Экзистенциальная буффонада

Они визжат, бутылку пива

Раздавив на троих

Они так любят друг друга

А я ненавижу их

«Я ненавижу девочек» Умка и Броневичок

Фингал плывёт по девичьему лицу от глаза к переносице. Ненависть, затраченная производителем на исправление дефектов товара. Синяк, ласково напоминающий о том, что есть в мире отец. Отец, что всё видит, и никогда не даст дочери быть женщиной. Женственное развращает. По тонкому лицу с выступающими венами растекается синева. Девочка вставляет иголку в яблоко. На кусочке яблочка, как на образе грехопадения, лежит её плоть. Мочка уха. Девочка прокалывает себе уши. Кровь течёт по ключицам к тоненькой маечке, закрывающей грудь. Девочка с дырами в ушах. Её силуэт — просто игра мозга. Партия которую он давно проиграл. Остаётся наблюдать. Крэйн больше не видит её в зеркале. Женственную и хрупкую, истекающую кровью внутри и снаружи. Но кровь течёт. Не к застиранной тонкой майке, но по грязной рубашке. Она — давно смешалась в голове с детьми, радостными домохозяйками, моделями и юристками, старухами и суками, наркоманками и одногруппницами. Но её большой, механически полученный синяк до сих пор напоминает Джонатану собственные естественные тени под глазами. Девочка подросток с практики. Битая отцом. И Крэйн такая же девочка, битая не собственным, но Отцом небесным. Это была слишком простая истина. Это проступало словами на переплетении её вен и красными пятнами, спадающими с её ушей, а после, расплывающимися по холодному кафелю. Джонатан достаёт разбитое стекло очков, что рвёт его уши и наверняка оставит противный белый шрам. Радость от новых стёкол не заменят горести истерики от шрама. Лучше, конечно, умереть младенцем во чреве, чем жить так. Она не боялась, когда иголка проходила яблоко. Крэйн не находит себе причины бояться своей жизни. Она не боялась. Он не имеет права. На её раны пухом летела вата, обжигала её холодное тело жестоким шипением, и это было всё тепло, что она заслужила своим ангельским безгрешием. По зеркалу не идёт пятен от дыхания ртом. В нём тоже не осталось тепла, и перекись превращает кровь в пену, но не холод в тепло. Лучше, конечно, было бы, если бы никто никогда не видел его лица, замаранного белыми пузырями. Из таких девочек вырастают лучшие матери. Иголка с их ушей перемещается на руки, и заставляет мальчиков ненавидеть. Мучительно долго, всегда, от этого не избавится, Крэйн смахивает слезу, смешавшую соль с водородом и кровью, это с ним навсегда. И чужая девочка и собственная мать. Пятьдесят процентов живого тела, унаследованного от неё. Пятьдесят процентов душевной боли, непонятно зачем подцепленной у битой маленькой оборванки. Всё то хрупкое, что есть в нём. Всё то женское, за что презирают. — Ты остываешь. — Раздражённый голос отражается от влажных стен ванной комнаты. Крэйн усмехается — гость соткан из женственности. Белая пудра, словно свинцовая, красное масло, что именуют помадой, чёрные пятна по двум глазам — словно те фонари под ресницами, что получают только девочки. Волосы кудрявые, длинные и крашеные, костюм не чёрный, а женственно-яркий. Тело огромное маскируется под хрупкость. — К тебе? — Джонатан зажимает мочку уха. И крови больше не идёт. И осколки линз царапают исцарапанную раковину. — Я уже давно остыл. Тело хрупкое маскируется под силу. Остывает ли он? Да, остывает. Только клоуну нравится обжигающая стужа. — Температурой. — Сухие пальцы пробуют запястья на ощупь, горячее жмётся к холодному. — Градусов тридцать пять. — Хочешь льдинки моих слёз будут капать тебе на костюм? — Джонатан тянет зелёные кудри вниз, ударяя чужое плечо о бочок. Просто кивок. Лицо со шрамами больше не возникает о температуре. Какая температура у пациента, сестра? Нормальная, комнатная! Джонатан обращает свой абстрактный холод в твёрдый лёд, разбивающий нежные человеческие ткани. — Ладно, я, больной и стареющий, — Крэйн прижимает чужие острые зубы к своей нижней молнии. — Но, Джокер, ты ведь такой юный! Года четыре разницы. Без пропасти в интеллекте, мировоззрении и опыте. Но Джонатан видит перед собой на коленях несчастного юношу, а не мужчину. Отвратительная, мужская, насмешливая покорность, сжатое от боли лицо, волосы, выпадающие прямо по пальцам. Лихорадочный блеск в глазах. От фиолетового пиджака сладко пахнет передержанным утюгом. Джонатан ведёт тонкими шершавыми пальцами по жирной помаде. Панно на жутком от грима лице, складки, что собирают ужас. Красный размазывается по лицу, как противное масло по утреннему тосту. Несколько минут влажного бреда, чтобы сбросить с себя бремя грусти. Чтобы поймать эндорфины на его языке, щеках и зубах. Белый грим пузырями плывёт от белого завершения. Красная помада плывёт от солёных слёз, что капают с чистых голубых глаз. Влага мешается с маслом, греховное лицо, как икона, мироточит. Джокер даже не дрожит. Шрамы не дёргаются. Ресницы шевелятся безразлично. Путь с кафеля до ковра. Надо заплатить собственникам за следующий месяц. Съемная квартира, которую лень беречь. Диван, который давно провалился. Противная липкость и ненависть ко всему. Лёгкие эндорфины не успокаивают, а оголяют нервы. Слёзы остаются шершавым следом по щекам. И возможно польются вновь. Пульт заедает, испачканный чем-то липким. Телевизор — неплохое развлечение в съемной квартире. Стойкий запах университетских воспоминаний, убийца под боком, и разбитая матрица телека — Американская реальность. В телевизоре — Американская мечта. Миллионер, плейбой, филантроп, и множество слов, что отдают грязной бедностью на языке обычного человека. Костюм дороже квартиры на окраине. Политические речи слаще торта, что нищие едят лишь раз в год. Он всегда был таким. И в телевизоре он не лучше, чем в жизни. — Он тебя не раздражает? — Обиженный собственнический тон. Жилетка, стесняющая грудную клетку, что раздувается лишь при намёке на летучую тварь. Конечно, лицо без грима выглядит менее опасным. Конечно, темные глаза ласкают, когда оттеняются кожей, а не режут, как те, что неловко смотрелись, присобаченные на черноту теней для век. Но это не меняет состава слюны, что почти летит на дорогие лацканы сквозь пластиковое обрамление экрана. Ядовитой слюны. — Как меня может раздражать блядина, торгующая своей душой со сцены? — Крэйн смеётся. Крэйн видит страх сквозь поломку на матрице. — Я ему сочувствую. Видит, как у первого после Бога человека в Готэме незаметно трясутся пальцы, глаза и волосы, как долго он думает и как быстро он говорит. Как масса перед его лицом смешалась в огромный мясной ком, которому он дробит кости своими сильными словами. Дорогие глаза погасли, и софиты не дают блеска черным безднам. Джонатан надеется только на то, что готовый разрыдаться как девчонка, местный линчеватель не забыл его внешности. — Но это же была любовь. — Протяжный шепот не спрашивает утверждения. Джонатан сам вписывал в медицинскую карту Джокера психопатию. Как он может размышлять о любви? Как он смеет? Джонатан молчит. Видит в уголках губ фигуры из телевизора маленький пузырёк слюны. Как пена, истекающая из бешеной собаки. Он берёт за своё бешенство тысячами долларов, а Джонатан радуется, что бешенство не передаётся от человека к человеку укусами в плечо. Бешенство передаётся грубым «нам нужно расстаться». И ведь болезнь осталась повсюду. Аккуратными, по-женски постриженными ногтями, впившимися в диван. Отпечатками на стекле, ставшем бесполезным после открытия, что пить можно из бутылки. Всё, чем исписаны стены Готэмских клубов и гостиниц. Оператор не показывает дорогие пальцы, остатки пота с каждой линии на его руках сами горят повсюду. Утраченный рай, не брезгующий напомнить о том, что он утрачен. — Отсутствие любви и бесполезные губы. — Крэйн вздыхает. Картинка в телевизоре меняется. — Это всё, что он предлагал. Крэйн не уточняет от чьего лица говорит. Крэйн забывает напомнить, что любит говорить за других. Отсутствие любви и бесполезные губы в обмен на вроде как живую компанию уродливого Арлекина, что не скрасит вечер, пока его не попользуют. Мясом к мясу, без чувства ответственности, без нежности и всего, чего хотелось бы, но, конечно, не от него. Без света софитов, тусклой лампочкой вместо свечей на подсвечнике, это, конечно, не меркантильная любовь шлюхи, это благотворительность аскетиста, срывающего с себя последнюю нитку рубашки в обмен на короткие судороги бёдер. Это, конечно, размажется кровью по стенам черепной коробки, что может быть откроет и он, это доверие, это устный договор о том, что они друг друга не убьют, хотя к груди сквозь ткань пиджака ласково пристаёт нож. Это всё, что Крэйн предлагает. Хлебнуть грубость прямо из бутылки, прижатой к расквашенным губам. В бутылке что-то тусклое и неприятное, что льётся на фиолетовые брюки. И это помогает забыться только на минуту, когда жидкость оседает спиртовыми парами на глотке. Мясная прививка в самую чувствительную часть шеи, что давно пора приравнять по тяжести к убийству. Впрочем, одним мертвым больше, одним меньше. Одна смеющаяся судорога не скрасит, но не испортит вечер. — Не упади. — Взаимным падением с дивана. И снова смехом, смехом, смехом. Игривость во всём, утрированный девичий хохот, который не зависит ни от собеседника, ни от помады. Джокер всегда такой. Его невозможно изменить, воспитать или исправить. Джонатан тянет вниз чужие, мокрые штаны. — Попробуй выдержать мой бешеный ритм! Азартом. Пока по телевизору показывают новости. Поцелуями по желудку и кишкам, сердцу и лёгким. Крэйн улыбается, принимая жизнь такой, какая она есть. Принимая время, стекающее по пальцам его слюной. Это не проникновение — скитание чувствительным телом сквозь груды осколков, между которыми пропасть. Крэйн не подаёт вида, что давно разбит. Девушкам не нравится безразличие, смех в постели, излишнее самомнение, лень и грубость. Джонатан даже и не пытался всё это привить ни одной из дам. Словно дамские, тонкие пальцы помогают застегнуть пуговицу на штанах. Без очков это сделать, конечно, трудно. Джонатан презирает тех, кто его любит. И когда через тёмные глаза кажется нежность, он хочет ударить, но в этом, наверное, уже нет смысла, ведь рассвет пылает рыжим, как ведьма на костре, и судный день настал давно, только календарь это не отразил. И пол липкий от алкоголя и других жидкостей, и рубашка навечно припаяна к полу давлением горячего тела. А вместо мягких кудрей, свисающих на лицо, перед глазами карта доброкачественных образований на теле того, кого уже целых пять минут не крутят по телеку, на теле, что скрыто дорогим пиджаком и совсем не похоже на бедность, сочащуюся к грязному полу через грязную ладонь. Крэйн не раз наказывал себя за эту потерю. Клоун под пальцами — тоже часть наказания. И красное льётся по клоунским губам, из-под носа ниже, к сухим, но нежным тканями. Крэйн не думает о том что это, когда оно попадает на его шею. Наверное, отсвет от гирлянды, что повешена на потолке в честь праздника. Красный след от чистых, белых светодиодов, что почти перегорели. Горячий след, который холодит и стекает. Так уже было. Может быть, не с ними. Но кровавое сердце так знакомо прыгает в петлю объятий. Чужое молодое сердце, а свой бесконечный двигатель, пускающий кровь по венам, Джонатан не помнит. Не помнит ощущения страха, истерики, ненависти и презрения. Счастья и радости тоже не помнит, но ударяет сильную грудь напротив ласковым жестом веселья. Покрытое рубцами, сердце доверчиво ластится под руки, сквозь грудную клетку. Теперь той аморфной субстанции, что называют душой, можно отдавать приказы. — Мне всё равно с кем остаться, — Джонатан дышит в острый кадык, зная, что переплетение ног однажды сломает его кости. Зная, что за эти слова его будут ненавидеть сильнее, хотя сильнее уже и нельзя. — Могу и с тобой.