Экзистенциальная буффонада

Всегда можно заплыть за буйки. Преодолеть рубеж, и смеяться от счастья. Всегда можно верить, что вернёшься. Но утонуть всегда проще. Джокер достаёт сигарету из порванной пачки. Не его квартира, не его сигареты. Не его человек. Очки Джонатана почти падают на бумагу. Он ломает корешок книги ближе к пятисотой странице. «Война с самим собой» Карл Меннингер. Книжка о саморазрушении для умных. Для психиатров. Для тех, кто на сотни случаев страданий смотрит свысока. Тонкие руки трясутся, слабый голос читает вслух. — В конце концов, легкомысленное отношение к собственной жизни само по себе симптоматично, и этот симптом можно рассматривать как импульс к саморазрушению. — Крэйн просто читает. Без чувства, без пауз. Буквы плывут под его нервными пальцами, чернила стираются, голос его ломается. — Когда статистики говорят о «явном противоречии здравому смыслу», не означает ли это противодействие естественному инстинкту самосохранения? Умная книга. Джокер даже не слушает. Саморазрушение — плохая форма самопознания и всякая чепуха. А ещё Джокер знает, что Джонатан сам себя не слушает. Не осознает, что читает. Ему просто страшно. Ему просто хочется занять мозг размышлениями о саморазрушении, а не саморазрушением. Джокер знает даже то, что Крэйн давно забыл о госте в собственной квартире. Книга падает на пол, Джонатан потирает палец. Снимает очки, хватает что-то длинное и железное с полки и плетется в ванную. Ножницы. Он, впрочем, взрослый человек. Пусть делает, что хочет. Пусть хоть вонзит себе эти остренькие канцелярские ножницы прямо в тонкое брюхо. В этом случае ничего предпринимать даже не придется — Джокер просто смоется до приезда копов. Но ручьев крови не слышно. Слышны ручьи воды. Включенный кран, тяжёлые вздохи и отвратительный звук парикмахерских. Чик-чик. Звук, отдающий железом на зубах, заглушающий вкус сигарет. Звук, означающий, что длинных волос больше нет. Что волосы, что он растил по плечи остались в памяти. Коротким кадром на бесконечной плёнке жизни. — Что ты делаешь? — Джокер давит рукой на дверной костяк, давится дымом, наблюдая, как дрожащие руки сжимают пластиковые кольца ножниц. Ножницы продолжают щёлкать. Щелканье раздражает, бьёт по мозгам. По глазам. У него были очень красивые волосы. А теперь вся длина засоряет давно засоренный трубопровод. Просто так волосы не стригут. Значит читая Меннингера, проглатывая половину строчек из написанного, надламывая корешок, ломаясь как веточка на ветру, он думал об этом. Он думал как отрезать всю длину. Не сбрить, а вернуть прежние, аккуратные, почти мужские волосы. — Надо что-то менять в этой жизни. — Чёрные пряди летят на пол, в раковину, на плечи. Летят криво и косо. Джонатан убирает волосы ото рта. Менять — это уничтожать смысл появившихся навыков? Крэйн даже не возражает курению в его квартире. Всегда бесился, выкидывал сигареты с окна, а теперь не возражает. Зато немо, но остро протестует против единственного гражданского навыка клоуна-психопата. — Он любит короткие стрижки? — Джокер просто спрашивает. Просто любит длинные волосы, а не обрубки, с которыми Джонатан безумно любил ходить по Аркхему. Просто любил заплетать эти чёрные волосы, пока не было света, пока волосы поддавались под пальцы, а не подали отчаянно под ноги. Джонатан сам был не против длинных волос, но кое-кто, избалованный жизнью, видимо, совершенно не хочет учиться заплетать косы. — Какая разница? — Расчёска царапает его голову. С зубчиков давно слетели защитные шарики. Джонатан улыбается. — Он не любит меня. Трагедия. Бедную старшеклассницу бросил парень и она постриглась под каре. Только никто никого не бросал. Пока что. Джокер мысленно считает минуты до момента, когда с пухлых сухих губ сорвётся горькое «уезжай». Ведь чтобы что-то изменить в своей жизни, нужно обязательно от чего-то отказаться. — А я не люблю его. — Замечает Джонатан серьёзно. Он его не любит, но пряди продолжают хрустеть во рту двух железных концов. Он его прямо-таки ненавидит, но над ванной висит свеженький костюм, который предназначен ни для чего иного, как для встречи с ним. Он бы его убил, но только лет через сорок, в самой старости, напугав до инфаркта. Чёрные волосы в белой ванне выводят причудливый узор. Ванне, которая всегда была испачкана белым, красным и жёлтым. Никогда на неё не попадал чёрный. Никогда на неё не попадали мёртвые кусочки кожи. Только извращённые понятия о жизни: спермой, кровью и желчью. Но аристократичный мужчина с интеллектом не выше интеллекта пятилетнего ребёнка был бы не рад увидеть жидкости на белой глади. Но волосам он непременно обрадуется. — И очень очаровательно врёшь. — Неправильная насмешка над чужим увяданием. Джокер потирает шрамы. Ему ничуть не стыдно. Потому что Крэйн делает неправильный выбор, выбирая не себя. И Джокер готов хоть сто раз съебаться с этой родной квартиры, лишь бы знать, что Джонатан просто счастлив. С длинными волосами или без, с книгой в руках или крупной алкогольной бутылкой. Но гарантий нет никаких. Есть подтверждения несчастья. Джокер подставляет сигарету под поток воды и окурок падает к волосам. Парикмахер-самоучка не возникает. — Какая разница, кого я люблю? — Крэйн задевает ухо и делает вид, что всё в порядке. Что кожу не жжёт неосторожное прикосновение металла. — Этот человек безусловно не ты. — Какой ты злой. — Джокер смотрит на Крэйна в зеркало. Даже не вздыхает. Он знает этот факт. Неприятный, колкий и честный. И ему уже всё равно. Ему давно уже не пятнадцать лет, чтобы идти орудовать ножиком от досады. Можно поразвлекаться моральными дилеммами, заставить людей решать кого оставить в живых. Только себя не заставлять думать над своей жизнью. — Ты очень очаровательный, когда надеваешь маску безразличия. — Джонатан состриг почти всё, что можно было. И он кривится, глядя в зеркало. Игра, вероятно, не стоила свеч. Джокер фыркает про себя, что маски — не его прерогатива, но молчит. Безразличие — вязкое, отвратительное, наигранное, показывает тут только Крэйн. От равнодушия не бывает красных следов на шее. Раздражения по бокам лица от спадающих на лицо кудрей. Наконец, бездушной, саркастичной перепалки не бывает от равнодушия. Он хочет ранить, потому что не хочет тонуть. Чёртов морской бой за буйками. — У тебя вот здесь неровно. — Джокер тычет в висок пальцем, словно пистолетом. Словно у Джонатана не везде неровно, а только в одном месте. — Так исправь. — Крэйн плотно нажимает остриём ножниц в чужую руку. Не дырявит. Просто ласково предупреждает о возможной опасности. Приходится исправлять. Не только над висками, а повсюду. Резать локоны, что так хорошо складывались в узоры. На ручке двери ещё висят резинки. Больше не понадобятся. Короткая стрижка. Как было. Как носят обычные психиатры. Как нравится может только богатым кретинам. Джокер бросает ножницы в раковину как знак молчаливого протеста. На раковине остаётся царапина. Это как напоминание. Вместо общих фотографий, воспоминаний из центрального парка, общих песен. Царапины на мебели, на спине и на сердце. Глубокие, похожие на шрамы. Джонатан не возникает. Его всё устраивает. Даже новая причёска. Может быть, особенно она. Влажные короткие пряди лезут ему в лицо, а он только улыбается, причёсывая их жёсткой массажной расчёской. Его холодные голубые глаза, отражаясь от зеркала, с прилипшим волосом, словно твердят извинительное: «Так получилось» «Так получается» «Случается» «Так бывает» «Ты раньше, он позже» Джокер смеётся. Это сумасшествие — искать в его сумасшедших глазах оправдания. Крэйн не раскаивается. И никогда не попросит прощения. Он и не должен. Хотя хотелось бы видеть, как этот наглый, отчаянный рот косит раскаяние и стыд. Но нет. Уголки рта стабильны. А вот футболка слетает с Джонатана и падает на пол. Он встаёт на неё ногами, чтобы не собрать волос. Бесстыдно стягивает штаны, словив тёмный взгляд напротив. Зрительный контакт. Глаза всегда говорят больше, чем тело. Презрение, немое прощание, внимательность. Джонатан задевает рукой резинку своего нижнего белья и они теряют зрительный контакт. Светлые глаза смотрят наверх, тёмные — вниз. Если бы он хотя бы допустил возможность лёгкого петтинга, ни за что бы не стал переодеваться так. Свежий костюм сидит на Крэйне хорошо. Джокер не замечает, как руки, державшие косые мышцы таза, хватают фен. Волосы пушатся, волосы разлетаются. Совершенно новый Джонатан Крэйн в идеале скопировавший старого. Странно, что расчёска не режет ему голову. Слишком грубые, стрекочущие звуки. Почти хорошая укладка. Слегка влажная. Слегка интеллегентно-небрежная. Флакон, похожий на что-то среднее между бутылём кодеина и флягой. Чёрное, невзрачное. «One Shock For Him» Calvin Klein. Парфюмерия по цене литра Мартини. — Снова будешь пахнуть дешёвым портвейном? — Пшик справа. Пшик слева. На шею. Джокер вздыхает. — Это табак и лаванда. — Джонатан дрожащими руками ставит флакон на место. А ещё дерево, амбра и мандарин. Словно ароматизированные палочки из офисного кабинета, в котором властный мужчина трахает бесполезных секретарш. И Крэйну не обязательно слышать этот комментарий. Грязная футболка остаётся лежать на волосах. Штаны и нижнее бельё. И снова волосы. Так много, так остро, так раздражает кожу. Джонатан уже закрывает книгу. Уже надевает очки. Всё как было до, всё как обычно. Скучно и бледно. Полосато-всё-равно. Джонатан завязывает галстук. Сегодня без жилетки. Сегодня он — серьёзное, чистое кокетство. Без лишних деталей, без лишних волос, и по ногтям давно пробежал ватный диск с ацетоном. И чистый костюм нельзя трогать прокуренными пальцами. Джонатан похож на жениха, слегка припозднившегося на торжество, что ожидало его полгода. — Позовешь на свадьбу? — Джокер делает щенячьи глазки и косит губой со шрамом. Ворошит пачку сигарет. Снова закуривает. Можно убраться из квартиры, забрав все вещи, но запахи вычистить труднее всего. Можно помыть стены, постирать одеяла и отчаявшись, сделать ремонт. А носоглотка будет дёргаться, словно от сигаретного дыма, которого в квартире и быть не может. — Ни за что. — Серьёзно отвечает Джонатан, не смотря в расстроенные глазки. Шрамы на лице снова тянутся вниз. Даже шутка не удалась. И то ли Джонатан не верит в саму возможность свадьбы, то ли пытается за одну ночь начать новую жизнь. Или хочет задеть. Глазами, корыстно глядящими из-под поцарапанных линз очков. «Кто-то дальше, кто-то ближе» «Так получилось» — Ну а кто же слижет с твоего лица торт? — Джокер снова затягивается сигаретой. Снова старается не смотреть на серьёзного злодея, что поднимает свой дипломат с пола. — Не скучай. — Джонатан останавливается около двери. Не отвечает на вопрос. Либо не допускает возможности быть в роли жениха, либо не хочет думать о торте на лице. «Не скучай» — это вместо прощания. Это надежда на то, что дом с книгами, волосами, окурками, нижним бельем на полу, бутылками под кроватью и парфюмерией в ванной — слишком скучный для великолепного юмориста. Что скука уведёт его отсюда раньше, чем приведёт собранного человека из высшего общества. Что-то мешается Джокеру, упираясь в спину. Колода карт. Исключительно из пиковых тузов. Миленький подарок не самому милому человеку. Крэйн бы банально не вытерпел бы колоды, состоящей из джокеров. Пусть хоть они бы чередовались: чёрно-белый, яркий, белый, чёрный, красноватый, жёлтый… Слишком громоздкая улика. Такое уносят в вещдок. Поэтому тузы. Джонатан дрожит, глядя в окно. Той остаточной дрожью, что дрожат наркоманы при ломке. Его не ломает, ему просто страшно. Страшно от света, что отражает Луна. Джокер более чем уверен, что свежий, опрятный человек, принимает небесное тело за Бэт-сигнал. А Бэт-сигнал — это страшно до слёз. До грубого сжатия дверной ручки. Джокер убирает свои кудри за ухо. Подходит тихими шагами. Встаёт с голубыми глазами на расстояние в дым. Потому что нельзя ближе. Потому что ближе — можно напугать. Потому что слабое сердце, привыкшее к тахикардии, не вытерпит надругательств над собственным ртом. Хотя его так отвратительно хочется поцеловать. — Это просто Луна. — Сигаретой, болтающийся чуть выше колена. Дымом, осевшим на его очках. Джокер просто уточняет, что это не Бэт-сигнал. И хрупкое тело тянется к хрусту железной двери, не прощаясь, но сверкая глазами. «Забывай»