Что за чертовщина?

      Работы предстоит ещё много — впереди её столько, что временами хочется зажмуриться от страха, но сегодняшний день наконец-то оканчивается, и певица торопится домой после очередного выпуска. В голове на бесконечном репите крутится одна и та же строчка, и женщина не имеет понятия, как от неё избавиться. Такое происходит далеко не впервые, но в этот раз каждое слишком сильно и болезненно отзывается внутри.       Подруга, сидящая рядом, хвалит её за проделанную работу, но наставляет не расслабляться слишком рано: классический завершающий день съёмок монолог, который она слышит каждый раз, поэтому сосредоточиться до конца на женщине артистка не может да и не хочет. Она проговаривает вслух слова, лишь бы избавиться от репита в голове:       — Avouez qucest blzarre de oretendre nouvoir aimer. Linconnu ci de se laissc chavirer, — голос ровный, а взгляд отрешенный.       Подруга непонимающе хмурится, переспрашивала, что она сказала, но, когда участница лениво отмахивается, мол «неважно совсем, не парься», продолжает пересказ планов на ближайшие дни, однако они не достигают сознания сидящей рядом девушки.       Возможно ли было ей — человеку, который вечно искал стабильность, — влюбиться в того, с кем познакомилась лишь спустя годы на очередном из проектов? Он всегда был где-то неподалёку, но такого Марка Тишмана вряд ли знали даже дома — в этом она была уверена наверняка. Слишком знакомый незнакомец, с недавних пор ставший кем-то бóльшим в её сердце.       Он единственный, кто смог перевернуть её жизнь с ног на голову лишь проницательными взглядами и кроткой улыбкой, которая — она знала — была посвящена именно ей: не персонажу или очередному артисту, а ей — девушке, что проживала жизнь аватара, пытаясь не изменять себе. Пока дома существовал её партнёр, совершенно игнорируя их несбывшееся «долго и счастливо», обещанное друг другу, здесь она жила. Жила по-настоящему. Благодаря человеку, которого раньше таким не знала.       Это было странно, местами — пугающе страшно, но это стало её реальностью. Уже совершенно не игра, коей она затевалась в начале. И как бы совесть ни кричала об обратном, она снова влюбилась. В голове сопровождаемые различными бытовыми сценариями рождались всё новые мысли о том, кто смотрел на неё с той стороны. За гранью реальности.       Смотрел и, к сожалению, не видел.       Зато слушал. Каждой клеточкой своего тела, каждой фиброй души. Он отдавался её голосу, а она отдавала ему всю себя без остатка на этом проекте. Он слушал и слышал. А она дышала, впитывая каждый момент, пусть и через экран.       Её душа напевала давно забытый мотив, который, как ей казалось, вылетел из головы и сердца или это она просто-напросто потеряла его за все годы. Но что-то внутри требовало воспрять, требовало любить, требовало чувствовать. Что-то внутри неё зарождалось новой надеждой и, точно птица феникс, восставало из пепла.       А вне всех этих фантазий — о чёрт! — ждала лишь суровая реальность и проблемы на личном фронте.       Внутри шла борьба самых сильных и противоположных бурь из эмоций и размышлений, только никакая из этих стихий не могла заменить спокойствия, которого так жаждало её уставшее сердце.       С трудом отогнав последние навязчивые образы, она переключает внимание на всё ещё рассуждающую подругу и легко улыбается ей, без особых усилий вливаясь в разговор.

***

      В гримерке приглушенный свет создаёт приятный полумрак, пока на душе у Марка воцаряются потёмки — не те, которые обещает известная пословица, а что-то мрачнее, отвратнее, печальнее. Несмотря на то, что вещи уже давно собраны, он сидит напротив своего отражения, но не видит себя. Он видит свое прошлое. Совсем недавнее прошлое, где были и счастье, и любовь, и страсть. А сейчас лишь пустота и тиски, сжимающие сердце всё сильнее с каждым днем. Порой настолько, что невозможно вздохнуть.       Съёмки уже почти час как закончились, но возвращаться домой нет никакого желания: там всё тусклое и безжизненное. Там — гнетущая тишина и давящее одиночество. Там нет никого, к кому хотелось бы возвращаться.       Быть одному бывает полезно — тогда можно поговорить с собой, отдохнуть от общества, навести порядок в своей голове и просто расслабиться. Только вот быть одиноким — это совершенно другое чувство, которое возникает даже в кругу друзей и близких. Отвратительное ощущение, поглощающее тебя целиком, стремящееся проникнуть через вены в самую твою суть. Быть одиноким — это ощущать, как тебя рвёт на части изнутри. Кровь становится ядом, обжигающим каждую клетку тела и напоминающим, что ты не живёшь, а существуешь.       И если днём Марка спасает работа над «Аватаром», какие-то дела или запись песни, то ночью накатывает новая волна, в которой тяжело не захлебнуться и остаться живым человеком, а не оболочкой двуногого существа. Ночь вытаскивает наружу всё: страхи, опасения, душевные терзания. Ночь не щадит и бьёт по больному.       Внезапное похлопывание по плечу отгоняет тяжелые мысли самобичевания, заставляя его вздрогнуть: Тишман сначала даже не заметил отражение приближающегося коллеги.       — Не хочется домой? — Лазарев смотрит через отражение в зеркале как-то слишком проницательно, будто понимает состояние Марка не понаслышке.       Тот лишь отрицательно мотает головой, откидываясь на спинку стула, а Серёжа садится на соседний. Тишина затягивается не то на бесконечно тянущиеся секунды, не то на мимолетные минуты. В последний месяц в принципе тяжело адекватно воспринимать время.       — А тебе? Дети дома наверняка заждались тебя, — едва заметная улыбка сама собой появляется на лице Марка, пока Сергей задумывается над словами коллеги.       — Сегодня меня, к сожалению, не ждет никто, — вздох выдаёт чувства, схожие с его собственными. Тёплая улыбка появляется всего на мгновения. — Я их очень люблю, но сегодня они гостят у бабушки и проводят время с Алинкой. Этой ночью меня ожидает лишь темнота, тишина и холодная постель.       Впервые Тишман чувствует непоколебимую и абсолютную искренность в словах Сергея, не прикрытую ничем. Марк кивает не столько ему, сколько сам себе, осознавая удивительно схожее положение. Он не знает, что творится в жизни председателя их жюри, но отчего-то уверен, что истории слишком похожи. Внезапная мысль срывается с языка быстрее, чем он успевает подумать о последствиях своего предложения:       — Поехали куда-ниубдь, посидим, — замешательство в глазах Лазарева быстро сменяется хитрым прищуром.       — К тебе или ко мне? — шутит тот, опять хлопая в дружеском жесте по плечу своего сокомандника.       Спустя минут пять выбор падает на тихий бар неподалёку от Патриарших.       Народу почти нет. Никто не замечает знаменитостей, усевшихся в тёмном углу помещения, куда даже музыка доносится приглушенно. Беседа в компании с виски ведётся совершенно ни о чём: о съёмках, о планах на завтра, о каких-то мелочах прошлого и о грядущих проектах. Но оба мужчины в курсе, для чего пришли сюда на самом деле.       — Совсем всё херово? — делая глоток обжигающего напитка, Серёжа не смотрит на собеседника, параллельно обдумывая свои проблемы. Он осмеливается первым начать диалог о насущном. Возможно, единственном, что смогло объединить обычных коллег.       — Можно ли жаловаться, когда все здоровы? — инициатор посиделки сам уходит от ответа, не совсем понимая, зачем заварил всю эту кашу.       Всё еще держа стакан, Лазарев медленно поворачивается к нему, прожигая льдом своих глаз:       — Когда вот здесь, — он указательным пальцем касается груди Марка, — кровоточит, то это не жалобы. Ты просто выговариваешь свою боль, потому что в отличие от физической, от этой боли избавиться невозможно. Лишь облегчить благодаря словам.       — У меня… — сомнения в доверии все ещё останавливают Тишмана, заставляя опускать множество деталей и имена. А точнее одно имя — Юля. — Был мой «плюс один». И всё пошло прахом после, — нервный смех ненадолго прерывает речь, а вот собеседник ждёт без намёка на «перетягивание одеяла», хотя у самого на душе буря из сожалений перед одним человеком, — после «Аватара», — Марк замолкает, поскольку всё его нутро противится сказать о том, что он уже миллион раз обсудил с собой наедине. — Извини, не могу говорить об этом, — тараторит он почти шепотом, опустив голову. — Просто не могу.       Серёжа кивает своим мыслям, не желая принуждать товарища к страданиям, хоть и уверен, что тому стало бы легче, поделись он своей болью. Он не настаивает на этом, но делает упор на другом, на том, что почувствал что-то близкое к нему самому:       — Ты был счастлив. Это безусловно прекрасно. Долг — смерть любви. В нашем случае — работа убивает любовь. К моему большому сожалению, я свой шанс упустил почти так же. Из-за карьеры. Только вот я даже не признался своему человеку, что она для меня гораздо больше, чем думает на самом деле, — печальная улыбка всё же веет нежностью от одного только воспоминания о таинственной незнакомке, покорившей сердце завидного холостяка. — Вот так и вышло, что любовь погибла, не успев расцвести. Зачахла, побитая морозами.       — Нет, любовь не умерла, — перебивает Лазарева Марк, пытаясь убедить в этих словах не столько его, сколько себя. — Просто не осталось сил бороться за неё, — мысли выстраиваются неожиданно в связное предложение, несмотря на уже четвертый стакан алкоголя внутри, даже язык не заплетается. — И мой долг один — любить.       Какое-то время оба обдумывают сказанное, и Марк решает продолжить:       — Тогда получается парадокс. Любовь умирает от пустоты в глазах, тишине в словах и банальной неспособности взглянуть на ситуацию со стороны другого, — осознание, что всё же раскрыл часть ситуации, не сразу доходит до слегка затуманенного сознания, но обратного пути нет: слово — не воробей.       — А в скандалах каждый стремится сделать побольнее, — Серёжа ловит волну, вспоминая все злые слова, брошенные в ссорах с подругой, и даже при всем желании не может забыть их. И ему безумно стыдно. И больно. Хочется всё исправить, но давно уже поздно. — Представляешь, я даже ревновал её, но не замечал за собой, когда все вокруг только об этом и говорили. И как же мне хотелось прибить её м… — Сергей почти забылся, но всё же решил выбирать слова, — кавалера. Он же её не ценил и по-настоящему не любил никогда. Да я и сам не лучше: как скотина приходил к ней плакаться на очередную куклу в постели, — Лазарев мотает из стороны в сторону головой, осуждая себя за то, каким был перед той единственной, которую любил по-настоящему. — Зато все наши знакомые говорили, как блестят её глаза, когда мы в одной компании, а как только встреч становилось меньше, весна в её глазах почему-то резко сменялась зимой. Сейчас мне кажется, я наизусть знаю все оттенки и не могу понять, почему не видел этого сам. Всё-таки я идиот, — пожимает плечами сокомандник.       — Ты любишь её? — вопрос задан осторожно, но ответа здесь и не требуется: всё и так ясно.       — Не знаю, — отвечает Лазарев на автомате, как отвечал любому на вопрос «что между вами?», но Тишману такие вещи действительно понятны без слов: правду говорит взгляд, а не слова. — После последнего скандала. Грандиознейшего скандала. Мы разорвали все связи. Вообще все. Даже на мероприятиях старались не пересекаться. А когда снова увиделись, на душе заскребли не то что кошки, а прайд львов. И тогда я впервые заметил, что ей страшно. Страшно как и мне, — на эти слова коллеги сердце Марка отозвалось болезненным ударом, ведь он тоже боялся, что потерял Юлю навсегда. — Это был страх того, как я буду смотреть ей в глаза после всего, что наговорил тогда. А у неё… не знаю. Возможно, ей просто было страшно находиться рядом со мной, потому что на эмоциях я чересчур вспыльчив, а соответственно новая волна боли была бы обеспечена, — в горле пересыхает, голос становится хриплым, мужчина делает несколько глотков и продолжает. — Только ни она, ни я и подумать не могли, что из нас двоих к перемирию первым сделаю шаг именно я. Я сам себе тогда удивился. Честно. Мне просто хотелось дальше видеть этого человека в своей жизни. Даже с понимаем того, что она навсегда останется для меня только подругой. Без надежды на нечто большее.       Слушая монолог Сережи, Тишман ненароком проводит параллели со своей личной жизнью. И как бы ему не хотелось это признавать, но их истории были уж слишком похожи. Говорить пока не хотелось. Внутренне он ощущал, что стоит дослушать до конца.       — Раньше я жил для себя, стараясь присвоить её себе, несмотря ни на что и ни на кого. Что-то лил в уши. Что-то определённо красивое, но лживое. Наверное, себе врал даже больше, чем ей. Говорил не то, что было внутри. Я загнал себя сам в ловушку и посадил сердце на цепь да ещё и в клетку, — болезненная усмешка на лице Сережи была прервана несколькими очередными глотками оставшегося виски, который в итоге оказался выпит залпом.        Марку всё это оказалось настолько близко, что он ощутил, как начало щипать глаза: он тоже в последнее время говорил Юле слова без опоры на действия, она же решительно тащила брак на себе, пока он сам погряз по уши в нереальности. В выдуманной не им сказке. И его сердце теперь тоже было в тисках. Пока она искренне отдавала всю свою любовь, Марк бередил старые раны и открывал новые, разрезая их острым новеньким скальпелем, словно совершенно неопытный хирург.        Когда молчание затянулось, стало ясно, что исповедь подошла к концу.       — Если позволишь, то немного влезу не в своё дело, — дурацкая привычка Марка быть деликатным со всеми, но только не с Юлей, и сейчас вырвалась наружу, сдружившись со второй дурацкой привычкой быть честным во всем, — думаю, кем бы ни была твоя возлюбленная, она любила тебя взаимно. Ты просто не хотел замечать этого. Решил, будто мир вертится вокруг тебя, хотя это далеко не так. Ждал действий от неё, даже не пытаясь открыть глаза, — слова были отражением его собственных чувств и истории. — Она ведь наверняка что-то пыталась сделать для вас обоих, пока ты бил себя кулаком в грудь, обвиняя всех и вся вокруг, но не удосужившись взглянуть в зеркало. Её мечты разбились, став парами ядовитого тумана, отравляющего её жизнь. Однажды у неё просто закончились силы бороться с этим. И увидев тебя вновь, она испугалась, что больше не сможет разгребать всё это самостоятельно, — всё это время Лазарев ошарашено смотрел на коллегу, начиная злиться. Злиться на правду и на себя. — Я знаю, о чем говорю, потому что я в такой же ситуации.       Тишман всё же признаёт это вслух, а гнев в глазах Сережи тут же гаснет, и Марк, кажется, впервые видит слезы на лице этого человека — такие болючие, но вместе с тем слишком честные, говорящие в разы больше слов.       — Отпусти её, — вполголоса Марк озвучивает то, что боялись произнести оба. Эти слова предназначаются им обоим, но ни один, ни второй не хотят этого ни признавать, ни делать — это невыносимо тяжело и больно. — Она больше не твоя. И продолжать так жить дальше нельзя. Ты просто закопаешься настолько глубоко, что потом тебя оттуда уже никто не сумеет вытащить. Не трать слова попусту, что-то обещая ей. Надо было говорить всё, как есть. Говорить, как сильно ты её любишь. А что толку теперь страдать, не зная куда себя деть, — ладонь легла на плечо председателя. — Отпусти. Больно ведь не только тебе, но и ей. В первую очередь ей.       Сергей кивнул, внезапно вернувшись мыслями к снятому сегодня выпуску. Он только начал убеждаться в версии Полины в Яге, а тут вдруг понял, что узнал бы её из тысячи голосов. Решив для себя, что всё же отпустит несбывшуюся любовь, он ловит себя на мысли, что хочет сейчас же ей позвонить, как делал всегда, но моментально тушит в себе этот порыв, точно дотлевшую до фильтра сигарету. С этой минуты он пишет историю с чистого листа.

***

      Казалось, миллион историй было рассказано за этот вечер, но обсуждено ещё далеко не всё. Когда бар в конец осточертел обоим певцам, они решили поехать к Тишману, потому как хозяин квартиры решил, что пришло время коллекционного коньяка, подареннего ему на День рождения кем-то из многочисленных друзей и знакомых.       И вот на часах уже пятнадцать минут седьмого, а сблизившиеся коллеги и не думают расходиться, игнорируя планы грядущего дня. Им обоим нужно было отдохнуть — этого требовал даже не измотанный работой организм, а душа, рвущаяся в клочья.       — …А потом я каждый раз стал подпевать песни на её концертах, записывая это на камеру, — Серёжа рассказывает уже пятую забавную историю с Гагариной, а Марк от души смеётся, глядя на сохранённые видеозаписи в телефоне Лазарева.       Мелькают шутки, просто застолья, премии, песни, пока внезапно на экране не появляется запись «Даже если ты уйдёшь» в исполнении Полины — сильная песня, исполненная сильной вокалисткой со скрытой болью в душе.       Вслушиваясь снова в песню, которую слышал, кажется, уже тысячи раз, Марк смотрит на скрытую боль в глазах собеседника, когда веселье уходит на второй план, и внезапно понимает, про кого говорит Серёжа весь этот вечер. Обычно проницательный, он сегодня не замечает очевидного.       «Определённо, сдаю позиции», — решает Тишман, снова уходя в себя.       На этот раз песня друга звучит женским голосом, мгновенно вытаскивая воспоминания о дуэте Серёжи и Юли. Оттого становится ещё более мерзко внутри: от происходящего, от ссор, от себя и, может, даже ревности.        Марк видит то же на лице Лазарева и в его резких жестах: пальцы мужчины бледнеют от силы сжатия смартфона, жевалки выдают очевидное напряжение, а в глазах читается, что тот пытается отпустить, но выходит так себе. И Марк сочувствует Лазареву, ощущая внутри порезы от вновь нахлынувших воспоминаний о Юле.       Марк ждал чуда, но не мог верить судьбе, которая развела их по разные стороны баррикад. Он ждал чуда со смотревшими на него влюблённо глазами как у Юли, которое однажды разбудит их ранним утром пытливым взглядом и заразительным смехом. А осталась лишь пустота, заполняемая воспоминаниями.       Экран телефона гаснет, и Лазарев откладывает гаджет в сторону, прерывисто вздыхая и сгорбившись, опирается локтями о колени и смотрит куда-то сквозь руки, шёпотом, проговаривая последние строки:       — Даже если ты уйдёшь, всю пустоту миров мысли о тебе одной заполнят, — в глазах собирается солёная влага.       — Ты закрыла в сердце дверь, оставив там любовь, — подхватывает Марк, не нарушая манеру Серёжи. — Даже если ты уйдёшь, она всегда с тобой.       Тишина затягивается, но нарушить её никто из двоих не торопится. Марк устало бредёт к окну, где далеко на горизонте едва начинает светать. От внутренних терзаний отвлекает знакомый силуэт внизу, что поначалу кажется призраком, наваждением от переизбытка алкоголя и застрявших в глубине души желаний.        Сейчас она явно смотрит прямо на него, а уже в следующую секунду на месте, где была тень — её тень, — остаётся лишь пустая качель.       Рука непроизвольно тянется к телефону, он не глядя набирает номер — звонок остаётся без ответа. Он судорожно печатает несколько сообщений, но осознает, что совершает ту же ошибку, что и Лазарев. Сердце противится отпустить её, подогреваемое вспыхнувшей надеждой, но разум на удивление чист.        Не стоит зацикливаться на прошлом, нужно идти дальше. Не ради себя. Ради Юли. Так будет лучше для обоих.

***

      Юля поворачивает ключ в замке зажигания и отчаянно цепляется за руль, точно за спасательный круг. Тяжело, хочется выть, но впереди ещё немало работы.       Она выруливает с парковочного места на проезжую часть и включает магнитолу чуть громче обычного. Альбом с весёлыми танцевальными песнями вперемешку с роком — пожестче она всё ещё любит — находится моментально — грусти в жизни и без того хватает, — и Юля вполголоса подпевает исполнителям, стараясь таким образом притупить душевную боль — проблему это не решает, но даёт какое-никакое моральное облегчение. Музыка в принципе всегда даёт то, что Юле нужно в тот или иной момент. Это было всегда, сколько она себя помнит.       Паршута поздно осознает, что на автомате доехала до семейного гнездышка дома Марка. Ирония судьбы. Они разбежались, но её по-прежнему тянет к нему, словно к чёртовой зависимости, как заядлого курильщика к порции никотина.       — Пять минут на передышку, — сама себе говорит Юля, выходя из машины во двор к одной из качелей. — Пять минут, Юля, не больше.       Детей в этот час на площадке не наблюдается: слишком рано ещё, да и сыро после прошедшего дождя — она сидит во дворе одна, раскачиваясь на детской качельке, но чувство, словно стоит против всего мира, сражаясь за то, что считает правильным, важным, нужным. И почему-то в этот момент она с Марком оказывается по разные стороны баррикад, хотя обещали быть всегда на одной: если любишь, то за меня всегда, везде, при любых обстоятельствах. Подняться бы сейчас и утонуть в родных объятиях, по-детски разреветься в довершение этого действа, но её точно приклеивает к довольно широкому сидению качели.       Паршута обещает себе не думать о муже, чтобы не делать себе ещё хуже, но глаза точно назло мозгу находят окна их его квартиры — там горит свет. Он рядом — стоит только руку протянуть — и всё можно вернуть назад, но сначала стоило бы разобраться в себе, а потом разбираться в том спутанном клубке, в который они превратили свои отношения. Поиграли им как котята, не понимая всей серьёзности — хватит.       Она поздно замечает Марка, смотрящего прямиком на неё (оправдаться каким-то бредом уже не выйдет), но, едва ловит его взгляд — пронзительный, с крупными вкраплениями боли, молящий прийти в квартиру — на себе, срывается с места, с разбега влетая на водительское сидение, и, заводя автомобиль, уезжает восвояси.       Телефон вибрирует в кармане, уведомляя о звонке, но она трусливо не поднимает трубку. Услышит голос — пропадёт, сорвётся к нему, не обдумав. Возможно, это закончится жарким перемирием и всё будет хорошо, но Юля не может избавиться от страха, что это будет прощальный секс — близость, наполненная отвратным чувством горечи, яркая, полная вспышек и застывших в глазах слёз.       Она мотает головой, стараясь выкинуть оттуда рой упаднических мыслей, и переводит взгляд на экран. «Марк. Вызов пропущен», — гласит новое уведомление, и Юля смахивает его в сторону, не собираясь пока перезванивать. Марк же не собирается сдаваться — отправляет сообщение. Марк: Не поднимешься? 6:40

Вы:

Не в этот раз

6:43

      Написать: «Не в этой жизни» — не поднимается рука.       Юлю мелко трясёт, пока она едет по навигатору к Чаруше до уже знакомой студии, чтобы опять не уехать домой не в ту сторону. Безопаснее было бы пересесть на такси, чтобы, как сказала Карина, не перейти с посуды на чужие машины, но там будет только хуже — вывернет морально так, словно душу прокатили на центрифуге сеансов пять подряд.       — Блять, да уйди ты уже из моей головы! — отчаянно кричит Паршута, резко тормозя на красный, едва не проезжая под него, и со всей дури ударяет рукой по обивке руля. — Хватит меня мучить, я так больше не могу!        Хочется отключить функцию «думать» и не прокручивать в голове ситуацию по сто пятидесятому разу, и недоступность этого действа сильно удручает.        По щекам катятся слёзы, но Юля не спешит их вытирать — смысл, если следом появятся новые? Марк засел в сердце и в голове так плотно и прочно, что никакими клещами не вытащишь. Не сказать, что Юля собиралась это делать — ни в коем случае. Шанс на их спасение, наверное, есть, только воспользоваться им пока не спешит ни он, ни она.       Наверное, положа руку на сердце, Юля может себе признаться, что ждёт в ответ короткое, но уверенное: «Тогда приеду я». Вот только ответа не поступает. Она печатает короткое: «Я тебя люблю». Сзади сигналят машины, и в следующее мгновение сообщение оказывается стёртым, пока Юля едет дальше, тихо скуля и завывая под звучащие из колонок песни.       Она бегает не от мужа, а от самой себя.        Впереди запись «Благовеста», и как справиться там со своими эмоциями, Паршута не имеет ни малейшего понятия.       У неё есть полтора часа, чтобы привести себя в порядок, а дальше только работа — единственное, что поможет ей сейчас.

***

      После посиделок с Серёжей голова Марка работает очень плохо, даже к вечеру ситуация не меняется. Им обоим повезло, что сегодня дела были не слишком важные и их можно было пренести, устроив себе внеплановый выходной. Минералка в считанные минуты оказывается выпита почти до конца, а он всё ещё переслушивает только начало пятого выпуска, абсолютно не в силах разгадать личности одних аватаров и будучи уверенным в других.       Он пытается накидывать идеи, но получается отвратительно, что становится самому смешно от нелепых версий. Он решает изменить стратегию, слушая все исполнения одного персонажа. Благо есть монтажёры, которые скидывают все записи участников по отдетности, в том числе ещё не вышедшие в эфир.       Работа движется тяжело: мужчина буквально ощущает, как крутятся слегка заржавевшие шестерёнки в голове. Так проходит час, затем второй. На перерыв уходит лишь пятнадцать минут. И очередной персонаж попадает под руку.       Пока Тишман ходит по квартире, устав портить бумагу и решив просто слушать, в наушниках Баба Яга поёт одну песню за другой. Каждое предположение отметается, определённо не совпадая с артистом внутри. Он перебирет старые версии и пытается подгонять новые. Всё безрезультатно. Женщина за аватаром кажется совершенно неуловимой.       Марк думает отложить проработку версий до завтра — время уже и так близилось к двенадцати ночи: он и без того проспал полдня после того, как Серёжа уехал только в восемь утра. На сегодня достаточно.       День пролетел. Свет выключен. Тени в темноте и стены некогда уютной квартиры веят холодом и равнодушием.       Завтра будет новый день. Завтра станет легче.