Изгой

Мужчина поднялся с помятых после любовной утехи простынь и двинулся к стулу, на котором висело его обмундирование. Лежащая в его постели девица, не скрывая запретных мест своего тела, удивленно проворковала: — Милый, куда ты собрался в третьем часу ночи? Мужчина, на ходу одеваясь и прыгая на одной ноге, отвечал ей. — Мари, ты видишь, я уже развалина, мне незачем жить. Все меня не слышат и не хотят слышать. Никто не воспринимает меня всерьёз. Мне больно, тяжело. Разделишь ли ты со мной последний в моей жизни поцелуй? Девушка критически оглядела своего избранника. В свои тридцать он выглядел, как старик: впалые щетинистые щёки его были серого цвета, глаза потускнели, алопеция напрочь убила пышные когда-то волосы, а в юности величественная осанка к тридцатнику превратилась в сутулость. Он очень метко охарактеризовал своё теперешнее обличье - "развалина". Что уж говорить - в постели он вообще был покойником! - Руди, ты оказываешь мне большую честь, - Мари встала со смятой постели и неспешно стала натягивать на свои пышные формы одежду, - Я провожу тебя до рая... Нет, я пойду с тобой. - Хорошо, - Руди подождал, пока Мари оденется, закурил и тут же погасил сигарету, достал клочок бумаги и что-то на нём нацарапал. - Я тоже, - Мари на листке бумаги изящным почерком написала прощальное послание "маменьке". - Ну что, настали наши последние минуты, - с обречённым видом сказал мужчина, нервно прокручивая обвисший ус. - Разумеется. Давай, Руди. Рудольф не спешил. Он достал из ящика письменного стола пистолет, минуты две покрутил его и сказал: - Прощай, Мари, увидимся во снах. Девушка в эффектной позе устроилась в кресле. Руди чмокнул её алые, как шиповник, губы и навёл на её висок дуло пистолета. "Паф!" - Мари безжизненно обмякла, её голова опустилась на грудь. Рудольф встал около дивана, приставил к виску дуло. - Доброй охоты, ваше высочество! - раздался выстрел, Руди упал на пол, успев, однако, отшвырнуть пистолет в сторону. Из его виска билась, пульсировала алая кровь... *** Над Веною императора Франца Иосифа восходила заря. С вечера мела страшная вьюга, но под утро она прекратилась. Началось морозное снежное утро. На горизонте уже появилось золотое солнце, хотя в зените ещё был розовый шлейф зари. Спокойствие венцев ничто не могло нарушить. Ничто! Только вот! К Шёнбруннскому дворцу прикатил чёрный экипаж. Из него вышел довольно молодой ещё человек с остроконечной бородкой и трясущийся от ужаса старик в лакейской ливрее. Странная пара подошла к входу во дворец. Начальник караула гневно буравил взглядом прибывших. - Кто вы, господа? - Граф Хойос, - ответил молодой человек, - А это камердинер кронпринца Лошек. Я требую аудиенции у кайзера. Дело государственного значения, касается эрцгерцога Рудольфа. - Его величеству будет доложено, - довольно неохотно сказал офицер и поднялся по заснеженным ступенькам. Через десять минут, когда Хойос и Лошек уже замёрзли на студеном ветру, начальник караула снова появился на лестнице и предложил пройти в кабинет императора. Пройдя по длинным коридорам Шёнбрунна, граф и камердинер принца очутились в кабинете императора. За столом, собственно, и сидел его апостолическое величество император Австро-Венгрии, король Чехии, Богемии и Моравии Франц Иосиф Первый. Он был таким, каким его изображали на многочисленных портретах - плешивый седой старик со знаменитыми бакенбардами. - Граф, вы чего-то хотели? - хмуро спросил кайзер. - Ваше величество! - Хойос скорбно склонил голову, - Ваш сын, его королевское высочество кронпринц Рудольф Франц Карл Иосиф, найден мертвым в своей комнате в Майерлинге. Он был застрелен вместе со своей любовницей, баронессой Вечера... В голове кайзера некоторые обстоятельства предыдущих лет сложились в единый пазл. Он понял всё. - Тсс, - сказал Франц Иосиф, - Кронпринц умер от сердечного приступа. - Как будет угодно, государь, - поклонился граф Хойос. - Хорошо, - кивнул головой император, - Теперь пройдите к начальнику тайной полиции. Вы дадите показания. Хойос и Лошек покинули кабинет, а Франц Иосиф фон Габсбург, великий государь нескольких народов, претендент на титул "августейший император римлян", стал переосмысливать всю свою жизнь и прежде всего жизнь своего несчастного сына. Шаг за шагом он вспоминал жизненный путь кронпринца Рудольфа.