Экзистенциальная буффонада

Напряжение пробегается по его щекам, по его шее. Пот, недавно отдававший животными феромонами начинает смердеть страхом. Ему не нравятся грубые руки на собственной челюсти. Он напряжён, как перед дракой. Но ему нечем обороняться. — Просто ответь на вопрос. — Косыми ногтями в его кожу. Шипением, доминантой глаза в глаза. Часы идут, время громко объявляет свой ход. Никаких часов, только минуты. Не дольше шестидесяти — иначе опасно. А рот, на котором лежит рука, так и не хочет открываться. Назло. Чем меньше времени, тем ему лучше. — Нет, — Белоснежка сжимает зубы, пухлые губы уменьшаются вдвое. — Нет, я не буду, и это ответ. Кости над его шеей скрипят друг о друга. Разворот — не опасно для здоровья, но больно. Больше, конечно, остатками мозга, вытекающего слезами, чем телом. Джокер поднимает с пола девственно-целую бутылку абсента. Крэйн пытается отыскать очки на кровати. Шарит своими тонкими ручками по мятым простыням и не находит. Чёрные ноготочки рыскают по кровати, подушечки пальцев попадают в лужу. Джонатан всхлипывает. Очки царапают ему лоб. Был бы тут человек в дорогущем костюме, запах которого до сих пор контрастирует с дешевизной отеля, Крэйн бы, конечно, так себя не вёл. Вмиг бы сообразил, что очки на нём. И это приятнее напрочь спиртового вкуса абсента — видеть его глупым и беспомощным, ещё слепым котёнком, интеллект которого не сравнится ни с человеческим, ни даже с собачьим. — Будешь? — Дружеский жест перемирия. Яд зелёного змея должен стереть память об обидах. Зелёная фея стукнет палочкой и они оба станут счастливы. Крэйн перестанет хныкать от того, какие у него теперь влажные пальцы. Джокер перестанет думать об этих тонких костях, обтянутых кожей, и деформированных отпечатках, сморщившихся от влаги. Чёрный лак за доллар, конечно, дороже жизни очередного клоуна в дурацком костюме. И мягкие пальчики задевают душки очков. — Нет. — Джонатан видит, но уже не смотрит. Потирает раскрасневшийся нос, опускается руками на хрупкие, сухие губы. Это просто смешно. Его зеркало, которое лежит под зеркалом и образует бесконечности. Зеркало, испачканное, видимо, сахарной пудрой. Безопаснее, чем шестьдесят процентов спирта. Безопаснее, потому что самостоятельное решение. Джокер прижимает стекло бутылки к зубам так, чтобы оно мерзко и громко стучало. — И давно ты не пьёшь? — Строгим взглядом по чёрным дырам в его глазницах, что направленны куда угодно, но не на него. — Щадишь нейроны? — Какая тебе разница? — Крэйн скалит зубы. Поправляет рубашку и всеми конечностями пытается сделать вид, что под белой рубашкой не чёрное бельё. Что он тут сидит, словно в церкви целомудренно, что нет на кровати луж похоти, вылившихся на матрас из его тела. Что нет в нём наркотиков и противной сладости силиконовой клубники. И что чужого аромата на нём тоже не осталось. — Хороший вопрос. — Абсент лязгает о полку под зеркалом. — Никакой. Глаза в глаза. Взглядом, обгладывающим до костей. Крэйну не страшно, он только имитирует страх. Как юная девица имитирует оргазм. Единственный навык — красиво выгибаться, и не приходиться делать ничего больше, чем играть несколько секунд. Джонатан, наверное, думает, что его перестанут резать его же ножом, если он правдоподобно изобразит страх. Как девица думает, что её перестанут трахать. — Или что я должен сказать, чтобы потешить твоё самолюбие? — Джокер поддевает онемевшими пальцами очки. Крэйн не сопротивляется, но жмурится, стараясь видеть. — Да, мне не всё равно, я так обеспокоен твоим здоровьем! Наркотики — это плохо, и тот кто их употребляет — плохой! Джокер дёргает ртом, сжимает глотку, чтобы это всё звучало ещё противнее. В конце концов, Крэйн не космонавт, чтобы заботится о своём здоровье. Ему не покорять бесконечной пустоты с редкими пылинками звёзд, рассыпанных на межзвёздном пространстве. Которые так похожи на кокаин, рассыпанный на зеркале, что отражает серый потолок. От космического у них только бесконечный конфликт между пилотом и штурманом. Как в научной фантастике — классическая конфронтация в космических декорациях. Классический конфликт, облачённый в клоунский костюм, и рассыпающийся кровавыми брызгами под цирковым шатром. Старо как мир. — Съеби. — Как чеканка монеты. Слово, звонко вылетающее изо рта. Ненависть, презрение, всё вместе. Огонь в глазах. Не тело, а кусок, что не подадут ни в одном из дорогих ресторанов. Потому что для хорошего тартара, что подают в ресторанах, с туши на скотобойне сливают кровь. И она не играет по венам, по глазам, по губам. Полные крови волокна не насилуют вилками, их вырывают зубами. Зубами, с которых на его голые колени падают капли абсента. Крэйн корчится, ощущая запах спирта на собственных губах. Но разрешает вжать собственное тело в мокрую простыню. Разрешает скрипеть матрасом и поднимать собственные бедра. Не поддаётся, но не сопротивляется. Дрожит, но не предпринимает ничего своими обессиленными пальцами. Раз Скалит зубки полсекунды. Прикрывает глаза и так ужасно хочет рыдать. Но делает вид, что сильный. Что фиолетовый пиджак, спадающий к нему на оголённую грудь, его совсем не волнует. Два Издаёт недовольный стон, когда колено сгибается, а бедро растекается в золотое сечение. Скулит от тяжести, неприятной грубости, но поддаётся вперёд. Три Капитулирует, зажимая в зубах белый флаг своей рубашки. Чистыми глазами воображает грязное, прижимает туловище ногами к себе, чтобы было больнее и тяжелее. Трётся мягкой тканью о грубую, изгибается в спине, захватив ногтями чужие лопатки. — Четыре секунды, Крэйн. — Нежным движением ладони в грудь. Чтобы Джонатан так и остался на кровати. Чтобы встать и снова завладеть бутылкой, которую никто и не отбирал. Джокер отпивает ещё, это совершенно невозможно переваривать на трезвую голову. — Четыре секунды! Я помню, когда ты держался по минуте. — Сейчас времени нет. — Сухой, безжизненный ответ. Крэйн и задыхается, и смеётся и стенает одновременно. — Разве? Время есть. Несколько часов до утра, до дня, до вечера, до следующей ночи. Часы не меняют темпа, не меняют скорости. Часы — механизм, а не животное, способное прижать и ускорится. И слёзы стекают по ушам не от того, что времени мало. — Ну, а если он вернётся? — Слёзы вытекают из носа, изо рта. Джонатан ничего не делает со своими слезами. Если он придёт, пусть отвечает Крэйн. Это аксиома, ударом стеклянного ребристого донышка о поверхность. Даже чистый спирт с лёгким привкусом травы уже не помогает. Потому что Джонатан — это крепче чем абсент. В конце концов, если он придёт, то это не Джокер сюда позвал себя. — В драке на ножах побеждает тот, кто умирает в карете скорой помощи. — Просто, чтобы истерические всхлипы перестали резать слух. Совершенно идиотская истина, подкреплённая ножом в кармане. — Что-нибудь придумаю. — Лучше съеби. — Выдыхает как мольбу. Блестит голубыми глазами, свет на которые не попадает. Но они всё равно блестят. Невероятная особенность. Возможно, такие хорошие слёзы. Уйти — хорошее, умное решение. Но его истерика — не только слёзы, это капли по бёдрам, скрещенные ноги, рот, который закрывают чёрные ногти. Глупое заблуждение — думать, что через чёрный цвет не просачиваются стоны. — Ну, не плачь! Я никому не расскажу насколько мерзкую грубость ты любишь. — Смех отражается от дешёвых стен. Джокер презрительно указывает на серое пятно, омрачающее белоснежную простыню. — А та лужа, в которой ты лежишь это… Множество вариантов. Множество жидкостей, которыми человек, с навязчивым, дорогим запахом мускуса, видимо, не брезгует. Такие лужи искусственно создают в порно. Но эта, видимо, вовсе не искусственная. — Слёзы? — Робкое предположение. Лужа ведь не белая. Джонатан трясётся и молчит. С его плеч спадает рубашка и он всё тянет её ворот к горлу. Не хочет отвечать. Словно это стыдно, а не прижимать к себе уродливое лицо, располосованное шрамом. Он пробует лужу на ощупь. Хмыкает недовольно. — С клубникой. — Крэйну только сейчас хватает смелости сказать. — И немного переработанной крови. Прозрачная, техническая, силиконовая клубника. Смазка, которой в округе, почему-то, не наблюдается. Это, видимо, вместо ужина и десерта сразу. Это, видимо, прозрачная, сладкая пошлость, глюкоза, которая должна заставить мозг работать, потому что ему нужен статус. Ему нужен ум. Даже когда рот любимого доктора занят чем-то хуже умных изречений. — Слюна? Пошло, как фантазии серой мышки, крики которой глушит напор воды в душе. — Взглядом сверху вниз, неловким смешком. Крэйна глупо сравнивать с серой мышкой, но иначе как-то не выходит. — Ты никогда не любил белые простыни. — Полюбил. — Джонатан сам не верит в то, что говорит. Дрожит и дышит отрывисто. — Или кто-то заставил тебя рыдать и течь на дорогое, новое постельное бельё. Крэйну не нравится то, как прогибается матрас рядом с ним. Как кровать больше не одинока. Ему не нравится даже предполагать, что это не его воля. Что это не его желание. Что белые простыни — это не чистота и комфорт, а фетишизм, пропахший дорогой прачечной, а не обычным кондиционером. — Когда он скажет надеть тебе платье, что ты сделаешь сначала: поменяешь простынь или сменишь рубашку на Bottega Veneta? — Провокация на провокации. Джокер позволяет себе развернуть хрупкое лицо к себе. Пробегая по скулам, слёзы падают на белоснежную простыню, образуя новую лужу. Под нижними ресницами кроется чёрная пыль, что вроде и сидит на глазах, а вроде и стекает вниз. Карандаш для глаз. Совершенно тонкий, но густой слой. Совершенно незаметный, но понятный. Женственность на мягком, но мужском лице. Чёрные штрихи, которыми кто-то строгими властными руками пытается нарисовать леди на холсте жестокого злодея. — Ударюсь головой о стену, чтобы забыть, что такой отброс как ты был в моей жизни. — Его зубы тоже блестят. От слюны и от злости. А глаза горят радостью, когда диван скрипит и он снова остаётся один на кровати. Зелёная дрянь льётся на пол. Льётся на руки. Спирт, дезинфекция. Потому что прикосновение к мрамору грязными руками — варварство. Потому что оставление пыльных, жирных отпечатков на его теле — немыслимое оскорбление святыни. — Так ты хочешь ебаться с отбросом. — Джокер просто смеётся. Крэйн снова заливается слезами. Молчит и не отрицает. Его тело — храм, только храм по которому стекала кровь животных и людей, по которому лилось вино и брызгали слюной на оголённые тела. Его тело — храм, только храм ещё пахнущий жертвоприношениями. Ещё готовый принимать нищих и обездоленных. Униженных и оскорблённых. — Конечно, хочу. — Утирает чёрные пылинки со своих щёк. Кривится, потому что косметика ощущается на языке отвратительной солью. — Конечно, буду! Чёрные волосы падают на грубоватый пиджак. Джонатан раскрывает губы, отдыхает на плече. Признание облегчает душу, но не означает готовность. И Крэйн пугается, принимая пальцы в рот на вдохе. На его нёбе ещё не проступили синяки, но его уже не тошнит. Но лезть в глотку, что не содрогнется от глубины проникновения — это пошло. Отвратительно, а ещё горькие слёзы вызывать жалко. И проспиртованные пальцы лезут к подъязычному мясцу. — Остынь. — Джокер прижимает холодное тело к себе. Тело, что тает как лёд, оставаясь прохладой на руках, что задирают рубашку. Джонатан холодный повсюду, холодный в глазах, по рёбрам, по шее, но горячий под чужой хваткой. Молчащий на руки, нагло спускающиеся вниз, но всхлипывающий на наглое проникновение рук под бельё. — Какая же ты сволочь. — Крэйн вздыхает, когда его голову оставляют прямо. Когда волосы встают в положение хаоса. Когда слюна с чужих пальцев капает на его бедра. — Я хотя бы не использую клубничную гадость. — Джокер открывает рот Джонатану так, чтобы слюна стекала в выемку между правильным и неправильным. Ниже живота, но выше жёсткости, пропахшей потом, выше красного раздражения, оставленного бритвой, потому что кому-то не нравится естественность. — Я хотя бы знаю, что ты не любишь клубнику. Крэйн улыбается. Улыбается побеждёно, улыбается так, словно знает, что проиграл. На его языке есть ещё с тысячи оскорблений. И все они правда. И все они утекают со слюной ему на пах. Нет необходимости сопротивляться — есть необходимость получить. И он принимает ласку от клоуна, и он кусает губы от простого движения. Джокер знает — для Крэйна он не больше Арлекина. Можно доставить ему удовольствие — он истечёт ручьями на пальцы, и забудет о том, что было. Можно сжечь Готэм дотла, взорвать пару важных небоскребов, убить тысячи людей, и Джонатан посмеётся с секунду, а после натянет довольную полуулыбку. Ничего больше. Он увидит ад, и ад будет виной отброса. Но не большего. Но не важного. И Джонатан снова прижимается затылком к чужому телу. — И зачем тебе это? Брось издеваться. — Джонатан мурлычет, словно кот, вздрагивает до крика от смены темпа. — Не делай так, чёрт возьми. Уважай мою власть! — Ты как Эрик Картман в той серии, где куриц трахали. — Ласковым шёпотом во вновь намокшие уши. Почти ясное несогласие — и впервые плевать. Мускус осел у Крэйна на шее, и это противно. Но Джокер держит требующее свободы тело, лишь бы тело не навредило себе. Если его не удержать — он назло сотворит многое. Непоправимое, неправильное. А так — только шипение и стоны, качающиеся на границе каприза и наслаждения. Джонатан не любит эту идиотскую мультипликацию. За непривлекательную рисовку, извращение медицины и поцелуй, нагло украденный у него на песне про чью-то мамашу. Но поцелуй ему понравился, он так охотно на него ответил, что это пахло любовью. А теперь пахнет чужими духами, противным лубрикантом, и нет белого шума телевизора, колонки которого раздирает голос Трея Паркера. Теперь они не целуются — так просто проще. — Как Картман? — Джонатан воет. Это и стон, и презрение. Это и слёзы и обида. Он отчаянно не хочет быть таким же. — Гнилой внутри урод, которого никто не любит? Который только портит всем жизнь? Который всем навязывает себя? И это девичьи слёзы. Он испускает соль из своих глаз скупо, но ненавистно. И его слёзы слегка чернят, и стекают повсюду. Джонатан готов вести себя как урод, но уродом быть не готов. Ему страшно. Он не хочет. Он хочет чтобы его власть уважали, но он безоружен. И его не слушают. — Отважный мальчик, который ради восстановления порядка в собственном городке, погрязшем в анархии, надел юбку и чулки. И с накрашенными губами выходил ловить мразей. — Это попытка успокоить отчаяние. Попытка оправдать мальчика, что устраивал произвол. Мальчика, что отчаянно дышит и льёт слюну, что блестит на свободной руке. Джокер поднимает Джонатана за подбородок, липнет его же слюной к его же кадыку, держит шею. — Только зачем мне уважать твою власть, если ты ртом сейчас весь истечёшь на мои руки? Удушение — это, конечно, всегда обговаривается. Но Крэйн только стонет, и ничего не говорит. Его власть тут бессильна. Он может подкупить некоторых прокуроров, некоторых судей, копов, медиков, и, может быть, даже мэра. Только это всё — власть имеющие. Клоуну нечего терять. Лишённому власти не хочется её получать, лишённый власти власть хочет отобрать. Пусть руками на шее, руками под бельём и языком по слезам, бегущим к мочке уха. Это всё — процесс. Отброс забирает то, что хочет. — Ты слишком высоко забрался. — Упрёком. Джокер слышит самые верхние звуки, на которые только способен глубокий голос. — Ты знаешь, что, в отличие от Летучей мышки, у тебя нет крыльев? Как бы тебе не упасть… Словно ребёнку, что забрался на горку. Словно знающий взрослый, что хочет только добра. Крэйн скалится — шипит непослушно, не хочет меняться. Джокер просто улыбается — он искренне желает Джонатану худшего, но продолжает делать ему хорошо. И Крэйн сдаётся. Словно котёнок, наконец-то увидевший свет во всей его мерзости, кричит ненавистно. Но кусается, царапается, ненавидит мир, но хочет его познать. Руками, искрашенными в чёрный. Ртом, что затопили слёзы. Своими укусами он портит хороший пиджак, но Джокеру даже лестно знать, что любимую игрушку, искусанную, исцарапанную и побитую, котёнок любит больше, чем строгие хозяйские руки. Эти руки, наверное, всё тащили Джонатана к середине простыни. Джокер почти утаскивает его с кровати вовсе. — Может прекратишь дразнить, а? — Хриплый голос, что перекрывают пальцы на шее. Джонатан краснеет, плачет и отчаянно хочет. — Я не готов. — Шрамированной улыбкой, прижатой к нежной щеке. Котёнок познает мир, чтобы начать его разрушать. И Крэйн хрипит, хватается за твёрдые ткани почти нагими чреслами. Он хочет — ему отказывают. И он ненавидит. — Я тебя, может быть, и не хочу. — Дыханием по его хрупкой шее. Джокер просто развлекается. У Джонатана краснеет нос, слёзы точат кожу, кожа слезает и он хрипит. Уже хочет ругаться, но уже не может пошевелиться. Только выгибается, заявляет, как ему дурно. Как ему хорошо. Хрустальные глаза блестят наслаждением, но царапаются о реальность рук. — И, как следствие, не буду. — Не игра, но констатация факта. Хотя горькие слёзы ещё могут оказаться на ботинках. Ещё могут умолять, оставляя белые, сухие следы соли на кожзаме. Унижение — низменное, а Крэйн птичка высоко полёта. Хотя он, конечно, мог бы и умолять. — Зачем мне брать то, что так доступно? Что уже использовано? — Говорить так ему — опасно. Это не играть со спичками, это зажигать спичку в комнате, полной газа. Но Джокер крепко держит его за шею. — Ты ведь просто… И с пухлых губ почти срываются самые отвратительные ругательства на свете. Почти. Вместо грязи слетает стон. Вместо внятных звуков — рука на губах, что не даёт ругаться. Рука, что получает губами и зубами, но не дёргается. Рука, что собирает на себе слёзы. — Тише. — Солёными пальцами в задыхающийся рот. Серьёзным взглядом в разбитые глаза. — Обидное слово, правда? А кто же ты, если не?.. И голубые глаза томно закатываются. Он растекается белым по чёрному, белым по рукам, с рук по простыням. Он больше не всхлипывает — свобода от тела, физическое наслаждение превышает душевную боль. Общее заглушает малое. Обиды отпускаются, губы тянутся благодарить. Джонатан целует. Дрожит, косит широкими зрачками, но нежничает с губами, неправильно заставшими от ножа. — Ты ведь настолько пуст, что даже обиделся не всерьёз. — Ещё одним метафорическим ударом под дых. Рукой, сжимающей талию, и вколачивающей ребра в мягкие ткани. Джокер усмехается. Крэйн согласно кивает.