Шанс Предотвратить Потери Главного Злодея.

“Учитель, эта ученица...” “Тихо”. Заикающееся извинение Нин Инъин замерло прежде, чем успело слететь с ее губ, когда Шэнь Цинцю взял складной веер и раскрыл его перед лицом. Последовавшая тишина заполнила каждый уголок бамбукового домика, тяжелая и напряженная, как надвигающийся шторм. Шэнь Цинцю уставился на девочку, которую он растил с детства, не в силах полностью осознать то, что только что произошло. Милая, нежная Нин Инъин накричала на него. Это было то, чего она никогда не делала ни разу в его прошлой жизни, даже в самом конце. Если не считать того периода оплакивания “смерти” Ло Бинхэ после Конференции Альянса Бессмертных, она была самой собой до того момента, пока этот зверь не вернулся, вонзил в нее зубы и утащил прочь. Однако она никогда так не выходила из себя. Даже на суде она просто отказывалась смотреть ему в глаза. Шэнь Цинцю был первым, кто признал бы, что после возвращения к жизни он и близко не вёл себя так лояльно к ней, как раньше. Осознав это, он твердо решил, что не совершит ошибки, сблизившись с ней снова. Он не простил ее за то, что она приняла сторону Ло Бинхэ — за то, что позволила замучить Шэнь Цинцю до смерти под дворцом, в котором она сама жила. Он не мог поверить, что она не знала, что этот демон не злорадствовал по этому поводу— Ах, но это был бы не первый раз, когда ее держали в неведении. Он стиснул зубы. Возможно, она не знала, какова была его истинная судьба. Возможно, она думала, что он просто был заключен в тюрьму. Нин Инъин будет стоять в стороне, безразличная, до определенного момента. Если бы Ло Бинхэ не рассказал ей о самих пытках, то она могла бы быть такой же невнимательной, какой была, когда их позиции ещё не поменялись местами, и это был Ло Бинхэ, страдающий от руки Шэнь Цинцю. Вспоминая, насколько похож на него был тот монстр… Это заставило его кровь стынуть в жилах. Он крепко зажмурился на секунду, прежде чем снова открыть глаза. Размышления об этом не принесли бы никакой пользы. Дело в том, что здесь произошло нечто совсем другое. Нин Инъин накричала на него и даже выдвинула обвинения. Он всегда позволял себе некоторую фамильярность с ней, но это откровенное неуважение нельзя было терпеть. Шэнь Цинцю должен был быть в ярости. Он не знал, почему этого не произошло. Он не знал, почему он мог чувствовать только пустоту, когда смотрел на девушку перед ним, которая в данный момент смотрела в землю, как будто хотела, чтобы она поглотила ее. Девушка, которая набросилась на него, ее глаза сверкали смесью страха, отвращения и отчаяния. Под этой вспышкой скрывался колодец замешательства, неспособность признать то, что она знала, с тем, чего боялась, и мимолетная надежда, что она ошибается. Она посмотрела на кого-то, кого, как ей казалось, знала, только для того, чтобы встретить холодные глаза незнакомца, и хотя она не сказала этого вслух, невысказанный вопрос пронесся между ними— “Почему?”. Она не сможет получить ответ на этот вопрос. Шэнь Цинцю потребовалось довольно много времени, чтобы к нему вернулась способность говорить, и к тому моменту, как он это сделал, любая мысль о том, чтобы расспросить Нин Инъин о кулоне, исчезла из его головы. Он резко поднялся на ноги и засунул руки в глубокие рукава. Его глаза были тусклыми, а выражение лица отсутствующим, и он, наконец, заговорил голосом, который был слишком ровным, слишком спокойным. “Этот мастер был слишком снисходителен к своей ученице, поскольку она считает, что так говорить подобает. Вставай — я сейчас же отведу тебя обратно в комнату. Не говори больше ни слова”. Казалось, что Нин Инъин израсходовала все свое мужество в этой единственной волне гнева, потому что она собрала свои вещи и послушно встала, все еще не осмеливаясь поднять глаза от пола. Шэнь Цинцю повернулся к двери и вышел из своего дома вместе со своей младшей ученицей, следовавшей за ним по пятам. Они спустились с холма к резиденциям учеников и остановились у маленького домика, который принадлежал Нин Инъин. “Иди внутрь”, - холодно сказал Шэнь Цинцю, указывая веером на дверь. Сама Нин Инъин к этому моменту выглядела такой же оцепеневшей, как и он тогда, и просто опустила голову, когда набирала код замка своей двери. Последовало короткое мерцание, когда он открылся, и она шагнула через порог, остановившись на мгновение, чтобы оглянуться на своего учителя. На этот раз настала очередь Шэнь Цинцю не встречаться с ней взглядом. Он поднял веер, чтобы прикрыть нижнюю половину лица, и посмотрел прямо мимо нее, как будто изучая дверной косяк. Его разум все еще казался пустым и затуманенным, и ему было трудно смотреть прямо на нее. Хотя это чувство и близко не было таким сильным, как с Ло Бинхэ, теперь он испытывал похожее чувство избегания, когда думал о Нин Инъин. Что ж, было вполне уместно, что он испытывает такие чувства к этим двум обреченным голубкам. Отвращение всколыхнулось глубоко внутри Шэнь Цинцю, и это было первое, что он почувствовал, когда шок наконец прошел. По-видимому, ему не удалось скрыть это отвращение в своих глазах. Когда он, наконец, снова посмотрел на Нин Инъин, она, казалось, отпрянула. Шэнь Цинцю почувствовал, как у него что-то сжалось в груди. “Иди внутрь, закрой дверь. Ты не выйдешь, пока не будет дано разрешение”, - сказал он. В этот момент все было сказано и сделано. Больше не было причин скрывать отвращение в голосе, и горечь, которая так долго гноилась внутри него, проскользнула наружу. Сначала это был лёгкий намек, но к концу он выплевывал слоги с рычанием отвращения, едва скрытого за веером. Даже если это было не так сильно, как его ненависть к другим, это все равно было ясно как божий день, и он не мог скрыть это — или, возможно, дело было в том, что он не очень хотел пытаться. Это было немалое раздражение. Между ними что-то сломалось, и он мог только надеяться, что Нин Иньин никогда полностью не поймет почему. Под этой горечью он почувствовал глубокую боль. В этом мире было очень, очень мало вещей, о которых Шэнь Цинцю мог искренне отозваться, что он не ненавидел их. Долгое время Нин Инъин была одной из них. Теперь он больше не смог бы этого сказать. Была только еще одна вещь, которую он мог ей сказать. “Больше не спрашивай о Ло Бинхэ. Ни в коем случае не беспокойся о нем. Я не буду предупреждать тебя об этом дважды”. Боль внутри него поднялась и заглушила гнев и отвращение, которые он испытывал, и когда он отдал эту команду, его голос снова стал тусклым и безжизненным. Нин Инъин ничего не сказала в ответ, и выражение ее лица не изменилось. Вместо этого она просто подняла руки перед собой и поклонилась ему. После этого формального жеста она потянулась к своей двери, а затем закрылась в своем доме. Шэнь Цинцю продолжал стоять там, глядя на закрытую дверь. Все его эмоции были в беспорядке. Ничего подобного между ними не происходило в его прошлой жизни. С одной стороны, казалось, что это вбило клин между ними, который будет нелегко убрать. С другой стороны, он не был уверен, что его это волнует. Его лицо по-прежнему ничего не выражало, глаза по-прежнему были тусклыми, он подошел к двери Нин Инъин и, взмахнув веером, нанес три штриха на дверную печать. Она бы не послушалась — она все равно пошла бы искать Ло Бинхэ, что бы ни говорил Шэнь Цинцю. Так было и в прошлом. Если она даже была готова отчитать своего собственного учителя за обращение к этому маленькому чудовищу, то она была более чем способна улизнуть из своего дома, чтобы встретиться с ним. Теперь, однако, печать, которая столько лет не пускала нежелательных посетителей в ее жилище, вместо этого будет держать ее внутри. Шэнь Цинцю сделал так, что защита ее дома была намного сильнее, чем у других. Даже если бы кто-то узнал иероглифы, чтобы открыть дверь, барьер с внутренней стороны не позволил бы им войти, если бы Нин Инъин сама не разрешила им, либо сняв его, либо взяв их за руку и приведя внутрь. Однако теперь, когда он сменил печать, она не сможет открыть дверь сама. Она не смогла бы улизнуть, чтобы найти Ло Бинхэ. Нин Инъин не поблагодарила бы его за это. Возможно, она даже презирала бы его. Но он будет держать ее подальше от себя так долго, как только сможет. Шэнь Цинцю засунул руки в рукава и пошел обратно к своему дому. Он вздернул подбородок, его тело естественным образом приняло ту высокомерную позу, которую он так часто практиковал в своей прошлой жизни. Иногда ему было трудно вернуть её себе. Но в других случаях, как этот, все было просто. Все, что ему нужно было сделать, это отключить бурлящие чувства в своем сознании и сосредоточиться исключительно на своей ненависти к этому воплощению дьявола, вместо страха. Когда он вошел внутрь и плотно закрыл за собой дверь, все наконец стихло. После этого Шэнь Цинцю долгое время сидел в медитации, в тщетных попытках прояснить голову. Он не мог сказать, был ли он печален или зол, напуган или самодовольен. Невозможно было сказать, где начиналось одно чувство и заканчивалось другое. Он пытался сдерживать свою духовную ци настолько, насколько мог. Такое психическое состояние могло легко привести к еще одному отклонению ци — по крайней мере, так ему говорили раньше, когда он сам был простым учеником. Если бы это произошло, он ожидал, что, скорее всего, был бы прикован к пику Цянь Цао до дальнейшего уведомления, и это было последнее, чего он хотел прямо сейчас. Вдох, выдох. Всё спокойно и ясно. После некоторых значительных усилий ему, наконец, удалось подавить борющиеся эмоции внутри и снять некоторое напряжение, которое он держал в теле. Только теперь он, наконец, смог ясно мыслить. Он все еще не получил ответов, которые хотел от Нин Инъин. В конце концов, может быть, ему следовало просто прогнать ее от своей двери, в конце концов. Так могло бы закончиться лучше. Но зачем беспокоиться о том, что могло бы случиться? В конце концов, реальность есть реальность, и домыслы бесполезны — она настояла на своем, и он отреагировал так, как отреагировал. Это было все, что действительно имело значение. Сейчас она была прикована к своему дому и такой останется. Шэнь Цинцю был слишком снисходителен к ней в прошлом. Если ей все равно суждено всегда быть рядом с Ло Бинхэ, то какой смысл потакать ей? Его пальцы сжались в кулаки. У него больше не было причин лелеять ее — он позволит ей увидеть, как обстоят дела на самом деле. Просто жаль, что она не смогла сдержать свои эмоции до тех пор, пока не рассказала ему то, что он хотел знать. Тем не менее, она сказала достаточно. Очевидно, на сцене был ещё актер, тот, кто был бы намного, намного более сговорчивым, чем любая из этих двух мандаринок. Как только ему удалось успокоиться настолько, насколько это было возможно, он позвал Мин Фаня. Главный ученик выразил свое почтение, когда вошел в главную комнату бамбукового дома, и Шэнь Цинцю махнул рукой, показывая, что он может выпрямиться. Какое-то мгновение он пристально смотрел на молодого человека. В своей прошлой жизни он, конечно, знал, что Мин Фань и другие плохо обращались с Ло Бинхэ по собственной воле, в дополнение к тому, что они назначали наказания по приказу Шэнь Цинцю. Однако то, что говорила Нин Инъин, было гораздо более распространенным явлением, чем он думал ранее. Он предположил, что никогда не уделял слишком много внимания физическому состоянию Ло Бинхэ, если только не смотрел на последствия одного из своих собственных наказаний. В противном случае Шэнь Цинцю предпочитал смотреть на этого зверя как можно меньше. Мин Фань никак не прокомментировал свои действия накануне, и Шэнь Цинцю не мог не чувствовать себя немного разочарованным. Всякий раз, когда Мин Фань предпринимал подобные действия — когда он взваливал бесконечную работу по дому на Ло Бинхэ, или выгонял его из общежития, или давал ему неправильные методы совершенствования, — он всегда приходил, чтобы похвастаться этим. Шэнь Цинцю вообще не возражал против такого рода вещей. Но теперь он вспомнил, как выглядел Ло Бинхэ той ночью, со свежими синяками и кровью на лице, в порванной и грязной одежде. Он задавался вопросом, сколько раз он тогда предполагал, что у Ло Бинхэ была стычка с Пиком Бай Чжань, когда на самом деле это было делом рук его собственных учеников! На самом деле дело было не в том, что он возражал против того, что случилось с Ло Бинхэ, а в том, что его собственный ученик на пике Цин Цзин вел себя как хулиган. Более того, Мин Фань никогда не рассказывал ему ни об одном из тех случаев, так что было ясно, что он знал, что Шэнь Цинцю не сочтет подобные действия удовлетворительными. Неприятное выражение исказило черты лица Шэнь Цинцю, и он поднял свой веер, чтобы скрыть это. Действительно ли все его ученики были такими, до самого последнего из них? Делали за его спиной то, чего он бы не одобрил? Как он мог быть таким слепым в своей прошлой жизни? Тем не менее, прежде чем позволить себе слишком разозлиться из-за этого, он решил получить ответы, которые хотел. Он не совершит ту же ошибку, что и с Нин Инъин. “Мин Фань, ученица Нин рассказала мне, что ты вчера вечером что-то украл у маленького зверька. Что это было?” Мин Фань бросил на него удивленный взгляд. С каких это пор Шэнь Цинцю упоминал о Инъин с такой официальностью? Кроме того… почему его допрашивали о том, что он сделал с Ло Бинхэ? Обычно такие вещи не были бы проблемой, так почему же Шэнь Цинцю казался разочарованным? Тем не менее, не было похоже на то, что он мог избежать вопроса. “Ничего особенного, учитель, ” сказал он, “Просто какой-то поддельный нефритовый кулон. Этот сопляк действительно вел себя так, будто это что—то сверхценное - он был так зол, когда я сказал ему, что это подделка. Его даже не стоило хранить, так что я просто выбросил это”. Что ж, это было достаточно просто! Казалось, что найденный им кулон действительно принадлежал тому человеку, и после того, как Мин Фань выбросил его, он оказался там, где мог найти Шэнь Цинцю. Он пожалел, что не знал заранее об участии Мин Фаня. Просто спросив его, Шэнь Цинцю избавился бы от головной боли, которую он сейчас испытывал. Теперь, когда он знал, что ему нужно для его собственных целей, он вернулся к насущному вопросу. Может быть, если бы Мин Фань не вел себя как скотина из Бай Чжаня, он не умер бы так ужасно, как умер. Если бы Шэнь Цинцю смог немного привести его в форму, возможно, у Ло Бинхэ, по крайней мере, было бы немного меньше негодования, и он быстро убил бы его. Это также был и вопрос имиджа — даже если его Пик Цин Цзин, возможно, был обречен на разрушение, до этого времени его ученики должны вести себя соответствующим образом. “Понятно”, - сказал он. Затем продолжил: “Возможно, этот мастер ошибся — но думал, что велел тебе избегать его. И все же, каким-то образом, твои собственные руки умудрились причинить ему увечья”. Мин Фань не был уверен, почему Шэнь Цинцю теперь, казалось, защищал этого маленького ублюдка, или почему его волновало, получил ли Ло Бинхэ побои. В конце концов, Шэнь Цинцю проинструктировал его хлестать младшего ученика кнутом по спине почти раз в неделю, если не чаще — так что плохого в том, чтобы немного разбить ему лицо, когда он раздражал? Тем не менее, так оно и было, так что единственное, что он мог сделать, это принять это. “Этот ученик смиренно извиняется, учитель, я не собирался этого делать, но меня спровоцировали”. Шэнь Цинцю приподнял бровь, глядя на него, слегка помахивая веером. Спровоцировали? Что ж… Он не мог с этим поспорить. Нынешний Ло Бинхэ, возможно, все еще держался за свой фасад белого лотоса, но Шэнь Цинцю прекрасно знал, что у этого ублюдка был злобно прикусывающий язык и немалый навык манипулирования. Вполне могло быть, что он спровоцировал Мин Фаня напасть на него — за исключением того факта, что это не принесло бы ему никакой пользы вообще. Если только это не было сделано для того, чтобы настроить Нин Инъин против других учеников, чтобы он мог еще глубже вонзить в нее свои когти… В любом случае, однако, это не оправдывало такого поведения. “Главный Ученик, это не пик Бай Чжань. Мы не наносим удары кулаками при первом намеке на провокацию. Не прибегайте к этим методам — вместо того, чтобы брать с собой группу, чтобы победить его, этот мастер ожидает, что, если главный ученик будет спровоцирован этим маленьким зверем в будущем, он найдет более подходящий метод для возмездия ”. В конце концов, Мин Фан должен быть в состоянии догадаться, какие методы были “подходящими” — на данный момент у него уже было множество идей. Бывший Шэнь Цинцю, намеренно или нет, научил этого мальчика всему, что ему нужно было знать о возмездии Ло Бинхэ. “Да, мастер”, - сказал Мин Фань, снова кланяясь. “Демоническое отродье в настоящее время отбывает наказание. Главный ученик должен нести ответственность за свои собственные действия прошлой ночью, а также за действия своего шиди. Теперь ты возьмешь на себя всю ручную работу, которую мог бы выполнять этот сопляк в течение следующих трех дней, ” резко продолжил Шэнь Цинцю. “ Этот мастер надеется, что Мин Фань научится вести себя более сдержанно”. Последовал еще один раунд поклонов, когда Мин Фань принял свое наказание, а затем Шэнь Цинцю отправил его восвояси и снова остался один в своем доме. Он потер пространство между глазами, сделав еще несколько дыхательных упражнений, прежде чем, наконец, снова взяться за кисть. Хорошо, что Мин Фань был более послушным и менее эмоциональным, чем его самая младшая ученица. Если бы он также разразился тирадой, как Нин Инъин, то Шэнь Цинцю был уверен, что он тут же впал бы в отклонение ци. К счастью, Мин Фань был лучше, и просто принял свое наказание без вопросов и ушел. "Он действительно был достойным учеником", - подумал Шэнь Цинцю. Хотя было немного раздражающе, что даже Мин Фань делал что-то за спиной своего мастера, по крайней мере, это не было прямым неповиновением — в отличие от настойчивости Нин Инъин в постоянном общении с монстром. Это было нечто гораздо более простительное. Шэнь Цинцю растер немного чернил и взял свою кисть. Поскольку цветы сливы превратились в реку крови, он подумал, что, возможно, было бы лучше сделать что-то немного более простое, немного более сложное, чтобы это смешалось во что-то другое. Он обмакнул кончик кисти в чернила и начал рисовать бамбук. Делая это, он продолжал сосредотачиваться на своем дыхании, ощущении кисти в своей руке и мазках, которые он наносил на бумагу сюань. Мало-помалу вихрь эмоций, кружащийся в его животе, начал приходить в равновесие, по мере того как на бумаге вырисовывались изящные стебли. Однако Шэнь Цинцю был далек от спокойствия и умиротворенности, и когда он рисовал, бамбуковые ветви загибались внутрь, нависая над центром картины. То, что должно было быть простым, элегантным упражнением, превратилось в нечто со зловещей, угрожающей и гнетущей атмосферой. В конце концов, ему вновь пришлось отложить кисть и сдаться.