Что за чертовщина?

      — Ею пугают детей, путников, но эта лесная колдунья выпуск за выпуском доказывает нам, что это не больше, чем просто сказки, а за образом сварливой противной старухи прячется уязвимая женщина, которой тоже хочется внимания и любви. Встречайте! Баба Яга! – отрепетированные слова Макаров не столько читает с суфлера, сколько говорит от души: этот человек удивляет его каждый раз.       Перед глазами зрителей и жюри мелькает анимация, и через несколько секунд на сцене появляется аватар.       — Как же мы вас ждали, уважаемая Ядвига, — мелонхолично тянет Ида. — Вы каждый выпуск удивляете нас, и уже интересно, что Вы приготовили на этот раз.       — Тогда давайте не будем тянуть, — вскидывая руку, оглашает Слава. — Посмотрим на версии, которые вы называли на прошлой неделе.       Ведущий удаляется со сцены, ознаменовав этим начало пятиминутки перед выступлением. В зале поднимается гул голосов зрителей, обсуждающих версии, и в этом гомоне каждый пытается отстоять свою.       — Может, всё-таки Полина? — заискивающе тянет Галич, исподлобья глядя на Серёжу.       — Ну нет же! — недовольно фыркает Лазарев, бездумно выводя что-то карандашом в раскрытом блокноте.       — Да что тебе опять не так?!       — Какой же ты нудный!       Возмущённые голоса Тимура и Иды буквально сливаются в один в попытке в очередной раз поспорить с Серёжей по поводу имён, звучавших в прошлый раз, но Лазарев остаётся непреклонен. Для себя он уже точно сделал вывод, что Полины в проекте нет, как бы ему ни хотелось обратного. В конце концов, у неё конфликт с НТВ… и с ним. В первую очередь с ним. И непонятно, что из этого тяготит сильнее.       — А мне кажется, Полина там вполне может быть, — задумчиво тянет Марк так, чтобы его слышала только соседка.       — Думаешь? — с сомнением качает головой Аида, реагируя на версию Марка с чётко выстроенным рядом аргументов.       — Уверен, — кивает Тишман, вот только уверенности в собственных словах нет ни капли.       Он не уверен, даже если полагается на твёрдую логику своих рассуждений. Мозг убеждён, что версия не лишена смысла и вполне имеет право на существование, но интуиция, активно вознаграждая его оплеухами и подзатыльниками, вопит ему во всю глотку, что в чём-то он ошибается. В чём именно, Тишман и сам не может понять — остаётся лишь продолжать гнуть свою линию, ломая себя изнутри и опираясь на все те доводы, что он собрал.       — Баба Яга у нас сегодня смурная какая-то, — хмыкает Лазарев, и Марк, отвлекаясь от диалога, переводит взгляд на временно опустевшую сцену. — Может, грибы просроченные съела? Даты на банке не заметила или перепутала там, не знаю… Что? — он непонимающе смотрит на Тишмана, окинувшего его гневным взглядом. — Я пытаюсь разрядить обстановку, а то вы все такие понурые, что аж тошно сидеть с вами.       — Серёж, ты аккуратнее, чтоб тебе не сказали потом, что ты берега попутал, — смеётся Ида.       — Или чтоб баба Яга на тебя порчу не навела, — вторит ей Тимур.       Марка эта выхода Лазарева, к его же удивлению, сильно злит: в другой раз он бы отшутился, но сейчас отчего-то подобное поведение кажется ему неуместным. И ведь это очередная маска Лазарева, потому что настоящим он был лишь раз перед Марком. Серёжа отмахивается от слов Галич и соседствующего с ней мальчика-зайчика, продолжая пилить Марка вопросительным взглядом, грозящим вот-вот перерасти в раздражённый.       Взгляды между мужчинами создают напряжение, искрящее в воздухе ярким намёком на вероятную ссору или, не дай бог, драку. Но звучит голос режиссёра, предупреждая о возобновлении съёмки, и остальные члены жюри облегченно выдыхают: вмешиваться до того, как всё утихнет само собой, не пришлось.       Среди жюри утихают споры. Зал погружается в тишину. Свет гаснет. Каждый, затаив дыхание, предвкушает очередной взрывной номер с ярким танцем или незабываемой игрой голоса на всевозможных нотах. И лишь Марк едва заметно напрягается: вся неоднозначность атмосферы, образовавшейся непосредственно перед началом, не позволяет расслабиться и ожидать огненного номера, наполненного яркими красками. Вокруг всё буквально вопит, что тут будет что-то в разы мрачнее, что нависнет над ними, точно тёмная-претёмная туча, которая вот-вот разразится ливнем и продолжительной грозой. Будет монолог глубин внутреннего мира.       Он видит выражение графического лица, а сердце начинает щемить — отнюдь не радостно. Настолько живыми кажутся эмоции, что мужчина уже не уверен, кого конкретно видит перед собой — аватара или же живого человека, у которого видно душу, глубоко израненную тоской и чем-то ещё. Хочется в тот же миг бросить всё и убежать за кулисы, чтобы только успокоить, прижать, сказать, что всё будет хорошо. Не зная человека, находящегося сейчас в отдельной комнатке и облепленного датчиками, он искренне верит, что эта девушка становится ему родной, но непозволительно далёкой.       Совесть тут же орёт на ухо и даёт обухом по затылку: неправильно! неправильно! неправильно! Всё неправильно, глупо, по-идиотски. И главный идиот — он сам. Разве мог он предать Юлю? Юлю, которой обещал быть с ней и в горе, и в радости? Юлю, которую клялся никогда не бросать на произвол судьбы? Юлю, которую он так долго добивался поступками, разговорами, в которую влюбился как мальчишка несколько лет назад?       Ну почему же всё получается так, что с неизвестной артисткой, которая находится от него так далеко, разделяемая несколькими помещениями, экранами и графикой, он может чувствовать себя комфортнее, чем дома рядом с той, кого знает почти половину жизни, кого, как он думал, любил? Нет! Чушь! Он всё ещё любит, но все эти сложности в отношениях слишком сильно отдалили их друг от друга, и Тишман, смалодушничав, просто нашёл спасение в общении с этим аватаром, который, как ему казалось, безоговорочно понимал его даже без слов. Марк осознает простую истину, обухом бьющую под дых, что дыхание перехватывает отнюдь не в мыслях: дальше так продолжаться не может. Ему кажется, что он обманывает и себя, и Юлю, с каждом разом погружаясь с головой в этого персонажа и пытаясь убежать от реальности и проблем. Проблемы в конце концов решать нужно, а не бежать от них. Пора уже прекращать все эти детские побеги от реальности и что-то начать делать. Для начала — вывести Юлю на разговор, а дальше по ситуации.       Пара софитов дают тусклый свет на сцене, музыка начинает едва слышно литься из колонок, и Яга поднимает опущенную голову, слегка сжимая руки в кулаки — Тишману мерещится, что «кукла» вот-вот проронит слезу. А мерещится ли?       На экране позади появляется серая картинка, где волнующееся море омывает пустой безжизненный песок. Там нет никого — лишь одинокий силуэт птицы рассекает порывы ветра, стремясь победить и полететь против потока воздушных масс.       Как только человек начинает петь чуть охрипшим голосом, Марка разрывает изнутри, душевная боль пронзает каждую клеточку тела мелкими иголками, влага застилает взор и до конца выступления он уже не слышит никого и ничего не видит, пытаясь успокоить готовое выпрыгнуть из груди звенящее осколками сердце.       Что это, чёрт подери, такое?

***

      Девушка с трудом берёт себя в руки. Никакие личные проблемы не должны влиять на её работу. Она стоит в четырёх стенах одна, ничего не говоря и почти не двигаясь, пока Ида и Слава разговаривают, а сама она смотрит через экран на человека у левого края, и ей становится легче. Почему-то именно он всегда успокаивает буйство её эмоций из жизни, заставляя забыться.       Но не сегодня.       Сегодня она смотрит на него и, не в состоянии рассмотреть лицо и глаза ближе, чувствует, что его что-то тревожит. И она невольно перенимает это состояние, которое смешивается с её личной жизнью, где черт ногу сломит. Певица наблюдает за тем, что происходит в жюри, слышит кое-какие громкие фразы, доносящиеся до её ушей даже здесь.       На душе становится тяжко, и она готова закричать, что не будет выступать сейчас, не может. С головой накрывают все те воспоминания последней ссоры с ее молодым человеком, она вот-вот сорвется, но опять смотрит на Марка и всё же становится чуточку легче.       Глубокий вдох, тяжелая конструкция тянет ее голову вниз, ноги сами шагают на контрольную точку, звучит голос, оповещающий о начале выступления. Она перенаправляет все свои чувства в каждую ещё не спетую букву и ноту. Музыка связывает её руки, и девушка непроизвольно чуть сильнее, чем стоило бы, чтобы не повредить датчики, сжимает ладони в кулак, впиваясь отросшими ногтями в нежную кожу, оставляя на ней следы-полулуния даже через ткань. Ком в горле исчезает, как только она открывает рот в такт записанному вокалу. И, поднимая взгляд, вспоминает, как тяжело ей далась та запись: несмотря на то, что она была сделана с первого раза, эмоции разрывали изнутри настолько, что на восстановление спокойствия и какого-никакого душевного равновесия потребовалась пара дней.

Там нет меня

Где на песке не пролегли твои следы

Где птица белая в тоске

Где птица белая в тоске кружит у пенистой воды

      Перед глазами мелькают события, заставившие её раненым зверем метаться по пустой квартире и кричать в пустоту от беспомощности и безысходности. Слишком болезненно отозвались в ней слова, брошенные напоследок тем, кого она любила до безумия и любит до сих пор. Они прошлись по ней, точно когтистые лапы, исцарапавшие душу до крови, которая ещё долго лилась фонтанами и лишь сейчас постепенно прекращала свой ток.       Девушка всё ещё помнит то ощущение, когда её изнутри рвали на куски четыре монстра: одиночество, обида, недосказанность и тоска. Боль растекается по венам тягучей мерзостью, вновь возвращая в те моменты. Она не понимает и не задумывается, насколько ярко и открыто она сейчас демонстрирует свои настоящие чувства — те, которые она больше не желала переживать никогда в жизни. Ей хочется избавиться от этих ощущений, но они, точно не желая покидать уютный уголок в её душе, продолжают диктовать свои правила.       Она помнит, как совершенно безответственно сорвала голос перед скорой репетицией, но тогда ей было все равно: орать хотелось просто невыносимо, но в целом это пошло на пользу записи, которая приобрела новые оттенки благодаря лёгкой хрипотце в её голосе.       Она тогда проплакала половину ночи, а во вторую сидела на полу, обхватив руками колени и положив на них голову, думая о человеке, который всегда находил нужные слова, который занимал большую часть её мыслей в последнее время, человеке, который сейчас смотрел на нее. Не на бездушную оболочку графики, красивую картинку, созданную технологиями, а на неё, слишком тонко чувствуя каждую её клеточку.

Я только там

Где звук дрожит у губ желанной пристани

И где глаза твои стрижи

И где глаза твои стрижи скользят по небу пристально

      Девушка уже сама не понимает, как умудряется попадать в такт словам, медленно шагая в сторону правой стороны стола жюри, пока мысли о прошлом приковывают цепями её сознание. Тело делает всё само, на автопилоте выполняя отточенные на репетиции движения, — она лишь отдаётся порыву и желанию выбить из себя всё, что обожгло её тогда.       В памяти яркими вспышками играют картинки нежных утренних поцелуев — всё то время, пока они были вместе, эти простые проявления чувств её молодого человека казались обыденностью, а теперь их стало остро не хватать, точно воздух был отравлен без них.       Она находила спасение в глазах цвета океана, представляя их в ту непроглядную ночь перед собой, мечтая увидеть однажды задумчивый потемневший взгляд: пока он будет устремлён в небо, в его глубинах будут читаться строчки новой песни, а едва упадёт на неё — просветлеет и станет ласковым и уверенным.       В груди воет заточённый за рёбрами израненный волк — сердце. Её разрывает на две части от реальности и грёз. Когти чудовищ на живую всё сильнее врезаются в душу, оставляя свежие шрамы, оставляя за собой тяжёлое прерывающееся дыхание. Проигрыш перед новым витком песни даёт ей передышку: остановившись, она часто глотает кислород, прикрыв глаза.       Несейчас! Несейчас! Несейчас!       Нельзя позволить прошлому и не сбывшимся мечтам поглотить её. Как же трудно быть человеком… Как тяжело чувствовать, думать и сходить с ума от несбывшихся желаний, разрушенных надежд… Как невыносимо любить, когда любовь оставляет шрамы, прикрытые наскоро приделанными заплатками… Не кровит — уже хорошо.

Там нет меня

Где дым волос не затуманит белый день

Где сосны от янтарных слез

Где сосны от янтарных слез утрет заботливый олень

      Где-то на краю сознания мелькают мысли о номере и том, что происходит позади неё, но всё тут же пропадает, исчезает во влажной пелене. Ей так хочется жить полной жизнью без боли и слез. Ей хочется быть просто счастливой. Неужели она просит слишком много?       Девушка медленно шагает обратно к центру сцены, ощущая, как начинают дрожать ноги. Она ведь была счастлива, но по собственной воле оттолкнула мужчину, которого любит. Только сейчас понимает, что тоже могла ненароком обидеть его, но тогда в порыве эмоций и разбушевавшихся чувств, которые так долго копились внутри, она явно вела себя как законченная эгоистка. Сколько ещё раз она будет наступать на те же грабли? Сколько будет ошибаться в людях, пока кто-то сверху не нажмёт на «стоп» и не скажет: «Хватит, моя хорошая, ты уже достаточно натерпелась. Не плачь»?       Страх становится перед ней тенью, преграждая вид на мужчину, что стал её поддержкой во время этого проекта, даже если сам не догадывается о своей роли в её судьбе. Она не совсем понимает, что чувствует по отношению к нему, но собирается разобраться в этом чуть позже. Когда буря внутри немного уляжется и будет видно хоть немного солнечного света. В конце концов, она совершенно точно не разлюбила своего молодого человека. Слишком сильными были те чувства, чтобы так легко разлететься на кусочки.

Я только там

Где ты порой на дверь глядишь с надеждою

И как ребенок с детворой

И как ребенок с детворой ты лепишь бабу снежную

      Она находится среди четырёх стен, где за исключением подруги за кадром и технической команды, нет ни одного слушателя, но начинает петь в полный голос, проживая каждое слово. Так проще, так легче. Физически выдирает из себя всё, что тяготит её.       Мысли заводят хоровод далёких дней зимы, норовившей вьюгой пробраться под кожу ледяными крупинками застопорить жизнь. Дней, где, возвращаясь со студии звукозаписи, тёплые объятия родного человека были единственным, что спасало от холода и угрюмости улиц Москвы. Тогда она могла быть собой, выпуская внутреннего ребёнка наружу и дурачась со своей второй половинкой, могла быть собой, говоря о проблемах и обсуждая маленькие победы, могла быть собой, просто молча наблюдая за небрежностью движений любимого человека, пока он наливал чай им обоим.       Она всё ещё не может понять, в какой момент всё пошло наперекосяк. В какой момент они свернули не туда? В какой момент холод между ними стал не еле осязаемым воздухом, а непроходимой ледяной стеной, разделившей их? И почему теперь ей легче и проще искать спасение в глазах мужчины, сидящего за столом жюри?

Там нет меня

Где пароход в ночи надрывно прогудел

Где понимает небосвод

Где понимает небосвод, что без тебя осиротел

      Шаг. Ещё шаг. В глаза бросается не уходящее из мыслей лицо с прочерченными дорожками солёной влаги на щеках — сердце моментально пропускает удар, а девушка ощущает на губах капли с привкусом горькой правды жизни и жестокой реальности. Голос обретает новую силу, слова уносятся в глушащие стены и, ударяясь об них, затухают, точно спичка под дождём, но эмоции точь-в-точь совпадают с теми, что были во время записи песни, и вот они уж точно покидают пределы этой комнатки.       Одна. Опять одна. Так почему внутри она не ощущает той пустоты, что была много раз до? Какова причина? Кто эта причина? Она чувствует себя целой. Душу разрывает поток всего, что просилось наружу долгое время, что просилось выйти ещё в звенящую ночную тишину безжизненных стен квартиры на одной из многочисленных улиц столицы. Певица отдаёт эти чувства. Отдаёт всё без остатка. Она не половинка чего-то или кого-то, она — целая. Целая, но всё ещё потерянная, запутавшаяся в лабиринте любви и драм девочка, которую за плечи по-матерински к себе прижимает холодными ладонями одиночество. Зачем все эти ссоры из-за пустяков? Зачем делать больно тому, кого любишь?       Зачем, зачем, зачем — так много «зачем» и ни одного ответа.       Она смотрит в лицо, прикрытое полумраком помещения. Оно точно специально появляется прямо перед ней на каждой вспышке яркого света, озаряющего каждую деталь выточенного профиля, — мужчина точно проникся ею и понял, без слов, просто слушая, услышал её крики через разделяющие их стены. Единственный, кто понял. И она тоже ощущает в нём боль, совсем свежую, метания и терзания его собственной души, противоречия разума и сердца. Как только осознание бьёт со всей дури в солнечное сплетение, лёгкие лишаются воздуха, голос поднимается и почти срывается, но девушка продолжает тянуть высокие ноты, несмотря на льющуюся из колонок запись. Он тоже одинок. Они похожи. Новый вдох и новый куплет. Завершение истории.

Я только там

Где нет меня — вокруг тебя невидимый

Ты знаешь, без тебя ни дня

Ты знаешь, без тебя ни дня прожить нельзя мне видимо

      Звонким грудным голосом она продолжает хлестать эмоциями по каждому, кто находится на этой площадке и кто её слышит за пределами этого павильона. Ей кажется, что звуконепроницаемые стены уже не способны заглушить рвущегося наружу освобождения. Всё, что было внутри неё, окружает каждого, кто слышал и слушал не образ аватара и пение очередного артиста, а её саму и её внутренний голос, голос её души. Всё, что тяжким грузом лежало на хрупких плечах, теперь взорвалось миллиардами мягких снежинок, оседая на ресницы каждого и тая от настоящего тепла. Тяжело жить без любви, но ещё тяжелее, когда эта самая любовь есть, но она высекает на тебе новые нерубцующиеся кровавые полосы, когда ты остаёшься наедине с глухой темнотой без света родных глаз, что были твоим приютом спокойствия и надежности, без ласковых слов, находящихся на каждый случай, без ощущения выученного наизусть рельефа рук, обнимающих во сне. Её трясёт крупной дрожью, коленки подкашиваются, руки не слушаются, и теперь воздуха не хватает совсем — девушка задыхается и голос всё же срывается с высокой ноты, отчего последнее слово звучит хриплым шепотом. Прошлое должно остаться в прошлом.       Пока будущее ждёт за поворотом, протягивая руку и приглашая в новый неизведанный мир.       Музыка затихает. Тело не слушается. Веки не выпускают слез, рвущихся наружу. В ушах шумит кровь. Зал в полном молчании проводит минуту, пока зрители не начинают один за другим вставать со своих мест и громко аплодировать, выкрикивая всевозможные хвалебные слова и звуки поддержки.       Артистка открывает глаза и глубоко втягивает воздух, только сейчас понимая, что не дышала, делает несколько неспешных движений на исходную позицию и приводит дыхание в норму, стараясь унять трясущиеся руки и чувствуя, как сильно сердце сотрясает грудную клетку, так и норовя выпорхнуть за её пределы. Краем глаза она наконец замечает обеспокоенных помощников, которые суетятся перед ней за пределами её маленькой площадки внутри комнатки, переживая за состояние участницы. Сказать, что с ней всё в порядке, она не может — вынужденная мера, — поэтому просто едва заметно кивает в знак того, что может продолжать и достоять на своих двоих эти несколько минут, слушая комментарии жюри. Взгляд вновь падает на монитор с картинкой из зала.       — Искреннее, душещипальное исполнение бабы Яги! — произносит Макаров, не сразу отыскав в памяти одну из заученных подводок, дополняющихся прямо во время съёмки. — Браво!       Зал заходится овациями и скандированием ободряющих слов, пока баба Яга на сцене скромно кивает в знак благодарности несколько раз подряд, бегая глазами по залу и останавливая взгляд на ведущем, точно умоляя его побыстрее закончить это душевное обнажение и отпустить её домой.       — Сергей, что скажешь? — с энтузиазмом смотрит в сторону жюри ведущий, а Марк не понимает, как можно быть таким спокойным после настолько раздирающего сердце выступления, которое буквально вывернуло наизнанку душу каждого сидящего в зале.       — Ох! — Лазарев тяжело вздыхает и прочищает горло, прежде чем начать выстраивать свои мысли в логическую цепочку. — Мне кажется, мы тут все дар речи потеряли, как только вы начали петь.       — Вы можете сесть, господа, — участливо напоминает Макаров.       — Не только дар речи, ещё и свои челюсти на полу пооставляли, — вставляет свои пять копеек Тимур, и Тишман с ним согласен: он, кажется, всё ещё не может подобрать свою — она так и валяется где-то в сторонке. А ещё Марк только сейчас начинает приходить в себя и понимать, что все члены жюри и зрители, за исключением нескольких человек, действительно всё ещё стоят.       — И это тоже, — подтверждает председатель, на удивление, одним из последних садясь на место, — то, как вы исполнили эту композицию на разрыв, как пронзили нас своим голосом, просто взяли за грудки и не отпускали до самого конца выступления. Мне кажется, вы не только сами прожили каждую ноту, но и провели через этот путь каждого, кто находится здесь, и каждого, кто смотрит на вас через экран. Я… я… просто даже не знаю, как связать ту кашу, что сейчас в моей голове, в что-то хоть немного логичное. Просто спасибо вам за такое прочтение!       — Благодарю, — отвечает аватар дрожащим голосом, слышимым даже через искаженный звук.       — Ида Галич, — Макаров спрашивает их в порядке, известном, пожалуй, только ему одному, и Тишман молится, чтобы его спросили последним.       — Что вы с нами творите, дорогая Яга! Уф-ф! — вздыхает Ида, ладонями махая перед собой, чтобы высушить непрошенные слезы до того, как они скатятся по щекам или испортят макияж. — Это было настолько искренне, как сказал Слава, настолько глубоко. Я полностью поддерживаю Серёжу в его словах. В голове такая сумятица, что, чтобы разобрать всё по полочкам, понадобится время. Но вы так проникновенно и мастерски обошли стены каждого здесь сидящего. В самое сердце. И, как пел классик, на поражение. Мы с Тимуром как-то даже шутить сразу перестали, только переглядывались иногда. Клянусь, я видела на его щеках слёзы!       — Это так, — перебивает Батрудинов, — мне, здоровому, взрослому мужику, тяжело было сдерживать слезы, я просто почувствовал себя мальчишкой, у которого отобрали что-то безумно важное и дорогое.       — Да-а! — Галич вновь говорит от себя. — Чувствую себя сентиментальным ребёнком, который в свои юные годы уже переживает тяготы совершенно не детской судьбы. Вы так ловко переключились с прошлых программ и шуток. Я думаю, мы впервые увидели и услышали настоящую Вас. Не знаю, что произошло в вашей жизни, что вы так лично прожили и передали эту историю, но я желаю вам, чтобы вы могли жить и двигаться вперёд, несмотря ни на какие трудности.       — Спасибо вам большое, Идочка, — тихо отзывается аватар, явно пытаясь заглушить сорванный голос и спрятать бушующие эмоции за натянутой улыбкой.       — И, говоря о версии, я рискну предположить, что за аватаром нашей чудесной бабулечки скрывается прекрасная Полина Гагарина, – мягким тоном продолжает Галич.       — Да нет там Полины! — едва ли не взвывает Лазарев. О подруге в последнее время напоминали все и всё, и это было невыносимо. Слишком больно и тяжело. Ночной разговор с Марком пошёл ему на пользу, но всё же чувства выстрелом разума не убьёшь.       — Отвергаешь — предлагай! — недовольно фыркает Ида.       — Не дерёмся, дорогие, нам с вами ещё финал снимать, — мягко напоминает Слава. — Марк, — Макаров обращается к нему, но мужчина не может воедино собрать осколки своих мыслей и чувств и оформить их в стоящий комментарий — тот, которого достойна артистка, скрывающаяся за мультяшным образом. — Мы все видели твои эмоции и слёзы.       — Да, — тихо начинает певец. — Я просто сидел разинув рот. Я не дышал моментами. И скажу честно, это было впервые, когда мне было тяжело слушать чье-то исполнение, что хотелось заткнуть уши и сбежать отсюда, чтобы не чувствовать этой боли. Я ощутил то, чего давно не испытывал. Очень немногие вводили меня в такое состояние, но тут я прочувствовал всё от и до. Мои версии в очередной раз разлетелись в пух и прах, оставляя только пепел и пустоту в голове. Я не знаю, кто вы, но очень надеюсь увидеть Вас после шоу.       — В следующем выпуске все будут раскрыты, Марк, не переживай, — Слава предпринимает попытку хоть немного разрядить обстановку, разбавив ощутимую остроту момента. Он старается пусть чуть-чуть, но рассеять повисшее в воздухе напряжение, осознав, что артистка не то чтобы не собирается, а скорее даже не может ничего сказать, лишь кивая в духе лучших китайских болванчиков. — Аида, пожалуйста, ждём вашего вердикта, — ведущий решает пропустить Батрудинова, посчитав, что было достаточно того, что он уже сказал. Всё-таки отпустить со сцены разбитую вдребезги артистку хотелось больше, чем слушать длинные комментарии жюри по несколько раз.       — Я абсолютно полностью поддерживаю своих коллег. Если можно, сейчас я позаимствую «хлеб» Марка Тишмана, — начинает оперная дива, положив ладонь на плечо соседа по правую руку и смахнув слезинку с темных ресниц, — и скажу, что многие знают эту песню в исполнении Севары, но первым её исполнил в далеких восьмидесятых годах столь же талантливый, сколько и известный композитор и певец Игорь Николаев, он же и написал музыку на стихи основателя и продюссера группы «Моральный кодекс» Павла Жагуна-Линника. После почему-то эту великолепную песню забыли, хотя в свое время некоторые пытались исполнять её, но вторую жизнь ей сначала дал Владимир Пресняков в две тысячи… втором, кажется, году, если мне не изменяет память, а спустя десять лет на одном известном шоу её исполнила Севара Назархан. Я очень хорошо помню одно интервью Павла Николаевича, слова которого навсегда отпечатались у меня где-то на подкорке. На вопрос журналиста, не обидно ли ему, что его поэзия интересна совсем немногим профессионалам, он ответил, что важно не количество, а качество этих людей, — девушка на секунду пересекается понимающими взглядами с Тишманом, вновь обращая внимание на сцену. — И для меня на самом деле очень многое значит то, что Вы выбрали именно эту композицию и так достойно исполнили её. Кто бы ни находился за этим аватаром, человек не просто понял и пропел каждую ноту и букву, а в буквальном смысле, как уже сказали до меня, прожил эту историю. У меня нет ни единой крепкой версии, но я определённо могу сказать, что за образом старухи скрывается молодая, но уже познавшая жизнь девушка. С вокальной точки зрения всё было исполнено на грани, но так филигранно. Упомянутые сегодня беллсы звучали тут сильнее, чем у предыдущих участников. Я всё ещё поражаюсь тому, как человек может передавать такой спектр эмоций через свое изображение на персонаже. Вся вот эта мишура, что скрывает настоящего артиста, сейчас просто растворилась. Мы все были настолько поглощены выступлением, что видели перед собой не очередного сказочного аватара, а хрустальную душу. Просто спасибо вам!       — Спасибо, — всё так же тихо, почти неразборчиво эхом доносится до ушей искаженный голос.       — Давайте уже отпустим нашу бабушку. Уважаемая наша колдунья, мы ждём тебя чуть позже на голосовании, а пока отправляйся за кулисы отдыхать и пить горячие отвары. Баба Яга! — восклицает Слава вслед уходящей анимации.       — Технический перерыв пятнадцать минут! — объявляют по громкой связи, и зрители постепенно разбегаются по павильону, чтобы размять затёкшие ноги и обсудить прошедший номер.       — Ты как? — тихо уточняет Аида у Тишмана, когда коллеги по столу расходятся в разных направлениях.       Марк поднимает на неё совершенно ошеломленный и опустошенный взгляд. Он не понимает, что с ним произошло. Он не понимает, что произошло с ней, с той, которую он не видит, но ощущает каждой частичкой своего тела, точно родственную душу. Он буквально осязает кончиками пальцев, от которых по рукам всё ещё поднимаются табуны мурашек.       — Ощущаю себя так, словно меня вывернули наизнанку и поколотили от души, — с обречённой улыбкой отвечает он. — Она за живое задела, хотя я думал, что то, что уже и так мертво внутри, не убить, — на губах расползается горькая усмешка, ядом всосавшаяся в его кровь. Это Юлина фраза. Фраза той, которой сейчас нет рядом с ним.       — Ты не мёртв внутри. Тебе больно, потому что ты живой, – мягко поправляет коллега, – не пытайся быть кем-то другим.       — Пусть я и не самый счастливый? — уголок губ чуть дёргается вверх, когда Марк цитирует собственную песню. Это было бы очень забавно, если б не было так грустно.       — Это уже в твоих руках, — жмёт плечами Аида, прожигая невидящим взглядом сцену, где ещё недавно стоял аватар, взявший каждого в зале за душу. — Ты можешь либо всё исправить, либо окончательно всё похоронить. Выбор за тобой.       И Марк свой выбор уже точно сделал.