Меч и Цветок

звёздной ночью, когда все спят, и на улице ни души, я приду, чтоб забрать тебя. мы из города убежим. нам откроется мир ночной миллионами ярких звёзд. я упьюсь, как сухим вином, фимиамом твоих волос, словно сотканных из цветов, источающих аромат. мы забудем совсем о том, что тревожило день назад: все тревоги разгонит прочь приближение наших губ. я тебя, как и эту ночь, разлюбить уже не смогу – пока буду дышать и жить, пока сердце любить велит... илья_метаморфоза_НЯПС

      Фирр шёл, и сердце его сжималось. Он не замечал ничего вокруг, повинуясь лишь обострённому слуху — бойкому звону колокольчиков впереди себя. Белое одеяние раба мрело как призрак перед затуманенным взором Фирра, покачивалось в такт быстрым шагам, и только когда стало совсем темно, лигиец понял, что они идут совсем иной дорогой, чем шли в покои Аристея.       — Куда мы идём? — хрипло спросил Фирр раба.       — Владыка велел вывести тебя сразу к стенам, — сухо ответил тот. — Из дворца есть прямой выход за укрепление города.       — Тайный? — догадался Фирр, и кольнуло в груди, нехорошо так, опасно.       — Скорее осторожный, — усмехнулся юноша-раб. — Не тревожься, царевич велел тебя отпустить без препятствий.       Фирр улыбнулся — мало что могло бы воспрепятствовать ему выйти, уж точно не тростиночка-раб!       — Что с ним теперь будет? — спросил Фирр раба, понимая, что тот точно подсматривал и подслушивал всё то время, что они с Аристеем были вдвоём.       — Тебе это знать ни к чему, — надменно ответил тот, не скрывая пренебреженья.       — И всё же? — настаивал Фирр, дерзостью его было не пронять.       — Царевич себя обесчестил. Скорее всего, его сошлют в храм к жрецам, — спокойно ответил раб. — А там — как решит священный дастур*. Может, оставят себе, может — принесут в жертву. Кто знает?.. — он безразлично пожал плечами, и Фирр похолодел.       — Вы безумцы... Безумцы! — зашептал он, весь покрываясь холодными каплями гнева.       Они вошли в небольшое помещение, совсем закуток. Каменные стены, прохлада и темнота. Только один тусклый факел, воткнутый прямо в земельный пол, освещал узкий проход.       — Мы пришли, — остановился раб. — Держи, — протянул он Фирру тонкую белую ткань. — Укроешь голову, — пояснил раб. — Царевич велел тебя снарядить, — скривил он губы. — И возьми флягу, — кивнул раб на стену, где Фирр разглядел висящие на крюках большие кожаные фляги, наполненные водой. Висели они в два ряда — ряд выкрашенных красным, и ряд — синим.       — Бери синюю, — сказал раб, и Фирр снял флягу с крюка и повесил себе на пояс. — Этого хватит тебе до колодца, там пополнишь, — напутствовал раб.       Фирр медлил. Раб скрипнул засовом и распахнул небольшую скрытую дверь — их обдало жаром, резким светом восходящего солнца, неуловимым шелестом песка, что тут же стал пробираться снаружи к порогу.       — Я не хочу уходить, — повернулся Фирр к юноше. — Отведи меня снова обратно, — свёл он брови, не зная, что делать, не чувствуя ничего, кроме скорби, ошибки, утраты. Он никогда ещё не ощущал это так остро, так больно, будто и впрямь в сердце наконечник копья.       — Уходи, лигиец, — строго осёк его раб. — Ты ничего не изменишь. Владыка решил. Кто ты такой, чтоб перечить?! — в темноте сверкнули глаза и изумруды ошейника-украшенья.       — Но он ведь... — сжал кулак Фирр.       — Он — царь! — прервал его раб. — И ему не впервой рисковать своей жизнью. Аристей с дня рождения дружен со смертью. Возможно, он жаждет её как избавления. Что знаешь ты, пришлый дикарь, о судьбе моего господина?! — шипел раб и даже чуть ткнул Фирра в плечо. — Убирайся! Ты своё получил. Наслаждайся победой! Владыка сам выбрал. Он — ирхасец! — гордо вскинул лицо раб. — И примет свой путь как подобает сыну пустыни.       Фирр медлил, он понимал, что ему ничего не стоит сломать этому наглецу его тонкий хребет. Возможно, он даже смог бы найти сам снова покои царевича... А что потом? Связать его? Выкрасть? Уговорить?       — Уходи, воин, пока обод не сжёг тебе ступни, — подтолкнул его раб к выходу. Фирр как в забытье нерешительно переступил через порог, и дверь за ним резко захлопнулась, больно ударив по спине и затылку.       Пустыня, свернувшись хищной кошкой, ждала шагов Фирра, ластилась языками песка к кожаным сапогам. Фирр огляделся. Он был чуть правее главных ворот и укрыт тенью башни. Огромные камни стен — дверь будто исчезла, надёжно впаянная в белую кладку. Алые полосы над желтеющим морем, лёгкий ветер, сухой, опаляющий губы.       Фирр прижался ладонью к стене, сжал кулак, ударил костяшками до крови. «Я вернусь!» — решил он. До Лигии два дня пути. Сутки на подготовку. И два дня обратно. Он вернётся с дарами и войском! И выкупит, вырвет, выгрызет, если потребуется, Аристея из этих проклятых стен. Нужна подготовка. Сил хватит. И если не миром, так кровью добьётся! Камня на камне здесь не оставит. Благоухающий внешне, но смрадный, прогнивший Ирхас. Фирр размазал по белой стене свою кровь, провел, словно метя, костяшками окровавленных пальцев по гладкому камню.       — Я приду за тобой, моё сердце. Приду. Потерпи, моя нега, — и он шагнул навстречу пустыне и жару.       Фирр шёл сперва быстро, не оборачиваясь, шёл сам себя подгоняя, стараясь не думать, не чувствовать, не терзаться. Спустя час пути он оглянулся — белый град миражом парил в облаке зноя, едва различимый. К полудню солнце стало палить беспощадно. Фирр вспомнил о лоскуте ткани и вынул её из кармана, расправил — в песок нежно выпал заботливо скрытый в складках алый цветок — благоухающий тонкий заир, словно выдох на память и на прощанье. Фирр поднял цветок, рассмотрел на ладони — так хрупок и мал, так красив, беззащитен. Заир — сор-трава, растущий везде, где ни бросишь, даже в потрескавшейся от суши земле вечного жара. Цвет пустыни — хрупкий, но сильный. Его Аристей! Фирр бережно уложил царский подарок в нагрудный карман. Он вернётся! Надо поторопиться. Фирр осторожно отпил из отданной ему фляги. Вода была ледяной, чистой, но с привкусом прели. Губы смочились, гортань оросилась. Глоток в час. Сил хватит. Воды тоже. Ночью он дойдёт до колодца и там пополнит запасы, и если не спать, а идти, пусть даже и медленно, то можно достигнуть Лигии за полтора дня, а не за два. Воины Лигии в сборах скоры и умелы. Пока они будут готовиться, он отдохнёт, поведает всё отцу, возьмёт золото, угощенья, шелка, и к утру третьего дня они будут снова в пустыне.       — Аристей! Аристей!       Фирр видел его, словно тот стоял рядом. Печальные плечи, сильные руки, дерзкий взгляд, непокорный, отважный, но полный тоски и желанья свободы и счастья.       «Воины мечтают?» — слышал Фирр раз за разом чудеснейший голос.       О чём мечтал Аристей? О счастье? О царствовании? О любви? Аристей луноликий, прекрасный, запертый в сердоликовой клетке. Аристей бесподобный. Красивее нет на земле. Нет нежнее! Судьба. Рок. Боги смеялись? Фирр, князь лигийский, и смертоносно-блистательный Аристей — нежеланный, отвергнутый сын государя Ирхаса. Любовь! И насмешка. Путы богов.       «Отпустите, — молил про себя Фирр. — Отдайте! Отдайте! Моё!»       И сердце крошилось, надеялось, истекало. Час за часом. Шаг за шагом. Глоток за глотком.       Ткань, что укрывала лицо Фирра, пахла розовым маслом, голову от этого будто вело. Фирр вдыхал, и воспоминания ночи томили, мутили рассудок. Или то было беспощадное солнце, усталость? Фирр стал спотыкаться, шёл медленнее, пил, как и собирался, помалу, раз в час, но жажда не унималась, напротив — даже сделав больше глотков, гортань иссыхала — желание пить не утолялось, губы спеклись.       Фирр шёл.       Солнце стало садиться, зной отступал, но пожар в голове и гортани не унимался. Виски разрывались, перед глазами прыгали алые мошки. И странная слабость, необъяснимая. Фирр сделал привал. Сел в тени высокого баруна, дышал ровно, старался всмотреться в линию горизонта, но глаза словно застил туман. Что это? Смех богов? Кара? Хворь? Усталость? День пути для воина — пустяк, даже в пустыне. Вода есть, сил без меры... Так что же за завись?       Фирр прикрыл ненадолго глаза, под веками зарябило. Он вдохнул сладкий запах из ткани — миндаль, масло розы... Видение было таким чётким, кристальным.       Балкон полукругом и сзади — белый, чуть вздыбленный ветром муар палантина. Аристей стоял, опираясь об ограждение, его длинные пальцы сжимали нагретый, украшенный сложной резьбой камень. По телу струился почти не скрывающий стан нежный шёлк. Царевич смотрел вдаль — золотые глаза печально скользили по золоту вечных песков, вглядывались в их бессердечную немоту. Губ коснулась улыбка, руки раскинулись, подобно объятьям, легкий шаг и... Аристей полетел! А дальше — всё алое, черное, уродливый хруст!..       Фирр проснулся от крика. Он кричал как безумный! Сон! Это всё сон!!!       — Подожди... — шептал Фирр, стряхивая виденье. — Подожди, моё сердце. Не смей! Я вернусь. Я вернусь к тебе. Ты — моя жизнь теперь...       Фирр отряхнул песок с кожи, стянул ткань с лица. Солнце скрылось. Щёки стал покусывать отрезвляющий холод. Ночь в пустыне сурова, строга и черна беспросветно, лишь месяц-соратник указывал путь. Фирр ещё выпил из фляги и попытался подняться. Надо было спешить. Он и так потерял столько времени! Но тело не подчинялось, ноги не слушались — встать Фирру не удалось. Тьма и холод. Песок забивался повсюду.       И Фирр пополз.       Встал на колени и руки, как хилый койот, и, едва различая серебряный серп над собой, медленно двинулся на четвереньках. Он хрипел и подтягивал ноги, лёгкие жгло, горло саднило, во рту будто гулял суховей, кожа у губ кровоточила и тут же твердела уродливой коркой.       Месяц медленно двигался по тёмной глади. Фирр полз. Колени тряслись. Веки слипались.       Фирр упал на живот, постарался дышать глубоко. Иссечённые острым песком руки оледенели, но, Фирр видел, вдали уже высекалась алая полоса — скоро рассвет.       Он полз уже на животе, загребал, как в воде, руками песок и тянул неподвластное, отяжелевшее тело, будто змей извивался за ним распластанный след.       Фирр полз совершенно вслепую, ясно осознавая, что давно сбился с пути, что рассудок его — словно взбитый дурманящий сахар, прогорклый, дырявый. Но вспышки сознания влекли его дальше, вперёд, к горизонту, к оливковой роще и к Аристею! В висках бурой вязью пещрилось: «Вернусь... За тобой... Я должен вернуться».       Бог пустыни выкатил свою колесницу — солнце, словно прилив, залило хладный песок, зазолотило его, согревая, слепя, расправляя лучи будто стрелы. Фирр задыхался, но полз. Полз вперёд... и вдруг страшно почувствовал, как ноги его уходят в тугое, в холодное, вязкое, в тяжёлое, глубоко. Словно оковы повисли на ногах Фирра. Он утопал, медленно погружался в жадное чрево пустынной земли. Тело его отчаянно изогнулось в бессильной попытке вырваться, вылезти, отбросить, но ноги уже были скрыты почти до колен, песок под животом тоже стал проседать. Фирр закричал. Он, конечно же, знал, слышал, помнил рассказы о жутких местах, где песок будто завязь болота — ступи и погибнешь! Фирр дёргался и трепыхался, но делал лишь хуже, сильнее себя погребая в зыбучих песках.       — Какая бесславная смерть, — откинул Фирр голову обречённо. — Как глупо, нелепо и страшно...       В сердце забило не ужасом, а тоской. Воины Лигии не боялись погибнуть. Смерть их не пугала. Своя жизнь Фирра не сильно заботила. Вот только жаль... так... на взлёте. Едва прикоснувшись к губам настоящего счастья, дотронувшись неги. Узнав на мгновение трепет любви. Вот так потерять... Аристея! Не спасти его. Сгинуть. Не возвратиться! Фирр хотел бы заплакать, но слёз не было. Будто вся влага покинула его тело, что виднелось теперь уже наполовину из шипящих песков.       Ветер кружил, рисовал золотистую вьюгу. Фирр бесслёзно рыдал, онемело вопил.       — Аристей! Аристей! — как молитва перед концом. — Аристей! Аристей! Может, встретимся за чертой?.. Может, сжалятся хотя бы в посмертии боги над нами?..