужую грудь между разведённых острых колен. Он, забавно встряхнув головой, поднимает взгляд на знакомое довольное, но усталое лицо, украшенное блаженной улыбкой. — Федь. — М-м-м?.. — Правда любишь? — Я знал, что ты не спишь. Дешёвый трюк, — Федя наигранно цокает и, тихо смеясь под обиженное «да блин!», пальцем ведёт по чужой нижней губе, немного её оттягивая. — Люблю. — Я не расслышал. — Люблю. — Эх, совсем меня не любишь... — с горькой иронией говорит Коля, наигранно печально вздыхая, словно вот-вот — и слёзы брызнут из разномастных глаз. — Коля, глупость. Я люблю тебя.

***

— Фёдор, а правда, что русские каждый день выпивают водку и идут кататься на медведях с бала...лай...ла... Не помню. Ну так? — спрашивает Осаму, который, решив «проветрить мозги», шагал вместе с Фёдором и Николаем до их общежития. Морозный воздух отрезвил рассудок, но не полностью. — Балалайка. И если ты тупой сущий неуч и веришь в самые идиотские стереотипы, то да, правда, — Фёдор с иронией усмехнулся и мельком взглянул на Колю, который улыбнулся ему, подмигнув. Захотелось улыбнуться в ответ. — Чудненько! Раз ты единственный здесь русский, то сыграешь мне на бала... Да как это выговаривается!? — Нет, пошёл нахуй, — Гоголь звонко рассмеялся, а вот Дазай замер с замешательством на лице. Федя, тяжело вздыхая, разворачивается. — Пиздабол. — Все вы, русские, злые, — услышав знакомое слово и отмахнувшись, говорит Осаму. — Le de otagai o aibu shi atte kudasai, dārin. Фёдор с Николаем переглянулись, вспоминая перевод и японский, который они старались изучать. Он... всё слышал? Как только понимание пришло, Коля нервно усмехнулся, а у Феди всё похолодело внутри. Сначала в планах было ударить Дазая головою об лёд, чтобы стёрлась память, но особых усилий прилагать не пришлось. — Совет вам да любовь, голубчики, — рассмеялся Осаму и собрался бежать прочь, как вдруг на повороте врезался в таинственный столб, который оказался человеком. Больно ударившись о заледеневшую землю, оба несчастных начали тереть лбы, болезненно шипя. Над головой Дазая как будто бы летали звёздочки да синички, а вот незнакомец, подобрав уроненную сумку, собирался встать и бежать дальше. Фёдор сразу узнал знакомое лицо и, обходя шатена стороной и награждая его презрительным взглядом, протянул руку второму упавшему. — Привет, Сигма, — упомянутый испуганно вздирает голову вверх. Федя стоит, словно снизошедший ангел, в буквальном смысле протягивающий руку помощи земному человеку. — Здравствуйте... А это..? — Это Дазай Осаму, если ты про этого наглеца. — Серьга-а, приветули! — громко воскликнул Коля, подпрыгнув ближе. — Куда спешим, м? — Домой. И я не... — Сигму прерывает жалобный то ли вопль, то ли болезненный стон Дазая, еле как встающего на ноги. У него прямо посередине лба красовалось красноватое пятно, которому суждено будет стать шишкой, если вовремя не приложить лёд. Он, пошатнувшись, с ошеломлённым видом взглянул на растерявшегося паренька с цветными волосами. — Ха-ха... Я думал, мне конец... — И как жаль, что твои надежды не оправдались? — спрашивает с издёвкой Федя, поднимая на ноги и Сигму. — Фёдор, ты какой-то злобный. Это потому что вы не у себя дома, а у меня в ванной дроч... — Фёдор готов злорадствовать, когда Коля, который прошлые несколько секунд лепил неровный снежок (из-за проблемы с одной рукой), не давая Дазаю раскрыть их маленький секрет, кидает в него здоровый снежный шарик и попадает прямо в яблочко — лицо. Смех разлился звоном тысячи колокольчиков, а Сигма готов начать заикаться, потому что не ожидал такого поворота событий. Пока двое перебинтованных начали ожесточенную борьбу снежками, Сигма, стоящий рядом, мог лишь посочувствовать Фёдору. — И как вы их терпите?.. — спрашивает он. — Без формальностей. Я привык, — Федя попытался улыбнуться, но уголки губ лишь искривились в тщетной попытке. Покурить бы. — А ты где живёшь? — 32 дом, 1 подъезд, а что? — Сигма удивлённо похлопал ресницами. — Сочувствую, — Фёдор сложил руки на груди. — в 32 доме живёт Осаму.

***

— Та-ак. Вы теперь работаете в кафе? Вау, — Дазай с ног до головы осмотрел Достоевского, который весь вечер говорил, что им с Колей нужно торопиться на работу. Осаму — человек любопытный, поэтому пошёл за ними, а Сигму найти не составило труда — он встретился с троицей пугающих его людей, пока шёл на автобусную остановку, освободившись от дел. — Почему раньше не говорили? — А ты и не спрашивал, — Федя фыркнул, поправив так полюбившийся не ему, а Коле, фартук, и отдал Осаму его крепкий чёрный чай, дымящийся в кружке. — Сигма, если Осаму будет к тебе лезть, то скажи Коле, он ему снега за шиворот накидает. — Кто кому накидает! — Гоголь, услышав это, громко рассмеялся где-то недалеко. — Ладно, всё, иди давай, — отмахнулся Дазай, усмехнувшись, и перевёл взгляд на Сигму, сидящего на против. — у нас тут... Важные переговоры. Когда Фёдор удалился прочь, чтобы принять нового редкого посетителя, Осаму достал телефон и, пока Достоевский не видит, сфотографировал того в одежде официанта. Поискав в соцсетях аккаунт Гоголя, перекинул ему данную фотографию с надписью «не благодари». Сигма лишь удивлённо, боясь шелохнуться, наблюдал за этим. — Так-с, а теперь приступим... — Дазай сложил пальцы «домиком». Сигма вздрогнул. — Значит, Сигма... Чем увлекаешься? И понеслось.

***

Как говорится — в гостях хорошо, а в обшарпанной и маленькой комнатушке общаги — лучше. Даже не дома. Но Федя после ходьбы «туда-обратно» и ещё раз «туда» вымотался сильнее, чем следовало бы за сегодняшний день. Дазай смог упросить Сигму заплатить за его место в автобусе, потому что путь лежал у них в одну точку, а в кошельке вместо денег завёлся маленький и жуткий паучок. От Сигмы он взял абсолютно всё — от места его жительства до имени учительницы по русскому языку, которая, наверное, всё ещё преподаёт в той школе, из которой паренёк выпустился совсем недавно. Фёдор совсем не против, когда Гоголь садится на кровать и тянет его к себе на колени так, чтобы Федя спиной прижимался к груди Яновского; обнимает так крепко, что скоро начнут хрустеть рёбра. Совсем не против. Коля носом трётся об чужую шею, улыбаясь самому себе. Уверен, что он — самый счастливый человек на свете. Это нельзя доказать или опровергнуть, но он не знает, как иначе описать это ощущение порхающих крылатых мерзостных насекомых в его животе. А главное — мысли все по полочкам и рука не болит. — М, чёрт, не могу так, — говорит Фёдор и, развернувшись наполовину, падает вместе с Колей на кровать. — Ты перед начальством объяснился? — начинает Федя. — Ага-а. — И что ты им сказал? — Что нерв защемило. — Пх, весьма правдоподобно, — Фёдор усмехается, когда Коля, улыбнувшись, целует его где-то за ухом. — Не надо, щекотно. Так бы и сказал им: «Я приревновал Фёдора!» — М-м-м... В следующий раз обязательно скажу, — Гоголь сокращает мнимое расстояние между их лицами и собирается поцеловать, как вдруг Федя накрывает своей ладонью его губы. — Ась? — Следующего раза не будет. Лера уехала вместе вместе со своим молодым человеком, она мне писала позавчера. А погулять она меня звала, чтобы расспросить лично, в какие дни сможем работать, — Коля на несколько секунд замолчал. — Приняли решение, что будут искать новых работников. Надеюсь, нерв больше не защемит? — Да... Не защемит, прости, — Коля всё-таки целует Фёдора сначала в ладонь, а после и полноценно, как они целовались однажды в ноябре, вернувшись из парка. — В которых раз утверждаюсь, что у тебя фетиш на мои руки, — отстранившись, шепчет Федя. — Не, у меня один огромный фетиш на тебя. На только что включенный телефон Гоголя приходит сообщение от... Дазая? Фёдор с недоверием взглянул на уведомление. Коля дотянулся до гаджета с разбитым почти вдребезги экраном и разблокировал, сразу переходя в мессенджер. Он присвистнул, когда увидел содержимое сообщения. — Чего такое? — Вау, Федь, только не злись... Папарацци — они ведь везде, так? Тебя Осаму сфоткал... Коля, нервно улыбаясь, протянул Фёдору телефон с фотографией и взирал несколько секунд, как на бледном лице оного сменялись эмоции одна за другой. Гоголь любил наблюдать за удивлёнными лицами, но долго наслаждаться ему не дали, потому что Фёдор, измученно вздохнув, лёг обратно и отвернулся лицом к стене, по уши зарывшись в одеяле. — Федь... — Нельзя. — Но я же не сказал ничего! — Я тебе запрещаю ставить это на обои, — буркнул тот, и Коля, обняв со спины, хихикнул и прямо на ухо сказал: — А я и не собирался, у меня стоит фотография получше, — и прямо перед чужим носом он, переходя на рабочий стол телефона, светит фотографией, изображающей Фёдора в объемной футболке Гоголя. Сам Федя про это уже забыл или самостоятельно предпочёл забыть, но Николай редко разделял их взгляды. — Ну как? — Ужасно. — Да-а? Сам сфоткал — и ужасно? А твоё смущённое личико говорит об обратном, — Яновский замечает, как покраснели чужие уши и скулы. У Фёдора быть невозмутимым получается не всегда, особенно в подобные моменты. — Та гаразд тобі, гарна фотка! В следующую секунду в Гоголя летит подушка.