Меч и Цветок

Я искал тебя в сотнях бесцветных лиц Шаг за шагом брел не страшась никаких границ Мне мерещились в смеси из перца и горных трав твой густой аромат и лихой непокорный нрав. Мне пророчили ночи без сна и природный грех твой кривой оскал и внезапно звенящий смех Вспоминая наощупь изгибы и вены рук, и в груди твоей оглушающе тихий стук, я в ночи сухой, где царила глухая мгла, шел к тебе и пустыня меня привела... Sabrina Bitsadze

      Сердце билось очень медленно, словно берегло силы, желая оттянуть тот неизбежный момент, когда остановится насовсем. Фирр размеренно дышал, надежды на спасение не было никакой. Он один посреди этих адских песков. Жестокая пусточревная земля Ирхаса поглощала его. Это кара за то, что усомнился в себе, дрогнул, не стал бороться с судьбой, оставил прекрасного Аристея на заклание. И кара была соразмерной. Мысли путались, их почти не было — боль сковала сознание, она же и не давала его потерять. Боль нарастающая, сжимающая всё тело — Фирр был скрыт в песках уже до середины груди. На поверхности плетьми лежали бесполезные вялые руки, голову Фирр откинул на плечо, кожа рубахи на нём почти раскалилась и жгла щёку, глаза он закрыл — солнце слишком слепило, по лицу градом лил пот — влага жара и ужаса. Смерть так близко. Он уже чувствовал её хладный выдох.       Фирр пытался подумать напоследок о доме — об отце, что остался один и, конечно, его очень скоро свергнут с престола. О своих сыновьях, совсем еще малышах — Агат, Азор и Бейлин — славные мальчуганы. Их, разумеется, тоже одного за другим перережут, стоит лишь пройти молве, что отец их погиб — не справился с испытаньем. Он думал о мудрости отца, что всегда говорил: «Слушай сердце, иди за ним смело». Думал о щербатых улыбках детей. Об оливковой роще и запахе базилика, об озере, куда бы он для обряда союза мог привести прекрасного Аристея, омыть его в чистых, хрустальнейших водах, зацеловать его ноги, дать клятву пред ликом богов — любить вечно, оберегать, сделать не просто супругом, но частью себя, обвенчаться, надев на него кристолист. Жить долго в добре и согласии, любить, любить Аристея и земли свои, и детей... Фирр бредил. Сухими губами шептал имена сыновей и любимого, лица плавно кружили под сомкнутыми отяжелевшими веками. Слух ему изменял. Фирру сквозь шелест песка и завывание ветра мерещился шёпот трав, шорох листвы и отдалённый звон колокольчиков. Тот самый. Нежный, высокий и вострый. Будто быстрые ноги, не касаясь полов и земли, поспешали к нему. Ласковый звук приближения счастья — шаги Аристея... Уши закладывало, в висках билась гулко густая лигийская кровь. Кровь воителя. Кровь князя свободных лесов. Кровь, что не окропит поле битвы, не засохнет на острие чужого меча, а сгинет бессмысленно и бесславно. Рокот в висках нарастал, голубые прожилки пульсировали часто-часто, а звук колокольчиков будто бы всё приближался. Фирр улыбнулся. Словно подарок ему перед уходом — этот нежный и трепетный перезвон... Как неизбежность, всё ближе и ближе, и ближе... Совсем рядом.       Фирр с трудом приоткрыл почти спаянные глаза — света было так много, до боли, до непереносимой рези и слёз, но он увидел вначале вязь прочных сандалий, потом край светлый плаща и абрис гладких икр. Фирр со стоном откинул голову, мышцы его задубели, прищурившись, он пытался понять, разглядеть свой мираж. Заискрило, заполыхало! Это было первое, что он чётко увидел — ослепительное сияние. Золотое!       — Помощь нужна? — услышал Фирр голос-ручей, голос-улыбку и нежность, и счастье.       Морок. Опять волшба. Бред. Фантазия. Сладкий фантом. Голос грёз и химера любви перед смертью.       — Дай руку, — тревожно и быстро.       И Фирр ощутил прохладное прикосновение, запястье его будто сковали и стали тянуть. В груди глупо затрепыхалась надежда. Фирр распахнул глаза шире и сквозь тесное горло протолкнул невозможное:       — А… ристей...       Сильные руки его обхватили и стали тянуть на себя, вызволять из бездонных глубин. Фирр зарычал и всем телом подался вперёд, ухватился за твёрдую спину, вцепился.       Рывок — и оба упали, покатились по склону бархана, путаясь в алом плаще и белом хлопке.       Фирр растянулся на горячем песке, повёл шало рукой по телу рядом, откинул покров и онемел. В складках ткани, укрывающей от палящего солнца лицо, он узнал Аристея. Это был действительно он. Тонкие линии, золото глаз и волос, и рога засияли.       — Это ты... — прохрипел Фирр и, не в силах подняться, снова рухнул в песок.       — Я, моё сердце, — улыбнулся царевич и, откинув полы плаща и тряпицу, придвинулся ближе, уложил обессиленное, тяжёлое тело Фирра себе на колени. — Тебе надо попить, — тихо сказал Аристей и нежно отвёл иссушенные волосы Фирра с тёмного лба. Он снял с пояса красную флягу и, удерживая удобно на локте голову Фирра, поднёс к его растрескавшимся губам горлышко. — Пей, — осторожно поддерживал Аристей.       Фирр жадно глотал холодную, сладкую воду — захлебнулся, закашлялся, вода потекла по подбородку, просочилась сквозь ноздри.       — Тише, тише, — убрал Аристей флягу и мягко обтёр лицо Фирра белым хлопком своего палантина. — Это противоядие. Потом дам немного чистой воды. Тебе нужно пару часов, чтобы восстановиться.       Фирр слушал и задыхался, не смея поверить.       — Как... — попытался он прохрипеть, но горло саднило, хоть и орошённое влагой, ещё не пускало слова, не подчинялось.       Аристей замотал его голову белой тканью, смочил край водой и обтёр всё лицо и шею, ладони, чуть провёл влагой по сжатым губам и, склонившись, кротко коснулся их на мгновенье своими.       — Отдохни в моей те́ни, силы скоро вернутся, — тихо сказал Аристей, и Фирр благодарно сомкнул свои веки, окунаясь в прохладу и свежесть, в его спасительный аромат, чувствуя беглые пальцы на коже. Словно капли дождя, медленно, плавно втекало по венам бодрящее — оживляло. Фирр дышал глубоко, спокойно, сердце перестало сбиваться. Он крепко сжимал ладонь Аристея, боясь, что она пропадёт, истончится, исчезнет.       — Мой раб Киллас не просто прислужник, — тем временем тихо говорил Аристей, легко, невесомо поглаживая непокорные, выжженные вихры Фирра. — Он охранник. Несмотря на свой трепетный вид, опытный душегуб. Злой, опасный. Он дал тебе с собой мех-синий. С ядом. Мученье и смерть. Безумие. Чем больше пьёшь, тем сильнее дурнеешь и умираешь от жажды. Ты не добрался бы даже до середины пути.       Фирр чуть повернул голову и уткнулся лицом в живот Аристея, только так пока имея возможность показать ему, как он счастлив и благодарен.       — Киллас выдал себя, едва вернулся в покои. Его ядовитые губы сочились ухмылкой, довольством. Он всегда был из тех, кто получает наслаждение от убийства. Я понял сразу, что он не подчинился приказу и снабдил тебя синей флягой...       Фирр встрепенулся.       — Это обычай Ирхаса. Иногда врага будто бы отпускают, дарят надежду, дают ему воду и возможность уйти. Но в пути тот, конечно же, гибнет, не понимая причины. Смерть мучительная от галлюцинаций и жажды. Ведь чем больше ты пьёшь, тем сильнее себя иссушаешь. Воин гибнет в пустыне — Ирхас ни при чём, — Аристей горько хмыкнул. — Подлость тоже оружие.       Фирр рыкнул, но говорить опять не получилось.       Аристей снова склонился и поцеловал его в щёку.       — Моя жизнь после любви... — он вздохнул, — мне была безразлична. Но не твоя. Нет. Я не мог позволить тебе умереть. Только не ты и не так, — он вжал Фирра в себя посильнее, и тот тоже как мог обнял его, пока слабо за бедра.       — Моя свита, рабы, все прислужники меня презирали, боялись, не следили за тем, как я обучаюсь, недооценивали меня. А ведь я много лет ночами тренировался с лучшим воином стражи. Сильный мечник наставник мой был, но тоже меня ненавидел. Но учил. Думаю, он мечтал как-нибудь будто случайно меня зарубить. Не жалел меня. Но вышло на пользу, — Аристей полыхнул яростью глаз. — Я вспорол Килласа, словно козла в день подношений. Он даже не понял.       Фирр хмыкнул утробно, довольно и легонько погладил Аристея по пояснице.       — Я уложил его на своё ложе, вытер кровь с полов, поменял наши с ним ножные браслеты. Звон Килласа знали все в замке — это лучшая маскировка. Я надел его плащ и через гроты вышел за стены. Я надеялся, что успею, что смогу догнать тебя, пока ты в рассудке.       Он снова достал флягу и вновь приподнял Фирра и дал ему воду.       — Лучше? — лучились глаза Аристея надеждой, любовью.       Фирр медленно моргнул, соглашаясь.       — Как?.. — просипел он. — Как... нашёл? — и закашлялся.       Аристей положил ему на губы ладонь, давая понять, чтобы тот пока не разговаривал, берёг силы.       — Никак, — улыбнулся царевич. — Я просто шёл в сторону перевала, колодца. Я очень примерно знал, где находится Лигия, и молился не сбиться с пути, — рога его зазолотились.       — Ты доволен, — слабым шёпотом сказал Фирр и улыбнулся.       — Я счастлив, — кивнул Аристей. — Ты живой. Я успел. Боги меня привели. Пустыня была милосердна к своему нерадивому сыну.       Фирр смог приподняться немного на локте, уткнулся шершавым лицом в гладкую кожу у шеи.       — Ты спас меня, — шелестел его голос. — Я теперь твой. Моя жизнь отныне принадлежит тебе по всем законам.       — Мне достаточно сердца, — лукаво расхохотался царевич.       — Всё твоё. Сердце и тело. Всё, что пожелаешь, мой смелый, мой огненный. Мой. Аристей... — он потянулся к губам, и Аристей нежно раскрыл их, лизнул саднящий, иссушённый рот Фирра, бережно целовал каждую трещинку, ранку.       — Ты решился? — жарко выдохнул Фирр в мягкие, сладкие губы. — Ты со мной?.. — с надеждой поднял он глаза и посмотрел со всей страстью, любовью, тревогой.       — Знаешь, — с хитринкой прищурился Аристей, — я тогда не сказал тебе, — он счастливо рассмеялся, глядя на встревоженный взгляд Фирра. — Моё имя на твоём языке означает «Цветок». — Фирр кивнул. — А на наречье Ирхаса, — Аристей вскинул гордо лицо и изогнул дивную бровь, — на моём языке моё имя означает «Железные ножны».       Фирр отпрянул, не веря шатнулся и тут же запрокинул лицо, рассмеялся, ликуя, и счастливо обнял, вжал в себя Аристея.       — Мой бог, моя нега, душа моя... Мои ножны!