Взмах над морем

На улице ливень. Сквозь липкий сон я слышу, как что-то бьёт по подоконнику и стеклу. Стук слишком громкий, так что я понимаю: скорей всего, это дождь с небольшим градом. Что ж, последнего давно уже не было, так что неудивительно, что он решил напомнить жалким людишкам о своём существовании. А то вдруг мы уже забыли о таком серьёзном и опасном погодном явлении? Просыпаюсь я немного раньше будильника, что не может меня не радовать. Вчерашнее пробуждение было не из приятных, и я счастлив, что оно не повторяется. Мозг окутан пеленой — сонливость всё никак не хочет отпускать, — но чувствую я себя хорошо. На лице моём сияет улыбка. Вчерашний день в общем и целом прошёл замечательно, и это чувство оптимизма до сих пор течёт по венам, щекоча и будоража. Я несколько раз зеваю и только потом наконец свешиваю ноги с кровати. Организм явно выражает своё недовольство, в глазах темнеет от резкого подъёма, но я не обращаю на это ровным счётом никакого внимания. Ищу глазами Грину, но её в комнате не обнаруживается. Меня это отчего-то расстраивает. Тихо зову собаку в надежде, что она тут же прибежит на мой голос, но овчарка так и не появляется. Холодно. Я замерзаю даже в квартире, а значит, сегодня нужно одеться потеплее. К сожалению, у меня нет зимних вещей, которые, как бы нелепо это ни звучало, сейчас бы мне понадобились, так что приходится хорошенько покопаться в шкафу, чтобы найти более-менее тёплую кофту. Выбор у меня небольшой. Гардероба-то почти нет. За этим занятием я совсем забываю о том, что нужно отключить будильник, и ровно в половину шестого квартиру бомбардирует птичий щебет на всю громкость телефона. Я почти мгновенно долетаю до стола, на котором подпрыгивает, вибрируя, источник шума, но возмущённые возгласы из соседней комнаты доносятся раньше. Я смущённо и искренне извиняюсь. Глеб что-то ворчит в ответ, но из-за того, что он находится в другой части квартиры, я не могу разобрать что-то конкретное. Отчётливо до меня доносятся только два слова, но вот их я бы предпочёл не слышать. Откуда-то со стороны кухни раздаётся приглушённый лай, будто Грина не подала голос, а просто чихнула. Умом я понимаю, что этот звук ничего не значит, но мозг настойчиво уверяет, что таким образом собака поддакивает Глебу. «Ты разбудил нас всех». Становится стыдно. Проходя на кухню, я думаю, что сейчас за мной зайдёт и сосед, но тот, по-видимому, решает остаться в кровати. Винить его не в чем. Нормальный человек, наверное, и под прицелом не встанет в такую несусветную рань, если у него нет на это веской причины. Я тоже не хочу. Хочу спать. Всегда хочу спать. Зачем я только продолжаю вставать? Увидев меня, Грина отрывает голову от сложенных лап и начинает звонко лаять. Из комнаты Глеба снова доносится недовольный возглас. Овчарка, приподняв и навострив уши, поворачивает морду в сторону, откуда раздался звук, встаёт на лапы и ещё раз звонко лает — будто смеясь над Глебом. Чуть-чуть посмеиваюсь и я. Появляется желание тоже что-нибудь крикнуть, дабы окончательно разбудить соседа, но я решаю проявить снисхождение и пожалеть ни в чём не повинного парня. За окном всё так же шумит ливень, но этот шум, скорее всего, наоборот убаюкивает, поэтому мне кажется, что у Глеба ещё есть возможность вновь заснуть. Грина начинает крутиться около миски ещё до того, как я успеваю насыпать туда корм, и у меня в голове проскальзывает мысль, что, может быть, собака проснулась вовсе и не от моего будильника, а значительно раньше. Садясь за стол, я беру в руки нож для масла, намереваясь сварганить себе бутерброд, но так ничего и не делаю, наблюдая за овчаркой. Сердце окутывает чувство, название которому я не даю. Если так подумать, Грина совсем не плохая. Вроде даже умная. Она упала мне на руки совершенно неожиданно, но разве я был против? Куча хлопот и проблем. Большая ответственность. Но я вроде как люблю эту собаку. Наверное, в общем-то, без каких-то особых на это причин. Просто. Анализируя свои чувства, засматриваясь на овчарку, я вспоминаю, что, помимо всего прочего, Грина — напоминание о Лене. Это её собака. И неважно, кто за ней присматривает сейчас, — это её овчарка. Ем я не спеша. Хочется насладиться вкусным завтраком — сладкими гренками, бутербродом и остатками хлопьев. Где-то внутри тела бушует энергия — меня так и порывает подскочить с места и куда-то рвануть. Но никакого беспокойства при этом я не испытываю. Я ни из-за чего не переживаю. И мне не грустно. В голове, на удивление, чисто и светло. И, кажется, я даже немного счастлив. Я понимаю, что мне уютно. Спокойный жёлтый свет от трёх небольших лампочек, довольное чавканье питомца, ритмичные удары капель дождя по стеклу… Всё вокруг будто пытается меня убаюкать. Но спать не хочется. Завтрак я съедаю почему-то всё равно быстро. Секунду думаю над тем, помыть ли мне посуду, но с коварной издёвкой решаю перекинуть эту задачу на Глеба. Сегодня явно не его день. Грина тявкает, поворачивая измазанную морду в мою сторону, будто догадываясь о моём вероломном замысле. Я спешу успокоить овчарку. — Он не обидится. Несколько раз подряд я подхожу к окну и тут же разворачиваюсь обратно, недовольный тем, что ливень лишь усиливается. Вот бы мои хождения помогли его остановить… Я не против дождя, но выгуливать Грину в такую погоду проблематично. Мне хочется никуда её сегодня не выводить, но, понятное дело, поступить так я не могу. Ливень, град, наводнение — но поход в туалет всегда по расписанию. Я выскакиваю с собакой во двор дома буквально на пять минут. Грина, кажется, и сама не рада гулять в такой холод, поэтому быстро усаживается за ближайшим кустом. Я стою на крыльце и прячусь от дождя под навесом, но мне так и хочется забежать обратно. Я ужасно продрог. Сырой ветер забирается под куртку в считанные секунды. Через несколько минут я приоткрываю дверь, и овчарка влетает в подъезд раньше, чем я успеваю её позвать. До работы я добираюсь на метро. С блаженством и одновременно с сожалением я думаю о том, как прекрасно было бы сейчас ехать на такси. Прямо от дверей до дверей. И тепло, и не промок бы совсем. Приходится напомнить своим неразумным желаниям ещё раз, что я не могу позволить себе спускать лишние деньги. Паникёр внутри ворчит, что не стоило тратиться и на метро. Хотя, разумеется, стоило — иначе бы я умер от воспаления лёгких уже сегодня. У меня другие планы на смерть. Впрочем, сейчас тоже особо нет никаких гарантий, что я не простужусь. В метро особенно шумно и многолюдно: оно и понятно, в такую-то погоду… Я морально готовлюсь к поглощающему чувству дискомфорта и жутко неприятному запаху грязи и пота. Метро никогда мне не нравилось. И даже несмотря на его несомненное преимущество в виде скорости движения, я всё равно предпочитаю ему наземный транспорт. Кое-как я протискиваюсь в узкие проходные двери, наступив на чьи-то красные туфли, но их обладательница, кажется, даже не замечает моей оплошности — а может, уже просто привыкла к подобному. Внутри приходится пропихнуться между металлоискателями. Повсюду — мокрые и острые на макушке зонты, брызги с которых обливают всех и вся, так что создаётся ощущение, что я всё ещё нахожусь на улице. Люди торопятся. Многие кажутся подавленными, почти все — сонными. Я роняю проездную карточку, только успевая пройти через турникет, и сразу же навсегда с ней прощаюсь. Толпа уносит меня вперёд. Когда я схожу с эскалатора, навстречу несётся ураган чужих ботинок, сумок и рук, потому приходится резко отскочить в сторону, чтобы меня не затоптали. Я отхожу в самый угол платформы, опираюсь спиной о колонну и на несколько секунд зажмуриваюсь, стараясь абстрагироваться от суеты вокруг. Шум, конечно, никуда не девается. Это только в кино бывает, что герой закрывает глаза, и все звуки и ощущения вмиг пропадают. Мне очень хочется, чтобы со мной случилось то же самое, однако чуда не происходит. Но всё же я успокаиваюсь. Людей на платформе становится меньше — большинство пассажиров уже успели добраться до лестницы, а новые поезда ещё не пришли. Понимаю, что такой покой будет длиться всего ничего, но мне всё же хватает и этих секунд, чтобы собраться с силами. Сейчас, в некоем подобии тишины, я замечаю, как, оказывается, красиво это помещение. Колонны из светлого мрамора украшены резными цветами, на стенах — фрески с античными богами и мозаики, на молочном потолке изображены различные сюжеты из мифов Древней Греции. Люстры небольшие, в виде идеально круглых белых шариков. Свет от них, яркий и резкий, озаряет каждую деталь помещения, выделяя все неровности и выпуклости. Я уверен, что если пройтись по всей платформе, то из изображений на фресках сложится целая история. Сколько людей и как долго трудились, чтобы создать такое?.. Зайдя в вагон, я спешу протиснуться в проход между сиденьями, умещаясь рядом с пацаном лет четырнадцати с одной стороны и полностью седым дедушкой с другой. На сиденье передо мной женщина читает книгу. Стоять неудобно, со всех сторон прижимает. Когда вагон останавливается или, наоборот, начинает движение, все пассажиры сталкиваются, шатаясь как неваляшки. Я дважды заваливаюсь на школьника. От этого мне становится ужасно неловко и стыдно, но мои слова-извинения оба раза тонут из-за шума, и мне не остаётся ничего, кроме как посильнее напрячь все мышцы тела. Из открытой створки дует пронизывающий ветер. Его поток проносится, задевая мой лоб, путая волосы и теребя ворот кофты, охлаждая тело в духоте толпы. В течение всей поездки я смотрю в окно. Чистейшая темнота, полностью наполненная «ничем», сменяется редкими всплесками жёлтого или белого света, а потом появляется очередная станция. Я стараюсь как можно быстрее всё рассмотреть, успеть уцепить взглядом побольше особенных деталей новой локации за то короткое время, что поезд стоит. Пытаюсь хорошо разглядеть орнамент на противоположной стене, понять, что изображает небольшая статуя посреди перрона. До конца так и не понимаю, чей это силуэт, — догадываюсь лишь, что он принадлежит какой-то писательнице. Вагон трогается. Поезд привычно прячется в темноту, а я выгибаю шею в сторону, будто пытаясь самостоятельно её сломать. Хочется рассмотреть ещё больше, ещё немного полюбоваться голубыми узорами и волнистыми лампами, похожими на волны. Их тусклый свет до сих пор сияет в моей голове. Я вижу его через окно освещающим саму тьму. Я дёргаю головой, прикрывая глаза и отгоняя виденье, а когда возвращаюсь обратно в осознанный мир, за стеклом уже видна другая станция: бледно-жёлтая, с редкими ярко-красными элементами, архитектура выполнена строго, без особых излишеств. Тут нет ни фресок, ни статуй. Я замечаю только маленькую табличку сбоку на колонне, находящейся почти напротив меня. «Веселовская станция метро. 1867». Над первой буквой «Е» еле заметно — я замечаю это только каким-то чудом — чёрным карандашом написана буква «И». Я проезжаю нужную мне станцию, осознавая это только через две остановки после. Мой мозг на вопрос, почему он не узнал знакомый перрон, ведь всю дорогу я только и делал, что рассматривал всё, что только можно, тихо посылает меня подальше. «Засмотрелся». Мне приходится потратить дополнительные десять минут и ещё раз пробраться в полностью забитый вагон поезда, чтобы наконец выйти на нужной мне станции. Я непроизвольно окидываю ещё одним взглядом помещение, которое не так давно уже рассматривал из окна, любуясь его внешним видом, и встаю на ступеньку эскалатора, поворачивая голову в сторону приближающегося выхода. Во время поездки на метро я умудряюсь совершенно забыть о погоде, поэтому шум бьющего града, не оставляющего в покое людей и в этой части городка, удивляет. Мне требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться. Я понимаю, что сейчас от зонта, к моему огромному сожалению, толку никакого не будет, но всё равно готовлюсь раскрыть его, лелея свою жалкую надежду на лучшее. В голове проносится мысль плюнуть на всё и побежать, хлюпая прямо по лужам, как это делают дети, но я лишь аккуратно выхожу, стараясь никого не задеть зонтом, и, прячась под его зелёной тканью, спешу на работу, пытаясь не промочить ноги. Желательно — не промочить вообще ничего. Пекарня встречает меня уныло. Оно и неудивительно: с такой погодой любая вещь, не то что здание, кажется грустной и мрачной. Тут тихо и спокойно… Покупателей, разумеется, нет, и я уверен, что сегодня они и не появятся. Возможно, мне повезёт, и ближе к вечеру, когда дождь, я надеюсь, закончится, пара-тройка людей заглянет, но не более. Пока же я обращаю внимание на ряды противней, заваленных булками и пирожками. Мне становится обидно от осознания того, какую непростительную ошибку я совершил: оставил их на столе на целую ночь. Конечно, я накрыл выпечку полотенцами и пакетами и сделал всё необходимое, чтобы она не затвердела, но это слабое утешение. Я решаю продегустировать одну из булочек в слабой надежде, что тесто ещё не засохло. Первой под руку попадается с маком. Пробуя, я не ожидаю ничего хорошего, но, к моему изумлению, булочка такая же вкусная и мягкая, какой и должна быть. Разумеется, вчера она была ещё мягче, но и сегодняшний результат хорош. Я с огромным удовольствием доедаю булку и высматриваю, чем можно протереть липкую руку. Недолго думая, я беру полотенце, которым укрыт противень. Затем я достаю телефон, и, почти сразу же найдя среди своих немногочисленных контактов нужный номер, звоню Лидии. Я надеюсь, что она согласится заняться продажей моей выпечки. Её голос звучит искренне удивлённым — может, даже немного ошарашенным. Я стараюсь не вдаваться в подробности, но мне всё равно приходится признаться, что у меня проблемы с деньгами. Лидия, кажется, проявляет сочувствие, входя в моё положение, и обещает что-нибудь придумать, чтобы выкроить в графике «HelpHeaven» время для продажи моих вкусняшек. Я несколько раз благодарю женщину и называю себя её должником. Она говорит, чтобы я не нёс всякой фигни. «Мне не нужен твой долг. Я помогаю потому, что хочу помочь, понимаешь? Хочу помочь, а не заиметь нового должника». Мы договариваемся, что я привезу товар ближе к девяти, после того как закончу работать. Конечно, это очень поздно — причём не для компании, как можно было подумать («HelpHeaven» работает чуть ли не круглосуточно), а для самой выпечки. К вечеру она станет ещё более жёсткой, что бы я ни делал. Но выбора особо нет, так что я скрепя сердце обещаю прийти к Лидии сегодня вечером. Меня порывает спросить, не поможет ли мне кто-то доставить всё до места назначения, ведь булок много и одному мне нести их будет неудобно, но я так ничего и не говорю — то ли из-за стеснительности, то ли из-за нежелания перебивать активную и жизнерадостную речь женщины. Когда звонок прекращается — «До вечера, пекарь», — я уже мысленно прикидываю, сколько сумок и какого размера мне понадобится, чтобы всё аккуратно уместить. Благо, пакетов в пекарне достаточно. Иногда их оставляют рабочие, которые привозят продукты, но я уверен, что большую их часть принёс сюда сам хозяин заведения. Я трачу несколько минут своей жизни на то, чтобы среди всего «арсенала» найти три самых больших пакета с крепкими ручками. Я почти приступаю к упаковыванию в них булок и пирожных, когда в голову приходит мысль, что стоило бы проверить, не пришёл ли мне ответ от «Ларапинты» — компании, проводящей конкурс рисунков среди воспитанников детских домов. Телефон с Интернетом у меня всегда под рукой, так что много времени это не занимает. К моему безграничному сожалению, из новых писем в моей почте только агитация очередного кандидата на предстоящие выборы президента и реклама зубной пасты. Ни то, ни другое меня нисколько не заинтересовывает. На следующие полчаса я каким-то образом исчезаю в соцсетях. Возвращаясь в реальность, понимаю, что так и стою посреди зала, на полпути к тумбочке, на которой стоят два противня с маковыми улитками. Шум дождя усыпляет. Меня начинает клонить в сон, так что я решаю заняться новой выпечкой — на этот раз для продажи в пекарне, — чтобы не заснуть. Я пару раз чихаю и тихо вздыхаю. Нос перестаёт дышать. Отвратительно. Я пытаюсь понять, не повышена ли у меня температура. Может быть, как раз из-за этого на самом деле я сегодня чувствую себя так непривычно. Но голова не болит и тело не горячее, так что если у меня и есть температура, то совсем, должно быть, смешная. Во время готовки пытаюсь ещё раз, уже на более лёгкую, чем вчера, голову, обмозговать проблему с книгой. Где-то глубоко внутри плещется неуверенность в том, что мне стоит что-то делать. Забудь эту идею! Совесть нашёптывает, что пытаться отнять у человека столь важную ему вещь, — это худшая мысль из всех возможных. Только подумать! Эта книга — единственное напоминание женщины о её семье, а я так эгоистично, ради собственной прихоти хочу её забрать. В туннелях сознания — положительные герои фильмов и книг, которые всегда находят из всего выход, при этом никому не навредив. Но следом за ними — жители Дома. С другой стороны, оправдываю я самого себя, я не собираюсь ничего воровать. Книга нужна мне всего на пару дней. Нет, даже на один. Потом её бы спокойно изъяли у мужика и вернули хозяйке. Тот бы орал, но никому всё равно ничего бы не сделал. В полицию, с учётом его положения, он не пойдёт. Историю о шаре не расскажешь — мужчина его украл, а меня в воровстве не обвинишь — как доказать? Всего на один день. Я понимаю, что, будь мы с моей арендодательницей в более дружеских отношениях, она могла бы мне помочь. Чёрт, я даже выдал ей свой план! Не стоило этого делать. Мне бы втереться в доверие… Боже, это даже звучит так лицемерно! В любом случае, подобное невозможно. Невозможно стать кому-то близким другом за два, максимум три дня. Не-воз-мож-но. Да? Или возможно? Если совершить что-то, что подтолкнёт женщину сделать мне ответное одолжение… В мозгу опять начинает бушевать ураган. Кажется, что огромные капли дождя разбиваются не о стекло окна, а об мою черепную коробку. Я ничего не знаю об этой женщине… Невозможно. Я не смогу сделать для неё что-то важное… Я выкидываю все мысли из головы, подальше прячу чувство беспокойства и пытаюсь сосредоточиться на украшении рогаликов. Сахарная пудра витает в воздухе подобно снегу, пачкая весь стол. Нужно быть поаккуратней. Я всё готовлю и готовлю, пытаясь полностью сосредоточиться на процессе. Выпечки я делаю немного. Сегодня я обращаю внимание не на количество изделий, а на их качество. Хочется забить мозг мелкими задачами, чтобы полностью забыть о проблемах. Но неприятные эмоции, переживания и мысли всё время крутятся рядом, почти на самой поверхности, и игнорировать их сложно. Поэтому я несказанно радуюсь, когда впервые за день слышу звон колокольчиков, оповещающий о вошедшем покупателе. У прилавка стоит бледный, в ярко-оранжевой куртке, мужчина средних лет с заметным горбом. Он сразу направляется в мою сторону и мгновенно, почти не глядя на доску с меню, делает заказ, как будто является тут постоянным покупателем и чётко знает, что здесь есть, чего нет и что конкретно сегодня имеется в наличии, хотя я полностью уверен, что вижу этого человека впервые. Мужчина сразу же расплачивается, а затем, быстро осмотрев помещение, хвалит меня за поддержание чистоты. Я сразу же теряюсь. Голос покупателя спокойный, мягкий, но при этом уверенный и твёрдый. Он не задумывается, не стесняется, а сразу говорит, что хочет. При этом видно, что он умён и не озвучивает абсолютно всё, что приходит ему в голову. Мне становится приятно получить похвалу от этого человека. Вообще всегда приятно, когда кто-то замечает твой труд. Мне сразу вспоминается та красивая и приятная леди, что где-то с неделю назад похвалила мой корявый почерк. Этот посетитель тоже кажется мне интересным, так что я завожу с ним беседу. Он её легко подхватывает, и мы погружаемся в разговор. Мужчина весь мокрый — короткая чёлка полностью прилипла к лицу, червяками распластавшись на большом лбу, его куртка — одно огромное тёмно-оранжевое пятно. Вода, ручейками стекая с его широких рукавов, скатывается в лужу на полу. Посетитель явно греется в тёплой пекарне, так что беседа идёт неспешно. Я ловлю себя на том, что специально готовлю заказ медленней и тяну время. Заметив это, я думаю, что мне стоит ускориться, но на деле ничего для этого не предпринимаю, работая в старом темпе. Я уверен, что, получив товар — горячий американо и пирожок с яйцом и луком, — мужчина сразу же уйдёт, однако, к моей радости, мы болтаем ещё минут двадцать, прежде чем он покидает заведение. Зонтика у мужчины нет, и я, неожиданно для самого себя, предлагаю ему свой. Мужчина благодарит, но отказывается. Уходя, он желает мне хорошего дня. Я отвечаю тем же. Следя за тем, как чёткий силуэт посетителя за окном постепенно расплывается, прячась за стеной дождя, я осознаю, что произошло, и ловлю себя на мысли, что впервые я сам проявил инициативу в разговоре с посетителем. Конечно, сразу же вспоминается, как недавно я подружился с Хлоей, но тогда желание познакомиться исходило от обоих. Да и не пойди тогда она так сразу на контакт, я не стал бы ей навязываться. У нас схожие взгляды — вот почему мы быстро сошлись в общении. В этот раз же мне хотелось пообщаться без какой-либо причины — не из-за привлекательности посетителя, не из-за скукоты или надобности. Было приятно просто так перекинуться интересными мыслями и любезными словами. Ненадолго это отвлекает меня от невесёлых размышлений. Но ситуация с полётом, с тем, где и как взять дорогую книгу (хозяйкину или другую), за это время сама собой, к моей огромной печали, не разрешилась. Мне нужно определиться, что со всем этим делать. Хотел бы я, чтобы моя голова за этот короткий перерыв, что я провёл за интересным разговором, просветлела и в ней появились стоящие мысли. Ох, как прекрасно это бы было! Во мне снова начинают шебуршать и ползать сомнения, и я понимаю, что если сейчас же не решу волнующий вопрос, то опять начну паниковать. Буду колебаться не только в идее с книгой, но и вообще во всём. А потом это перейдёт в переживания обо всей жизни и прорастёт в неуверенность в самом себе. Знакомая дорожка. Поэтому нужно взять себя в руки и наконец придумать план. Очень хочется, чтобы он пришёл в голову сам, чтобы меня посетила неожиданная, но гениальная мысль, как это обычно бывает в подобные моменты. Хочется стать тем главным героем, у которого получается выйти сухим из воды даже в самых сложных ситуациях. Но гениальная мысль до сих пор так и не пришла, даже спустя столько времени после разговора с хозяйкой квартиры, поэтому я беру ручку, блокнот, в котором обычно веду учёт товара, сажусь на старый стул-треногу и решаю предусмотреть все возможные варианты. Игнорируя съедающие изнутри чувства, я стараюсь не задумываться о том, что правильно, а что нет. Я прикидываю всего пару-тройку идей, и на этом моя фантазия заканчивается. Нужно что-то ещё. Что-то безобидное, доброе и что-то, что точно сработает. Но я не знаю, что это. Уверен, что есть куча способов, как легко и спокойно решить эту проблему, но в голову, как назло, ничего не лезет. А перед глазами маячит всего одно слово — «напугать». Я просматриваю исписанный несвязными словами лист блокнота, пытаясь выдавить из себя решение получше, но всё равно возвращаюсь к самой первой идее — «напугать и вызвать доверие». Замечаю, что опять нервно дёргаю ногой. Ещё бы! Это ужасный план, чёрт подери! Опасный, грубый, сложный! Бессердечный, в конце концов! И вероятность, что всё получится… Что всё пойдёт, как надо… Боже, нет! Это игра с человеческими чувствами! А если мы перестараемся, и женщине станет плохо? Я могу назвать, кажется, сотню причин, почему не стоит следовать этому варианту. Но с другой стороны… Разве у меня есть мысль лучше? Но можно придумать! Я опять пытаюсь отвлечься на выпечку, но на этот раз попытка проваливается мгновенно. Мне не удаётся выбросить из головы подобные размышления. Наконец я успокаиваю себя тем, что для реализации этой идеи мне нужна помощь Кира и Глеба или, может, Хлои, а они точно откажутся и чётко объяснят мне, почему это ужасно. Возможно, даже помогут придумать что-нибудь нормальное. Сначала я хочу поговорить с Киром как с давним, лучшим другом. Он всегда был активным и любил влезать в неприятности — чего только стоит наша недавняя шутка с псевдоограблением «Антикафе». Я задумываюсь: может, именно из-за этого ко мне теперь пришла идея ограбить собственную арендодательницу? Но Кир умный. За столько лет приключений на пятую точку он запомнил: думай, прежде чем что-то делать. Кир обязан меня отговорить. Затея эта глупа и безрассудна, и нормальный человек не должен о таком даже помышлять. Но другая моя часть, желающая наконец найти покой и отдать счастье более достойной, надеется на то, что друг всё же согласится, — в конце концов, обычно он подбивал меня на подобное безобразие. Звонить ему сейчас, когда я на эмоциях, в возбуждённом состоянии, — не лучшее решение, но моего терпения не хватает, чтобы ждать дольше. Буду медлить — буду ещё больше нервничать. Не факт, что идея так легко отпустит меня через час или даже через день. Кир отвечает удивительно быстро, почти мгновенно, будто всё это время только и ждал моего звонка. Я принимаю это как одобрительный знак свыше. — Аллоу? Голос у Кира расслабленный и спокойный, и я догадываюсь, что сегодня он не работает. Хорошо. — Ты занят? Ответ я уже знаю, но правила приличия есть правила приличия. Когда Кир говорит: «Не особо», я предлагаю ему приехать ко мне. Хочется обсудить всё вживую, чтобы точно передать свои мысли и чтобы друг мог видеть мои эмоции. Мне кажется, что при разговоре по телефону он не сумеет всё прочувствовать до конца, понять меня. По этой же причине я не стал писать SMS, хотя это было бы куда проще. Тем более, мне предстоит рассказать Киру всю предысторию, перед тем как просить о помощи. Это надолго. — Хочешь прогуляться? Ты разве не на работе? Губы расплываются в доброй улыбке. Кир и не догадывается о том, во что я хочу его ввязать. Может, мне ответить: «Да, давай погуляем»? Не начинать эту пропащую идею с «добыванием» книги? Время отказаться ещё есть. Но я говорю: «Да, на работе». Время исчезает. — Что-то не так? Отвечаю, что всё в порядке, и Кир протягивает длинное «окей». Мы перекидываемся ещё парой малозначимых фраз, после чего, видимо убедившись, что у меня реально всё хорошо, друг предупреждает, что приедет часа через два: «Нужно ещё встретиться с одним чуваком, я ему дрель обещал одолжить», — и отключает звонок. Я смотрю на часы. Почти пол-одиннадцатого. Переводя взгляд на окно, вижу всё тот же ливень. Наверное, не стоило просить Кира приехать ко мне сегодня, в такую-то погоду… Встретились бы завтра. Или никогда. Я тяжело вздыхаю и разворачиваюсь в сторону кухни, облокачиваясь на стол. — Ну, что сделано, то сделано. Следующие два часа я провожу прокрастинируя: то залипаю в телефон, то пялюсь в окно. Погода немного улучшается: ливень переходит в неприятную мелкую морось. У меня даже появляется надежда, что вот-вот выглянет пусть и холодное, но хотя бы яркое солнышко. Но, как и ожидалось, ничего подобного не происходит. Неожиданно я понимаю, что соскучился по хорошей погоде, по теплу и по настоящему летнему солнцу. Хочется выйти на улицу в футболке и шортах, в кепке и солнцезащитных очках. Я никогда не был фанатом жары, но постоянная серость и холод приводят в уныние. Тянет наконец сходить на пикник, о котором мы с Леной так мечтали, а не чихать через каждые две минуты, не расставаясь с носовым платком. В конце концов, сейчас ещё только август. Кир буквально вваливается в помещение, видимо поскользнувшись на входе. Он до жути мокрый, и если после предыдущего покупателя осталась всего лишь лужа, то теперь пол превратился в озеро. Меня передёргивает из-за этой ассоциации. Ощущение, что здесь прорвало канализацию, и теперь весь паркет затоплен. Я обращаю внимание, что Кир одет достаточно легко для такой погоды, — тонкая кофта с героями «Звёздного пути» и светло-синие джинсы с дырками от колен и почти до самого низа. Полностью мокрые, потемневшие почти до фиолетового цвета, с обвисшими и прилипшими к ткани нитками от дырок, они смотрятся так, будто их только что достали из мусорного бака. Волосы у Кира выглядят не лучше. Я хочу подколоть друга по этому поводу, но он заговаривает раньше. — Погода — жопа. Коротко и ясно. Я улыбаюсь и киваю. «Ага». — Утром было ещё хуже. — Да зна-а-ю. Кир неприятно протягивает ударный и сильно морщится, выражая своё отношение к этому прискорбному факту. — В такую погоду и дома сидеть — такое себе. Кир подходит ближе к столикам. Я молюсь, чтобы он не сел на барный стул: тот только-только стал просыхать после первого сегодняшнего посетителя. — За окном темень. И всё в таких крайне неприятных, серых тонах… Меня целый день адски клонит в сон. Если бы не вы, парни — ты и Рома, тот самый чувак, которому я дрель обещал, — то я так и не встал бы сегодня с дивана. Ужасное развитие событий. Так что спасибо вам. Я не знаю, что ответить, поэтому просто киваю и предлагаю что-нибудь горячее — чай или кофе. Кир карябает рукой шею, задумавшись. — А есть горячий шоколад? Я опять киваю. — Сей момент. Пока я отхожу на кухню, Кир всё-таки садится на стул. Что ж, прощай, мягкая сидушка, теперь тебя точно не спасти! Пока делаю напиток, меня не покидает мысль, что стоит передумать, не вмешивать друга во всё это. Да и какова вероятность, что он поймёт меня, а не посчитает сумасшедшим? «Что-то свободная жизнь пошла тебе не на пользу, приятель». — Знаешь, я тут подумал… Было бы классно сгонять на квест! А? Что скажешь? Можем позвать Хлою. А ещё у меня один товарищ есть, Жак, вот его тоже можно позвать. Я уверен, он бы тебе понравился. Правда, Жак — малость тихоня, но и ты, будем честными, не самый активный из тех, кого я знаю. Я невольно жмурюсь от нарушенной тишины. Кир говорит громко, почти кричит, хотя он находится всего в трёх метрах от меня, и я его прекрасно слышу. — Я не тихоня. — К счастью. Кир тихо хмыкает, видимо посмеиваясь. — Ты средний. Теперь хмыкаю я. — Средний! Хорошо ты меня охарактеризовал. Друг пожимает плечами. — Ну, что есть, то есть. Мне хочется возразить и поспорить насчёт моего уровня «тихости», но я прикусываю губу, сдерживая этот порыв и решая, что если этот разговор развернётся в большую беседу, то мы уйдём слишком далеко от моей возможности заговорить о задуманном. Я отдаю Киру его шоколад и снова иду на кухню, решая сделать напиток и себе. — Хотя мне кажется, что в детстве ты поактивней был. — Наверное. Я возвращаюсь к другу и, обойдя прилавок, сажусь рядом с ним, ставя слишком горячую кружку с шоколадом около окна. — Думаю, в детстве я был глупый. Я еле успеваю закончить фразу, как помещение заполняется звонким смехом. — Был! Кир с сочувствием хлопает меня несколько раз по плечу и продолжает: — Чувак, да ты и сейчас не шибко умный! Я по-доброму толкаю друга. Тот, видимо не ожидав такого, резко дёргается и почти слетает со стула, но, к счастью, умудряется не потерять равновесие. —Эй! Кир делает обиженное лицо, отворачиваясь, но я на инстинктивном уровне чувствую, что сейчас меня толкнут в ответ, так что заранее напрягаю все мышцы тела и вытягиваю руки в защитной позе. — Ты назвал меня глупым! — Это не повод толкаться! Мне хочется ответить Киру, возможно, ещё раз легонько его толкнуть и продолжить наши перепалки, превратив их в нелепую детскую потасовку, но я опять сдерживаю себя. Не время. Не сейчас. — Кир, у меня разговор. Парень напротив, уловив мой серьёзный тон, сразу выпрямляется и перестаёт улыбаться. Я не знаю, с чего начать. Меня всё ещё порывает не затевать этот разговор. Перевести в шутку. — Я схожу с ума в последнее время из-за одной навязчивой мысли… Глупой, но я никак не могу успокоиться. Будто это что-то реально важное. Не знаю… Мне бы, наверное, об этом с психологом поговорить. Я легонько смеюсь, но Кир в ответ не улыбается — наоборот, сильней хмурит брови. В чужих глазах нервное беспокойство. Он не перебивает. — В общем… Помнишь, я тебе рассказывал про Лил… Слепую девочку, которая подтолкнула меня зайти к тебе? Я вот каждый раз, когда смотрю на неё, вижу… Я запинаюсь. Не хочу об этом думать. Кир поджимает губы — знает, что я хотел сказать. — Она одинока. Девочка этого, разумеется, не говорила. Не прямо. Но это видно… Знаешь, такое сразу бросается в глаза. Кир кивает. — Не помню, говорил ли я… Она живёт в Доме. В том же детском доме, что и мы. Ты помнишь его законы. Там нелегко… Я вот вспоминаю моменты из той жизни, и всё кажется таким весёлым: игра на музыкальных инструментах, вылазки на Дуб, те редкие концерты, что иногда устраивали… Но там не было так весело. Там очень тяжело. Кир неприятно морщится и опять кивает. Он понимает. Знает. — Я с трудом понимаю, как там вообще оказался слепой ребёнок. Лилия сказала, что скоро её должны перевести в специальную школу, но, чёрт!.. Она вообще не должна была оказаться в таком месте. Я боюсь представить, каково ей там. Брови Кира сдвигаются ещё сильней, превращая его лицо в копию вялого помидора. Да, он понимает, о чём я. — «Дом есть Дом». Голос друга звучит хрипло и грубо. — «Дом есть Дом». Когда нам было по тринадцать, мы нашли в общей столовой книгу — толстую, с мрачными рисунками. Мы прочли всего лишь несколько глав, даже не по порядку. Смысла книги мы тогда так и не поняли, но она нас напугала. Слишком похожа на нашу реальность. Дом, полный детей и подростков. Дом, где учителя и воспитатели пускают всё на самотёк, и мало кто из них пытается нас понять. Помочь нам. Дом, где сильный властвует над слабым. Где, если не можешь постоять за себя, тебя будут травить. Где тебя могут убить. Я до сих пор не знаю сюжет той книги и плохо представляю, о чём она. Слабо помню, что там было что-то о помощи и заботе, но в моей голове хорошо отпечатались лишь тёмные моменты, наполненные страхом и кровью. Я всегда боялся, что наш Дом станет тем страшным домом из книги, но правда в том, что отчасти он уже им был. — Детские дома не рай. Даже частные. И детям там тяжело. Нам тяжело. Когда я в последний раз видел Лилию, я всё смотрел на неё и думал: каково же ей там? И чем дольше я об этом думаю, тем темней у меня мысли. Я хочу, чтобы она узнала, что может быть по-другому. Я бы хотел показать это всем, всему Дому. Но что я могу сделать? Но хотя бы ей… Пусть хотя бы она поймёт, что настоящая жизнь может быть иной. Что есть что-то восхитительное и незабываемое. Я потянулся было к горячему шоколаду, но сразу же вернул чашку на место и продолжил рассказ. — Знаешь, когда я впервые её увидел, она шла по дорожке перед магазинами. Одна. Абсолютно. Шла, держась рукой за стены зданий. Она часто останавливалась, почти у каждого магазина. Я тогда подумал: как это странно! А потом оказалось, что она слепая. И теперь, вспоминая то утро, я понимаю, что она пыталась почувствовать — запахи, текстуру. Она изучала всё. Ей нравилось. Она была спокойной и расслабленной. Это было заметно по её лёгким, непринуждённым действиям. Я замолкаю, не зная, как дальше выразить свои мысли. Кажется, что сейчас заговорит Кир, но он всё ещё молчит, давая мне время. — Ребёнок сбегает рано утром — ещё до того, как всех начнут будить, — для того, чтобы пройтись перед закрытыми магазинами. Слепая. Одна. Без страха, что кто-то обнаружит её пропажу. — Чёрт! Кир стискивает зубы — видно, как напрягаются его скулы. Я всё же отпиваю из кружки. — Она однажды заикнулась о полёте на воздушном шаре… Сказала, что кто угодно может солгать ей, уверить, что она летит, просто наставив на неё вентилятор. Она понимает, что её легко обмануть. Знает, что её обманывают. В Доме обманывают всех. Все обманывают. Даже если у тебя лучшие слух и зрение в мире, тебя всё равно рано или поздно надурят. Я не хочу, чтобы она думала, что все такие, понимаешь? Хочу, чтобы она знала, что есть и другие люди, что не нужно сбегать, рискуя своей жизнью, чтобы хоть немного побыть счастливой… На этот раз я молчу уже дольше. Кир понимает меня. Несколько минут мы сидим в полнейшей тишине. Не гнетущей или давящей — это тишина осмысления и раздумий. У каждого из нас крутятся свои мысли. Нужно всё осознать и разложить по полочкам. Первым заговаривает Кир. — Я бы хотел, чтобы нам кто-то объяснил, что не везде всё так, как в Доме. Он отпивает из кружки и ставит её на подоконник-стол — я же, наоборот, обращаю всё своё внимание на напиток, когда друг наконец спрашивает: — Что ты хочешь сделать? Хороший вопрос. — Я подумал устроить настоящий полёт на шаре. Кир ничего не отвечает. Упорно что-то обдумывает, продолжая хмуриться. Будто беспокоясь, он всматривается в моё лицо. — Новое… Путешествие? Говорит аккуратно, будто подбирая слова. Я лишь пожимаю плечами. Кир вновь замолкает на несколько секунд, а потом кивает. — Это хорошая идея. Но у меня, честно говоря, куча вопросов насчёт того, как ты собираешься её реализовать. Услышав последнее предложение друга, я начинаю нервно посмеиваться. — О, Кир, это целая история. Никогда не думал, что полетать на воздушном шаре так сложно! Я уже вляпался в какую-то паутину, где одно действие или решение непосредственно по цепочке влияет на всё остальное. Я замечаю, что Кир не совсем понимает меня, — без контекста мои слова звучат странно, — но я не хочу вдаваться в подробности. — Я почти всё устроил. Нашёл того, кто организует полёт, и примерно знаю, как забрать Лилию на день из Дома, при этом не вызвав проблем. — И что пошло не так? — Мужик, который владеет шаром. Кир легонько дёргает головой, спрашивая: «Какая с ним проблема?», и я понимаю, что пришло время вкратце изложить некоторые последние события. Конечно, правильнее рассказать другу всю историю, но почему-то я не хочу этого делать. Возможно, я боюсь осуждения — хотя за что? А может, это просто желание побыстрей перейти к сути. Однако я пересказываю все подробности, связанные с оплатой полёта, вперемешку с собственными возмущениями. — Если он такой гондон, может, лучше найти ещё кого-нибудь? Я с сожалением качаю головой влево-вправо. — Я прочесал весь Интернет — ничего. У нас неподходящие места для такого. Нет достаточно больших полей или чего-то в этом роде. Чтобы всё безопасно. — Но этот мужик же может устроить. Значит, места есть. — Нет. Просто он делает это незаконно, и ему пофиг на официальные разрешения и специальные требования к проведению полёта. — Тогда ты же понимаешь, что это пипец как опасно? Если тот чел реально такой, каким ты его описываешь, и если условия полёта, мягко говоря, сомнительные… Я задумываюсь. Как я и полагал, Кир заговорил как мой разум, заставляя поразмыслить о том, что я хочу совершить. — Я понимаю. — И всё равно будешь рисковать? Тем более не только собой, но ещё и ребёнком? Я молчу. Просто не знаю, что ответить. Чувство сожаления и осознание, что вся эта затея — просто мерзкая навязчивая мысль, одна из тех, которые, казалось, на время меня оставили, возвращаются, заново заставляя мои ладони потеть. Кир прав. Конечно, он прав, я это знаю, да. Но, даже отдавая себе в этом отчёт, я не могу избавиться от мыслей. Мозг отказывается верить, что это может повлечь за собой плохие последствия. Или это сердце игнорирует все красные сигналы? Я хочу поступить очень эгоистично, равнодушно, опасно. Боже, Кир, отговори меня от этого! Приведи ещё какие-нибудь аргументы, заставь меня передумать! — Ладно, не переживай ты так. Я понимаю: вероятность того, что вы пострадаете при полёте, невелика, — это всё же не то же самое, что вывалиться из реактивного самолёта. Как ты хочешь достать книгу? Что-то неприятное прокрутилось в желудке. Нет, не спрашивай об этом. Лучше найди ещё доказательства в пользу моего сумасшествия. Вязкое чувство загораживает боеготовность. Пришло время рассказать план «ограбления». Кир слушает внимательно. Я говорю сбивчиво, скорей всего, непонятно, и другу приходится тщательно следить за ходом моих мыслей. Я всё никак не решаюсь перейти к самой сути, к главной части плана, понимая, что замысел безумен и никто в своём уме на него не согласится. Я делюсь своими переживаниями, предупреждаю о небезопасности плана и раз сто повторяю, что, наверное, мне не стоит даже думать о таком, и лишь когда губы Кира сжимаются в полоску недовольства и он начинает подёргивать ногой, выдавая своё нетерпение, я наконец выкладываю весь план. Мои лёгкие полноценно работают, поглощая необходимую дозу кислорода и позволяя мне произносить слова, но мне отчаянно кажется, что я не дышу. То ли страх, то ли волнение и ожидание реакции собеседника парализуют. Непроизвольно я замираю всем телом, напрягая мышцы. Как Кир на это отреагирует? Он отвечает мгновенно, стоит мне только замолчать. — Это безумие. Ты вынуждаешь нас всех пойти на преступление… Я перебиваю, стараясь защитить себя. — Я не вынуждаю, вы можете отк… Кир останавливает меня, поднимая ладонь. «Сейчас говорю я». — Хоть мы это потом и исправим, но это не оправдает наших действий. Я просто хочу, чтобы ты понимал это. За такое нас могут посадить. Друг смотрит прямо в мои глаза. «Ты отдаёшь себе отчёт о последствиях?» Я думаю: «Скорей всего, нет». И киваю. — Я понимаю. — Хорошо. Я рад, что ты это признаёшь. С другой стороны, это лишний раз доказывает, насколько ты сумасшедший. На последних словах Кир улыбается. По-дружески и забавляясь. — Ты на протяжении всей своей жизни иногда такую хрень творишь. Он качает головой. — А ведь кого ни спроси, все считают тебя тихим и замкнутым. — Социопатичным. Это другое. Кир фыркает и закатывает глаза. — Да откуда, друг мой, тебе знать, что о тебе думают другие? Ты у нас и тихоня, и социопат, и младшая сестрёнка Лены. У тебя столько качеств! Мы оба смеёмся. Все эти слова были когда-то сказаны кем-то в Доме, и я полностью уверен, что Кир их не выдумал. Раз он говорит, что обо мне так отзывались, значит, так оно и было. — Ты сумасшедший. Он повторяется. — Но разве не я всегда участвовал в твоих тупых планах? Я понимаю, к чему клонит Кир, и это одновременно и радует, и поражает. Точнее, сначала поражает, затем — радует, а потом и то и другое вместе. Он согласен! — Но твоя роль наихудшая. — Я понимаю. — Ты в большей, чем остальные, опасности. У тебя самое рискованное дело. Такое быстрое и лёгкое согласие вынуждает меня осознать всё и заволноваться — по-настоящему заволноваться за друга. Неожиданно хочется переубедить Кира, заставить его отказаться, перестать слушать мои глупости. — Ты преувеличиваешь. Теперь друг улыбается снисходительно. — Мы не истребляем логово вампиров. Весь твой «план» займёт минут десять. Я справлюсь. Меня так и тянет сказать что-то ещё, но конкретные слова в голову не идут, а в мозгу происходит активная борьба между: «Он согласен. Всё отлично. Так и надо!» и «Что за нелепица происходит! Это всё неправильно. Нельзя так подставлять другого человека, тем более друга!». — Слушай… Кир опять сосредотачивает всё внимание на мне. Становится неуютно. — Да, идея фиговенькая. Но раз ничего другого нет, то и ладно, чёрт с ним! Ты же вернёшь ей всё, верно? Я не знаю, сработает ли твоя идея, но я помогу. Не пойми меня неверно: затея — дрянь, но я не хочу ни лишать друга поддержки, ни лишать ребёнка возможности почувствовать себя счастливым и важным. Я бы душу продал за то, чтобы в моём детстве кто-то обратил на меня внимание! У нас с тобой даже приёмных семей не было. — Это потому, что из Дома вообще мало кто уходил. Я говорю это тихо, не желая перебивать Кира. Он ухмыляется. — Ага, но вот только Лену с Яной вполне себе забирали. Думаю, это из-за того, что они девчонки. — Лена вернулась. — Ага. Только из-за тебя. Что на это ответить, я не знаю. Лену и вправду вернули лишь из-за того, что она настаивала, чтобы приёмные родители взяли и меня, а те то ли не могли себе этого позволить, то ли просто не хотели, однако в семейном приюте Лена пробыла не больше недели. Я виню себя. В той семье ей было бы лучше. Дом не дал ей счастья. — Ты хороший парень, знаешь это? Своеобразный, возможно, ну а я что, не такой же? Я верю тебе. В тебя. И если я могу чем-то помочь, то я это сделаю, не сомневайся. Если у меня получится своими действиями привнести в жизнь Лилии хоть немного тепла и счастья, значит, и я живу не напрасно. Мы, Домовые, всё же должны помогать друг другу. Остальным мы и даром не сдались. Я наконец поднимаю глаза, отрываясь от кружки, и прямо смотрю на Кира. Чувствую, что говорит он искренне. Его брови немного сведены домиком, но глаза скорей печальные, а на губах застыла еле проглядываемая улыбка. Внутри что-то щемит. Вместе с Киром мы успеваем аккуратно сложить всю подготовленную мной для продажи выпечку не более чем за полчаса. Меня это безумно радует, так как я думал, что буду возиться со всеми пакетами и коробками куда дольше. Пришлось потратить немало времени для раскладывания выпечки так, чтобы она не потеряла свой красивый вид и не развалилась. За этот, казалось бы, небольшой период мы с Киром хорошо разговорились, полностью уйдя от темы моего замысла, и я почему-то начинаю думать, что в «HelpHeaven» мы поедем вместе, но через час Кир уходит, сославшись на то, что дело близится к вечеру и он очень проголодался. — Мы в пекарне. Я могу тебе что-нибудь сделать. За счёт заведения, разумеется. — И как тебя ещё не уволили? Ты расходуешь продукты ради своей выгоды налево и направо. Не, у меня дома макарошки с тушёночкой, ни на что их не променяю! Я ухожу с работы в восьмом часу — раньше, чем планировал, — но рабочий день почти закончился, посетителей не было целый день, и вряд ли они уже появятся в последние десять минут, а на улице такая унылость, что я уверен: через час будет ещё хуже. Очень хочется домой. В тепло, уют и покой. Просто лечь в кровать с закрытыми глазами и позволить царствовать в голове пустоте. Я несколько раз безуспешно пытаюсь аккуратно поднять все пакеты с пирожками и булочками так, чтобы ничего не повредилось, но в результате сдаюсь и скрепя сердце вызываю такси. Стараясь заработать денег, я их трачу. Класс! Однако выбор невелик — самому мне всё это не дотащить. Не то чтобы выпечки так много, но самое сложное — унести её аккуратно. Если повезёт, то деньги с продажи должны покрыть расходы на вызов машины. Такси приезжает на удивление быстро — мне кажется, что не проходит и десяти минут. Я не надеюсь на положительный ответ, когда прошу водителя помочь мне с пакетами, но и тут меня ожидает сюрприз. «Да без проблем! Кстати, вы там будьте поосторожней около машины, а то дорога скользкая после такого-то ливня». Уже выезжая, таксист предлагает мне выбрать музыку, но я лишь отмахиваюсь, оставляя выбор за ним. Сейчас как-то и неважно, что будет играть. Я кидаю взгляд на соседнее сиденье, убеждаясь, что пакеты лежат хорошо и никакой из них не скатится на пол, и разворачиваюсь к окну. От ливня осталась лишь одна неприятная мелкая морось, но из-за большой скорости каждую секунду разбивающиеся о лобовое стекло капли создают впечатление, будто на улице идёт полноценный дождь. Мысли мутнеют и путаются. Кажется, я даже пару раз проваливаюсь в полудрёму. Но туманная пыль в голове успокаивает. Приятно ни о чём не думать. Сейчас бы поспать… Отдалённо проносится мысль, что всё дело в температуре. Глаза непроизвольно цепляются за ярко-оранжевое пятно впереди. Здание печати. Я, как всегда, непроизвольно вспоминаю девушку, бывшую Домовую, что работает там. Не уволили её ещё? Хочется верить, что нет. Хочется верить, что и Бруно там. Неожиданно появляется желание встретиться с ним. А что, если бы получилось так же, как с Киром? Что, если бы мы сейчас опять начали общаться? Как в детстве? Конечно, это не то же самое, что с Киром, — с ним мы не виделись всего несколько месяцев. С Бруно мы не встречались несколько лет, не общались — ещё больше. Но почему-то верится, что отыщи я его и заговори, то всё непременно стало бы как раньше. Я позволяю себе остаться в этом приятном наваждении, а внутри тянется ноющая печаль. Кир, Лена, Бруно… Вот бы сейчас быть всем вместе. Я скучаю. Я просыпаюсь от лёгких толчков в плечо. Водитель, смущённо улыбаясь, сообщает о прибытии на место назначения. Я отвечаю ещё более смущённой улыбкой, сонными глазами и искренними извинениями. Расплатившись, вылезаю из машины, отхожу к ближайшему дому, чтобы никому не мешать, и даю себе пару минут на то, чтобы взбодриться и вернуть ориентацию в пространстве. Дождь уже совсем закончился — даже морось прекратилась. Потянувшись и при этом похрустев всеми костями, кое-как перехватываю в руках пакеты и подхожу к нужному зданию. Помещение «HelpHeaven» встречает меня радостно и ярко — люстры горят на максимум, освещая каждый уголок и не позволяя никому скрыться. Людей много, несмотря на плохую погоду. Несколько прохожих толпятся около входа, читая броское объявление у двери, группа подростков из шести-семи человек весело смеётся, обсуждая картины, вывешенные для продажи, и их поведение явно не нравится стоящему рядом создателю этих шедевров. Остальные — либо работники компании, либо случайно забредшие сюда люди. Мне требуются несколько минут и вся присущая мне внимательность, чтобы отыскать нужного человека. Лидия обнаруживается в толпе подростков. Невысокая, одетая в жёлтую жилетку и нацепившая на себя всевозможные браслеты, женщина сливается с их молодёжной компашкой. Мне хочется узнать, о чём она так яро, с горящими глазами и широкой улыбкой — будто вот-вот засмеётся — беседует с ребятами, но, когда я подхожу, Лидия завершает разговор и сосредотачивается на пакетах в моих руках. — Привет. Ты что-то рановато. Я улыбаюсь в ответ, пожимая плечами, насколько это возможно под весом моей ноши. — Мне не терпелось повидаться с тобой. Женщина звонко смеётся. — Ну ты и льстец! Лидия взмахивает рукой легко и изящно, предлагая поговорить в коридоре, который ведёт в другие комнаты, где не так шумно. — Показывай, что у тебя там. Как любопытный ребёнок, ищущий среди покупок родителей что-нибудь вкусненькое, женщина с любопытством и нетерпением заглядывает в пакеты ещё до того, как я ставлю их на пол. — Вот удивил ты меня! Правда. Столько месяцев тут работаешь, ни на что, кроме раздачи рекламы, не претендовал, а тут бамс! И оказывается, что ты у нас пекарь! Лидия поднимает голову и смотрит на меня. Её глаза светятся восхищением, и мне становится как-то не по себе. Я перевожу взгляд на пакеты, разглядывая собственные творения. — И почему ты раньше молчал, а? Ну серьёзно, странный ты. Видимо, женщина замечает моё смущение, потому легонько дотрагивается до моего предплечья и треплет его, отчего куртка перекатывается волнами. — Это не претензия, ты чего! Я, наоборот, очень рада, что ты решил показать нам и такого себя. Это очень классно! Ты не особо общительный у нас, так что приятно узнать о тебе что-то новенькое. Лидия всё так же ярко и тепло улыбается, и мне кажется, что я начинаю краснеть. Хочется что-то ей ответить, возможно, даже возразить, но удаётся сказать лишь «спасибо». И за что я благодарю? Женщина наконец раскрывает один из пакетов полностью. И ахает. Улыбка с моего лица сразу же спадает. Я резко наклоняюсь, тоже заглядывая внутрь. Неужто вся выпечка таки сломалась, пока я её вёз? Чёрт, я же был так аккуратен! Но всё в порядке. Я перевожу непонимающий взгляд на Лидию. Что случилось? Она понимает мой неозвученный вопрос и опять посмеивается. — Да ты у нас прям Гордон Рамзи! Это выглядит великолепно! Уверена, что и на вкус это потрясающе. Ну вот теперь я точно краснее рака. — Прекрати. Они все помялись. — Ты серьёзно? Если это должно заставить меня расхотеть попробовать всё прямо сейчас, то у меня для тебя плохие новости. Я лишь смущённо улыбаюсь, нервно теребя рукав куртки. Лидия вздыхает. — Не привык слышать комплименты, что ли? Ладно, пойдём всё это разложим. Я снова поднимаю взгляд на женщину. Уютная, так и сочащаяся добром и дружелюбием. — Куда мне всё отнести? Она задумывается. — Давай в тридцать шестую. Там не убрано ни фига, но не переживай — надолго твои вкусняшки там не останутся. Можно отнести в комнату посещений, но там стол меньше. Ничего, если никаких форс-мажоров не произойдёт, я сегодня же выставлю часть твоей выпечки на продажу. Уверена, всё разлетится в мгновение ока! Я сама скуплю бо́льшую часть! Лидия вновь смеётся. На этот раз я немного тоже. Разложив выпечку на столе, я с удивлением понимаю, что места на всё не хватает, — осталось ещё полпакета. Неужели я реально испёк так много? Неприятно осознавать, что в таком случае много булок, слоек и пирожков засохнет, — они и так целый день пролежали нетронутыми. — Ух, я думала, на этот-то стол точно всё поместится! Женщина поражённо взмахивает руками. — Ладно, видимо, придётся выставлять всё раньше, чем я планировала. Лидия произносит эту фразу, попутно что-то обдумывая, и слова её растягиваются как жвачка. Она оборачивается ко мне. — Подожди пару минут, пожалуйста, пока я схожу за подносами. Придётся немного подвинуть Кристиана с его картинами. Я вспоминаю мужчину, что недовольно хмурился, наблюдая, как шумные подростки буйно обсуждали его произведения. — Может, не стоит? Пусть полежат в пакете — ничего страшного, они и так уже довольно долго пробыли в таком положении. — Вот именно! Лидия выставляет указательный палец вперёд — любимый жест ворчливых учителей. — Это кощунство! Я не позволю продуктам портиться и дальше. Она говорит это быстро и уверенно, а затем мгновенно покидает помещение. Я перевожу взгляд обратно на стол и оцениваю общее состояние своей выпечки. Конечно, булочки уже не такие красивые и аппетитные, как раньше, но в общем и целом выглядят неплохо — думаю, покупатели найдутся. Всё же здесь не пекарня, у людей нет больших ожиданий. К сожалению, и цена тут не такая, как в пекарне. Я с горечью понимаю, что стоить всё будет копейки. Вряд ли выручка с продажи отобьёт даже затраты на закупку ингредиентов. В моём случае радует лишь одно: продукты куплены не на мои личные деньги. В коридоре становится шумно. Тихие, но явно увлечённые каким-то разговором голоса переплетаются, из-за чего невозможно разобрать тающие в воздухе слова. Я до последнего думаю, что это простые работники «HelpHeaven», — скорей всего, даже уборщики, но, когда дверь в комнатушку, где я нахожусь, распахивается, ударяясь об стену, и в помещение врываются четверо весёлых парней, я понимаю, что ошибся. Моё сердце начинает судорожно колотиться, когда я понимаю, что это «Свечи». Брэд, рослый и полностью рыжий, одетый, как всегда, в чёрный пиджак и тёмно-синие джинсы, с аккуратно заплетёнными в длинный конский хвост волосами, приветственно машет рукой. — Извини. Почувствовали этот вкусный запах и не смогли удержаться! Коля — полная противоположность Брэду, тощий и идеально лысый, в толстовке размера на два больше, чем нужно, и рваных палёных «Converse» — кивает, подтверждая слова солиста. — Мы с самого утра ничего не ели. А тут такой аромат из соседней комнаты! Если ты не угостишь нас сейчас же, я упаду в обморок. Меня всё происходящее порядком смущает, а слова гитариста и вовсе напрягают. Складывается ощущение, будто я теперь обязан накормить внезапных гостей. Ребята реагируют на Колины слова смехом, отчего мне становится и вовсе не по себе. Гитарист подходит к столу первым, оставляя друзей около двери. Глядя на то, с каким жадным взглядом он рассматривает выпечку, я начинаю серьёзно переживать, что он и в самом деле начнёт сейчас есть. К счастью, остальные с места не сдвигаются. А судя по скривившимся тонким губам барабанщика, я смею предположить, что такое нахальство не нравится не мне одному. Извиняется передо мной он же. — Колян у нас — зомбак. Вечно хочет жрать, вечно жрёт и вечно тощий, как Баба-яга. Брэд на такое замечание ухмыляется и хмыкает. — Так-то Баба-яга не тощая. — Один пень! Наконец, кажется осознав, что я всё ещё молчу, Джек, второй гитарист, представляет каждого из ребят, в том числе и себя, — хотя я всех, конечно, и так знаю — и объясняет, что они шли в гримёрку, чтобы подготовиться к выступлению, которое начнётся через полчаса, а она находится как раз напротив этой комнаты, и, почуяв что-то вкусное, решили заглянуть сюда, разузнать, от чего исходит такой чудесный аромат в этой дыре, что пахнет исключительно сыростью. Обо всём этом я, в общем-то, уже и так догадался, но из вежливости я киваю в ответ и представляюсь сам. Я понимаю, что ситуация требует, чтобы я поделился с музыкантами своей выпечкой, но алчность напоминает, что каждая булочка — это будущие деньги. Пара рублей. Но деньги. Я смотрю на пакет, в котором остались неразложенные пирожки, и скрепя сердце предлагаю угоститься. Ребята соглашаются даже с куда большей радостью, чем я ожидал, и, не теряясь в выборе, хватают кто что. В глаза сразу бросается, что с места не сдвигается барабанщик. Я удивлённо приподнимаю бровь, взглядом указывая на пакет. Почему, мол, не подходишь? — Я не голодный. Услышав такую реплику, Коля возмущённо вскидывает руки. Посыпка с его булки прозрачным облаком разлетается между нами. — Ещё бы! Коля поворачивается ко мне с таким выражением лица, будто собирается сообщить самую важную в моей жизни новость. — Этот мажор сто процентов ужинал сегодня в каком-нибудь фешенебельном ресторане! Быстро откусывая ещё немного от булочки, парень продолжает, уже обращаясь к другу. — Я всё ещё не понимаю, нафига ты с таким баблом тусуешься с нами! Мог бы хоть подкармливать нас, раз уж такое дело. Я с любопытством перевожу взгляд на объект обсуждения. Теперь мы вдвоём с гитаристом, как жадные до сметаны коты, рассматриваем Джона. Одет он просто и, я бы сказал, даже безвкусно — старый голубой свитер, весь давно свалявшийся, в сочетании с чёрными прямыми штанами и неприятно-коричневыми туфлями. Волосы его хоть и чистые, но без какой-либо укладки. Словом, ничего, что могло бы подтвердить фразу о его богатстве. Сам барабанщик возмущение товарища никак не комментирует, так что я так и остаюсь в смутном сомнении на его счёт. Сердце всё так же шумно колотится, а в голове начинает трещать мысль, что всё происходящее — шанс попросить ребят взять меня в группу. Как же глупо это звучит! Я смотрю на парней и понимаю, что не сгожусь им и в роли клоуна. Как вообще подвести разговор к этой деликатной теме?! — Охрененно вкусно! Ты что, настоящий пекарь? Меня передёргивает, когда гитарист хлопает меня по плечу рукой, которой только что держал сладкую булку. Прощай, моя курточка. — Не настоящий. Коля резко фыркает и начинает ржать — по-другому и не скажешь. Слышу, что сзади хихикает кто-то ещё — тихо и смущённо. И становится непонятно: тот смеётся над моим замечанием или над поведением друга? Едят все молча, и я понимаю, что неловкая пауза затягивается. Нужно что-то сказать, пошутить, может, даже как-нибудь подступить к моей просьбе, но я ничего не могу придумать. Я нервно топчусь на месте. Время утекает. Ребята могут попрощаться и уйти в любой момент. Нужно срочно что-то сказать! Но ничего не приходит на ум. — А вы сегодня с «Ангиной» выступаете? Брэд удивлённо вытягивает квадратное лицо. — Ты знаешь наш трек? Я киваю. — Я, так сказать, ваш фанат. Теперь на меня смотрят и все остальные. Явно изумлённые. — Ты чё, шутишь, что ли? — Смешно! Я непонимающе перевожу взгляд с одного на другого, пытаясь понять, что не так я сказал. Джек, прищурившись одним глазом и недовольно скривив губы, поясняет: — У нас нет фанатов. Возможно, ты нас и знаешь, если часто бываешь тут, но это не делает тебя фанатом. Не разбрасывайся такими словами. Я понимаю, что как-то обидел ребят. Не понимаю чем и почему, и хочется объясниться, но я молчу, не желая ухудшать ситуацию. Молодец! Теперь они точно возьмут тебя к себе в команду, как же! Неловкость режет пространство вокруг ржавым ножом. Хочется, чтобы парни просто уже наконец ушли и я мог нормально выдохнуть. Снова первым заговаривает Джон. — Ладно, пофиг. Приятно, что ты знаком с нашей композицией. Мне хочется возразить, что я знаком со всеми их композициями. Музыка «Свечей» не в моём вкусе, но объективно хороша. Да и Джек прав: невозможно хотя бы раз не услышать каждую из их песен, когда бываешь тут каждую неделю на протяжении нескольких месяцев. Хотя, если быть честным, по воскресеньям они играют нечасто. Джон с довольной улыбкой облизывает пальцы, избавляя их от липкой глазури. Совсем как персонаж стандартного ситкома. — Мы сегодня «Принцессу» и «Небытие в прахе» будем играть. И ещё парочку. Но эти два трека основные. Может, тебе даже понравятся. Я и то, и другое, разумеется, уже слышал. «Принцесса» мне и вправду нравится. — С удовольствием послушаю. На самом деле я хочу домой. Сонливость и пелена перед глазами так и вьются. Голова начинает болеть. Всем телом я чувствую усталость, в противовес моральной готовности творить всё что угодно. Но ребят всё равно послушать хочется. И подружиться с ними. Но за один день не подружишься. Времени нет. Закинуть удочку? Или сказать прямо? Сейчас же, пока я ещё не передумал. Глеб прав: я ведь хочу играть. И поскольку собственной группы у меня нет, остаётся только попытаться стать частью уже готовой. «Свечи» — лучший вариант. Я чувствую неловкость и зажатость, но мне кажется, что если мы пообщаемся, то мне понравится в этой команде. — Кстати! Я обращаюсь к Джону. — Всегда хотел сказать, что кайфую от ударных на припеве «Принцессы». Использовать римшот — это гениальная идея. Барабанщик вытягивает лицо, а его рот приоткрывается от удивления. И я гадаю, что удивило его больше — то, что я слышал не только «Ангину», или то, что я оценил его игру? — Ты знаешь, что такое римшот? Я посмеиваюсь неожиданно даже для самого себя — то ли из-за смущения по поводу внезапного любопытства и повышенного внимания ко мне, то ли из-за того, что нервничаю. — Я играл… То есть играю… На барабанах. Я говорю с запинками, и фраза звучит не так хорошо, как я планировал. — Ого! Джон широко улыбается. Остальные парни сначала с интересом рассматривают меня, будто пытаясь понять, подхожу ли я под стандартную внешность барабанщика, а потом переглядываются между собой. — И давно играешь? — Лет с десяти. Я привираю: сыграл впервые я на несколько лет позже. Но я боюсь, что меня сочтут недостаточно опытным. И это будет чистая правда. О том, что я не практиковался уже несколько лет, я по понятным причинам тоже умалчиваю. — Воу! Джон присвистывает. — Да ты, должно быть, уже имеешь чёрный пояс по игре на ударных! Сколько тебе сейчас? Девятнадцать-двадцать? Смущённый тем, что мне прибавили пару лет, я поправляю: — Восемнадцать. Кажется, барабанщик на секунду замирает, желая извиниться, но потом передумывает и продолжает, не обращая внимания на моё уточнение. — Восемь лет… Неплохо. Я играю шесть. — Это круто! Я говорю это искренне, но Джон, наверное, принимает мои слова за утешение. — А ты тоже тут играешь? Чужой бархатистый голос заставляет меня удивиться. Я перевожу взгляд на Брэда. — Прости, мы просто никогда, видно, не пересекались. По каким дням ты выступаешь? Будет классно тебя послушать. Коля за спиной солиста повторяет своё, наверное, любимое движение — взмахивает руками, вытягивая их в идеально прямую струну. — Ну ничё се ты! И профессиональный пекарь, и опытный барабанщик! Он делает голос спокойней, а лицо — серьёзней. — Выходи за меня, а? Джек даёт ему затрещину. Я улыбаюсь, смотря на это, а потом перевожу взгляд на эмоционального гитариста. — Я не играю в «HelpHeaven». Осознавая, что меня могут неправильно понять, я уточняю: — Я вообще нигде не играю. И сразу же объясняюсь, зная, какой вопрос сразу же последует. — Не с кем. А одному не в кайф. Джон трёт нос, о чём-то думая. — Да… Он кивает. — Понимаю. Я, наверное, тоже один играть бы не стал. Хотя это, конечно, зависит от того, в насколько глубокой финансовой жопе я бы был. Джон быстро окидывает меня взглядом от головы до ног. — Ты, наверное, справляешься? Богатым не выглядишь, но явно не на улице живёшь. Он несколько секунд смотрит на меня, и до меня доходит, что это вопрос. — Я ещё в пекарне работаю. Собеседник протягивает долгое «а-а-а», кидая быстрый взгляд на стол, где красуются ровные ряды разложенной выпечки. — Ну да, логично. Мне кажется, что сейчас можно заикнуться о моём желании сыграть в группе, пока не переменилась тема, и от этой мысли всё внутри сразу сжимается. Я судорожно пытаюсь придумать, как лучше попросить, но в конце концов решаю, что намёки — это зло. Раз решился, то иди до конца. — А я могу сыграть с вами? И вновь на меня смотрят все четверо. — Ну, мне кажется, было бы круто. Я неловко улыбаюсь, замерев в ожидании. Понять по реакции парней, что они думают по этому поводу, не выходит, и это пугает. Мёртвая тишина после моих слов ситуацию не улучшает. Я начинаю накручивать себя, что зря вообще затеял этот разговор. Чтоб тебя, Глеб, с твоей уверенностью и мотивацией! — Ну, если вы не хотите, то нор… Брэд отрицательно качает головой, и я не договариваю фразу. — Да нет, просто это очень неожиданное предложение. Какое-то резкое. Я мысленно толкаю самого себя — нельзя было вот так всовываться с подобным в простую беседу между незнакомцами! Это равносильно, если бы один из покупателей в пекарне заявил, что хочет стать моим ассистентом. Дурак! Ребята переглядываются, некоторые пожимают плечами, но все молчат. Даже Коля задумчиво уставился в пол. — Слушай, а с чего это ты вдруг захотел сыграть с нами? Соскучился по выступлениям, что ли, а тут мы как раз заговорили с тобой про всё такое, и ты надумал?.. В голосе Джека сквозит подозрение, но тон его вполне дружелюбный, и я решаю, что можно сказать им и правду. — Мне нужны деньги. Коля с Джоном одновременно хмыкают. — Ты и на один полноценный поход в кино так не заработаешь за неделю. Мы вкалываем тут дней по пять, чтобы хоть что-то получить. «Компания, что поможет вам выжить». Да тут даже на прожиточный минимум не заработаешь! Гитарист недовольно крутит головой, вырисовывая рукой непонятный узор. Потом кивает на барабанщика. — Если бы не этот с его деньгами, мы бы уже подохли. — Понимаю. Но даже пара купюр облегчит мою ситуацию. Я тяжело выдыхаю. — Я не прошусь в состав вашей группы — просто одно выступление. Не сегодня, я не хочу нарушать ваши планы, но, может быть, завтра? Вы же ещё будете играть на этой неделе? Джек, хмурый и напряжённый, интересуется, почему именно на этой неделе, но его вопрос так и остаётся без ответа, утопая в звонком Колином возгласе: — Да без проблем! Он подходит ближе к барабанщику и, улыбаясь, заглядывает тому в лицо, задирая голову почти максимально. — Ты же уступишь разок пареньку, Джо? Потом он резко дёргается и щёлкает пальцами правой руки. — О! А помнишь «Невесту»? Ты говорил, что ещё с одной парой барабанов она была бы вообще нашим главным хитом. Джон с улыбкой кивает. — Не так я говорил. Но да, я не против ещё одного участника. На одно выступление уж точно. Он переводит взгляд на меня. — Неожиданно это всё как-то, но даже круто. Надо бы только нам всем с тобой познакомиться. Джон смеётся, и остальные эхом вторят за ним. — Ага. Гитарист несильно хлопает меня по плечу. — А то вдруг ты маньяк! Брэд ухмыляется. — Ребят, а что, если всё куда хуже? Дождавшись, пока все взгляды сосредоточатся на нём, он немного пригибается и, сузив глаза, продолжает тихим заговорщицким голосом, которым обычно по ночам рассказывают страшилки около костра. — Вдруг он не пьёт? Комната мгновенно заполняется искренним громким хохотом. Джон по-дружески кладёт руку мне на плечо. — Слышал? Мы тебя толком ещё не знаем, а Брэд уже делает из тебя монстра! Я улыбаюсь, глядя на парня, и выдавливаю из себя смех. Выходит нервно и натянуто, но я надеюсь, что никто не обращает на это внимания. Важная пометка: «Никогда не упоминай при «Свечах», что ты непьющий. Никогда». Обстановка постепенно становится легче. Дышать уже проще. Я предлагаю ребятам ещё по одному пирожку, и те с воодушевлением и радостью соглашаются. — Хороший подкуп, друг. Это реально действующий способ уломать нас на что угодно. Когда в помещение возвращается Лидия с двумя пластмассовыми жёлтыми подносами, удивляясь и не понимая, откуда так неожиданно тут взялся народ, ребята уже непринуждённо болтают о предстоящем выступлении, доедая каждый свой пирожок. Я изредка вставляю свои пару слов. Иногда кто-то из музыкантов сам о чём-то у меня спрашивает. В общем-то, они говорят больше друг с другом, но понятно, что про меня никто из них не забывает, — просто всем ещё немного неловко. Может, разве что кроме Коли. Тот чувство смущения, наверное, вообще никогда не испытывает. Я помогаю Лидии разложить «лишнюю» выпечку по подносам. Краем глаза замечаю, что Брэд стаскивает одну из булок с маком, но ничего ему не говорю. Пусть берёт. Ребята выходят из комнаты чуть раньше, чем мы, объяснив, что они и так потеряли слишком много времени, которое планировали потратить на подготовку к выступлению. «Свечи» должны начать уже через пять минут. Я думаю, что буду помогать Лидии, но, как только мы переступаем порог основного зала, она мягко улыбается, приказывает не скучать и направляется в сторону украшенной картинами стены. Не ожидав такого, я немного теряюсь, и мне требуется время, чтобы понять, что делать дальше. Пользуясь случаем, осматриваю помещение. С момента моего прихода сюда почти ничего не изменилось — только вместо шумной компании подростков около неизвестного художника и Лидии теперь стоят две молодые дамы в мини-юбках. Я решаю выйти на улицу — дождаться, когда там начнут играть «Свечи». Почти у самого выхода замечаю Рому Поводыря. В своей любимой выцветшей бордовой рубашке он курит около дверей — кажется, совершенно не озабоченный тем, что дым летит прямо на стоящую за ним девушку, недовольно морщащуюся и кашляющую. Я останавливаюсь, решая, хочу ли я пересекаться с Ромой. Навязчивый и вечно болтливый, он отлично исполняет роль раздражителя. Но сейчас на душе что-то скребётся — будто вина за то, что я всё это время был так груб в ответ на его дружелюбие. Меня осеняет, что, может быть, Поводырь не так уж и неприятен, как мне всегда казалось. Может, это я такой? Есть неприятный. Был неприятным. Я сцепляю руки за затылком, портя причёску, — знак сомнений, обдумывания действий. Посылая всё к чёрту, уверенно выхожу на улицу и, улыбаясь во весь рот, машу Роме. — Привет, как жизнь? Парень вскидывает удивлённый взгляд на меня. — О, отлично! Голос Поводыря тихий и неуверенный, что совсем не вписывается в его обычную громкую и звонкую болтовню. Он молчит, а я понимаю, что абсолютно не представляю, что говорить. — Ты за листовками или на концерт «Свечей»? Рома жестом указывает на синюю спортивную сумку у своих ног. — Опять интернет-магазин? Он ухмыляется и издаёт длинное насмешливое «нет». — Это говно какое-то! Их вообще никто не берёт! Я-то думал, что они должны разлетаться быстрей новых «Яблок», молодёжно же и всё такое, а вот ни хрена! Я рекламу шампуня как-то раздавал, она и то лучше заходила! Я эгоистично замечаю, что предвидел такой исход, но мысль выходит незлорадной. Мне даже становится жаль парня. — Нужно и остальным сказать, чтобы они это не брали. Но, боюсь, тогда меня Лидия сожрёт — компании-то нужны заказы. Не будем раздавать — не будут брать. Поводырь явно разговорился. Опять болтает, ругаясь на всю улицу, напрягая и смущая прохожих, и я расслабляюсь: знакомая, привычная ситуация. Я заслушиваюсь, внимательно следя за потоком всех возмущений и негодований, и внезапная тишина — Рома закончил говорить — для меня оказывается неожиданной. — А ты опять за стоматологической клиникой? Я даже не сразу понимаю, что это вопрос ко мне, а не очередной риторический. — А… Нет. Я тут выпечку приносил… Собеседник поражённо вскидывает голову, хмуря брови и от этого становясь ещё более несуразным. — Серьёзно? Кто попросил? Я медлю, не отвечая мгновенно, и его лицо вытягивается ещё больше, словно стремясь разорваться пополам. Голос Ромы от удивления почти оглушительный. — Да ла-а-а-дно? Он протягивает «а-а-а» так долго, что вопрос получается нараспев. Меня начинает забавлять реакция людей. Неужто тут так редко продают еду собственного приготовления? Я же точно знаю, что это делают. Или всех удивляет то, что эту еду приготовил именно я? Я открываю рот, чтобы ответить, и из меня даже успевает вылететь первая пара звуков, но Поводырь, даже не замечая моих намерений, перебивает. — Друг, это охренительно! Всегда знал, что у тебя куча способностей! — Не куча. Я хочу оправдаться, но мне опять не дают слова — Рома неожиданно обхватывает меня кольцом рук и хлопает по спине. Так же резко парень отодвигается назад, на своё прежнее место. — Уверен, у тебя всё получится! Если ты печёшь так же, как умудряешься втюхивать всем подряд листовки, то скоро мне придётся отказаться от здешнего заработка, так как я не смогу устоять перед постоянным манящим ароматом, который будет слышен в помещении «HelpHeaven». Твоя выпечка же пахнет? Или ты делаешь что-то нестандартное? Я весело ухмыляюсь. — Нет, вполне стандартная. Пахнет. Я думаю о том, что сегодняшние булочки, которые на самом деле вчерашние, вряд ли уже особо пахнут. Но будь они только из печи… Поводырь довольно щурится, поднимая голову к небу, видимо представляя предмет наших обсуждений. Потом, не убирая пьяной улыбки от уха до уха, он возвращает взгляд в мою сторону. — Знаешь, я тут осознал, что уже целую вечность не ел ничего мучного. Рома еле заметно посмеивается. — Кажется, самое время попробовать твой товар. Я смеюсь над его словами. Звучит, будто я наркодилер какой-то. — Если понравится, может, сделаю ещё одну поставку. Поводырь звонко крякает, похлопывая меня по плечу. — Если мне понравится, я, может, даже заплачу́. Он подхватывает сумку, как всегда резко и легко, будто она совсем нисколько не весит, и, кинув ещё пару ничего не значащих фраз, трёт живот, а затем подмигивает и проскакивает в прозрачные двери «HelpHeaven». Я остаюсь один. Если подумать, то Рома и вправду неплохой парень. Довольно забавный. Я потягиваюсь, сжимаю и разжимаю пальцы рук, которым всё ещё чудится вес тяжёлых пакетов, и разворачиваюсь. Дождя, к счастью, нет, и, несмотря на отвратительную погоду и слякоть, можно спокойно пройтись и пешком. Сэкономлю деньги. Да и вообще, хочется прогуляться. С искренней улыбкой я прохожу мимо остановки и метро. В голове фейерверком стреляет мысль, что ребята согласились сыграть со мной в эту пятницу. Послезавтра! Но куда больше греет удовольствие от осознания того, что я не спасовал. Я ведь даже не пытался раньше спрашивать — всегда считал это провальной идеей, всегда был уверен, что у меня никогда не получится играть перед кем-то, что у меня нет возможности, нет таланта. Попроситься к «Свечам»… Это же безумие! Безумие, которое сработало. Я думаю: «Всего лишь нужно было побороть свою уверенность в неудаче». Нет, не так. Я её не поборол — я просто не побоялся рискнуть. А что я мог потерять? Было бы стыдно? Они бы забыли обо мне на следующий же день. Окружающим нет дела до чужих оплошностей. Кажется, я просто сам усложняю свою жизнь. Нужно быть более уверенным в себе, даже если не чувствуешь этой уверенности. Домой я возвращаюсь к одиннадцати — намного позже, чем требует дорога. Под конец прогулки опять начинает накрапывать дождь, но ускоряться не хочется. Заходя в подъезд, я чувствую мелкое разочарование из-за того, что приходиться заканчивать этот променад. Буря эмоций давно стихла, и на её место пришло приятное умиротворение. День был выматывающим. Столько событий и столько нервов! Мёдом тянется удовольствие от того, что всё сделано и результаты хорошие. Я растягиваю каждый шаг, по очереди лениво поднимая и опуская ноги, ступая по лестнице. Домой и хочется, и нет. В квартире тепло и, кажется, уютно. Я слышу, как сосед что-то химичит на кухне. Встречать меня выбегает Грина. Довольная — видно, Глеб её только что кормил, — виляет хвостом, высунув слюнявый язык. Всё вокруг видится мне каким-то сюрреалистичным: создаётся нелепое впечатление, что мы — одна семья. Глеб, по всей видимости, моего прихода не слышит, так что я решаю сначала зайти в свою комнату, спокойно переодеться и успокоиться, сбросив приятный туман мысленного покоя. В комнате темно из-за погоды за окном. Мозг навязчиво представляет запах сырости, хотя, конечно, ничем таким в реальности не пахнет. Сразу вспоминаются спокойный свет, аппетитный запах и лёгкое постукивание посудой из кухни. Быстро переодеваясь в домашнее, я направляюсь к Глебу. Замечая движение у себя за спиной, он разворачивается и приветственно кивает, что-то бубня, — наверное, здоровается. Зубами сосед держит перечницу, и понять что-то конкретное сложно. В руках у него — лопатка и соль. На плите — жареное мясо. Соблазнённый живот довольно урчит. Глеб, видя это, самодовольно ухмыляется, но ничего не говорит, возвращаясь к готовке. Если бы не держал перечницу, наверняка бы подколол. Грина, тоже искушённая аппетитным запахом, мешается под ногами, запрыгивая передними лапами на мебель и стараясь стащить еду. Сосед хмурится, громко ворчит, стараясь дать собаке понять, что ей тут не место, и рукой с солонкой то и дело отодвигает морду Грины, которая упрямо, раз за разом лезет к раскалённой сковородке. Спасая и собаку, и Глеба, я хватаю первую за ошейник, оттаскивая её как можно дальше от плиты и приказывая сесть рядом со мной. Овчарка слушается плохо, обиженно скуля, и вырывается. Так и не сумев успокоить собаку, я выгоняю её в коридор, забаррикадировавшись с Глебом за закрытой дверью. Грина недовольно воет, злобно лает и, в конце концов, поскребя лапами о дверь и высказав всё, что она о нас думает, уходит. Я тайно надеюсь, что овчарка на этом успокоится и не станет мстить нам в виде разгрызенных и порванных в мелкие клочья вещей. Становится стыдно перед ней, но по-другому никак: никому не станет лучше, если она обожжётся. А говорят, собаки умные. Пока Глеб готовит, мы сидим в тишине. Меня это устраивает: можно ещё немного поплавать в собственных мыслях. Вновь, как и в машине, начинает клонить в сон. Вокруг тихо и спокойно. И, кажется, впервые за последние четыре с хвостиком месяца меня ничего не волнует, никаких беспокойств или бушующего вороха мыслей после сумасшедших событий. Внутри — только приятное убеждение, что всё разрешимо. — Спасибо. Слова вылетают сами собой — искренние и полные благодарности. Глеб удивлённо разворачивается, не до конца уверенный, что обращаются к нему. — За что? Я улыбаюсь. Открываю глаза, которые успели сомкнуться, и смотрю на соседа, давая понять, что говорю абсолютно серьёзно. — За то, что заставил поговорить со «Свечами». — Я не заставлял. Я киваю. — Не заставлял, но подтолкнул. Если бы ты тогда со мной об этом не заговорил, я до сих пор бы лишь мечтал об игре в группе. Лицо Глеба начинает сиять, а его брови удивлённо ползут на лоб. — Так ты с ними поговорил? Когда успел? Он перекладывает мясо из сковородки на тарелку и протягивает мне. Блюдо немного корявое и недожаренное, но организм всё равно сходит с ума от еды перед глазами. — Я отвозил выпечку в «HelpHeaven» и встретил там ребят. Я издаю смешок, вспоминая. — Они буквально сами ввалились ко мне! Глеб дёргает головой. «Как это?» — И как прошёл разговор? Я пожимаю плечами. — Неловко. Я всё разрывался между восхищением и желанием заговорить с ними насчёт моей просьбы и беспокойством и нервозностью из-за их поведения. — Они странно себя вели? Я цокаю и непонятно дёргаю головой. — Не знаю. Просто я вдруг ясно осознал, что мы не знаем друг друга. В голове было какое-то ощущение, что все мы, работающие в «HelpHeaven», связаны, что ли. Что мы вроде как и не знакомы все лично, но знакомы уже заочно. Я думал, что буду говорить с ними, будто мы уже давно общаемся. А оказалось, что нет. А может, это всё из-за того, что произошло всё резко и неожиданно, и я растерялся. Глеб накладывает себе ужин и садится рядом — не напротив, а справа. Расстояние между нашими плечами — не больше сантиметра, я почти чувствую руку соседа, но отодвинуться не прошу и сам не отстраняюсь. — Это нормально. Не всегда, когда нам кажется, что мы с кем-то близки, это на самом деле так. Но это нельзя назвать плохим, ты же понимаешь? Я неоднозначно передёргиваю плечами. Глеб несколько секунд смотрит на меня, а потом утешительно улыбается — будто отец, который умиляется глупому сыну. — Они были неприветливы? Я усмехаюсь: сразу вспоминается Коля. — Они были слишком приветливы. Повторяя за мной, Глеб тоже тихо усмехается. — Много — не мало. Ты переживаешь из-за того, что они посчитали тебя странным? Уверен, и они ощущали неловкость или скованность. Ты же тоже для них не лучший друг. Я правильно же понял: они согласились? Расплываясь в довольной улыбке, я киваю. — В пятницу. Я до сих пор не понимаю, как это произошло. — Они не мегазвёзды — почему бы им и не сыграть с тобой? Глеб протягивает «кулачок» и подмигивает. — Поздравляю, парень! Я отбиваю. — Ты будешь охеренным барабанщиком. Мне хочется возразить, но я обрываю себя. — Да. Я буду охеренным барабанщиком. На лице Глеба быстро мелькает такое выражение, что сразу становится понятно: он ждал от меня других слов. Внутри даже появляется приятное чувство от того, что я не оправдал его ожиданий. Глеб кивает. — Так держать! Он на секунду задерживает на мне взгляд, улыбаясь: «Ты всё сможешь, парень!» — и приступает к еде, явно получая удовольствие от собственноручно приготовленного блюда. Я следую его примеру. Вкусовые рецепторы взрываются, наконец добравшись до столь желанной цели. Вспоминая об обделённой собаке, я встаю и открываю дверь, зовя Грину. Та долгое время не появляется, так что я поднимаю её миску с пола, кладу туда самый большой из оставшихся в сковородке кусков мяса и выхожу из кухни. Живот недовольно скулит из-за того, что я прервал собственную трапезу. Грина лежит в коридоре около шкафа. Видимо обидевшись на нас двоих, она не захотела заходить ни в чью комнату. Я ставлю миску перед её мордочкой и пытаюсь потрепать уши, но овчарка недовольно отводит голову, избегая моей руки. — Эй! Ну извини. Мы просто не хотели, чтобы с тобой что-то случилось. Грина фыркает, всё ещё держа нос отвёрнутым от меня. Но я никуда не ухожу и аккуратно, чтобы не разозлить, поглаживаю собаку. Та сначала ворчит и недовольно лает, но, в конце концов не устояв перед манящим ароматом и приятными ласками, сдаётся и приступает к ужину. — Прощаешь? Грина думает, медленно пережёвывая мясо, а потом немного приподнимает голову, глядя на меня, и тихо тявкает. Прощает. Глеб заходит ко мне минут через двадцать после ужина. Останавливается в проёме, так и не заходя в комнату, и кивает в сторону входной двери. — Пойдём. Готов? — Готов?.. Я протягиваю это слово, давая понять, что понятия не имею, о чём говорит мой сосед. — Время вспомнить игру на барабанах. Я всё подготовил, как и обещал. Пойдём. Я скептически смотрю на время. — Двенадцать ночи! — Ещё нет. — Серьёзно? Без восьми минут! Глеб задорно приподнимает уголок губ и пожимает плечами. — У тебя не так много времени, помнишь? Пятница — это послезавтра. Я недовольно цокаю языком, но правоту соседа признаю. — И где мы будем заниматься? Мне и вправду интересно. Это точно будет не тут, в квартире, — тем более, в столь поздний час. — Всё в лучших традициях сериалов, приятель. В гараже. Я удивлённо приподнимаю брови. — У тебя есть гараж? Глеб отрицательно качает головой. — Не. И, предвидя мой следующий вопрос, сразу же уточняет: — Мы поедем в гараж Лизы. Он близко и всегда свободный. Машины-то у неё нет. Он тихо фыркает. — Гараж от родителей достался, машина — нет. Зато не нужно будет морочиться с тачкой или мяться, как шпроты в жестянке. — И нам придётся перетаскивать туда установку? Я морщусь, представляя, как нам по частям придётся всё перевозить. Глеб вытягивает бровь. — Чё? Откуда перетаскивать-то? Я уже год как половину своего барахла у неё храню. Это уже типа наш общий гараж. Инструменты уже давным-давно там. Глеб показывает «класс» и исчезает в коридоре. Я непроизвольно тяжело вздыхаю — идти куда-то как-то не хочется. Хочется лечь на кровать на спину и смотреть в потолок, думая о том и о сём, пока не засну. Запоздало понимаю, что сегодня поспать мне не удастся. Пока доедем, пока тренировка… Мы закончим ранним утром, а потом сразу придётся идти на работу. В целом, нужно ли идти? Нужны деньги. Я опять вздыхаю. Тихо взвизгиваю, выпуская рвущиеся наружу эмоции, трясу головой, настраиваясь на активность, и беру что-то, во что можно переодеться. Ночь будет длинной. Шатаясь в метро, я постукиваю по полу ногой — то ли под ритм музыки, звучащей в наушниках, то ли от предвкушения. Чем ближе мы, по словам Глеба, к гаражу, тем сильней одолевает желание наконец уже дотронуться до палочек. Дико хочу что-нибудь сыграть. Вспомнить столько времени спустя, каково это. В метро тихо и спокойно. Но люди ещё есть. Четверо сидят справа от нас, милая девушка, которой не стоило бы направляться куда-то одной в столь позднее время, — прямо напротив меня, и ещё одна женщина — в самом конце вагона. Бодрым кажется лишь парень с дредами. По блёсткам на его лице и красному бумажному браслету на запястье я предполагаю, что тот то ли возвращается с вечеринки, то ли только едет на неё. Остальные пассажиры сонные. На их лицах — усталость, под глазами — синяки. Женщина, облокотившись на поручни, и вовсе задремала. Я вспоминаю, как в метро было утром — шумно, потно, громко. Всё мелькало, всё кричало. А теперь я будто нахожусь в другом месте. Люди, напряжённые и вымотанные, никуда не спешат, сбивая окружающих с ног. Никто не кричит и не слушает музыку из колонок. На станциях не играют уличные музыканты. Поезда спокойные и неагрессивные. Проходя к эскалатору, я замираю — прямо в центре зала. И никто меня не задевает, никто не толкается и не возмущается. Лишь угрюмый мужчина на пару секунд сосредотачивает взгляд на мне, явно заинтересовавшись моим поведением. Но и он сразу же возвращается к своим делам, уткнувшись в телефон и что-то усердно в нём печатая. А я наконец могу хорошенько рассмотреть станцию. Утром я её не проезжал: пекарня — в другой стороне города. Почти золотая, с резьбой в виде растений, станция завораживала мгновенно. Я долго разглядываю потолок, кажется стараясь впитать, запомнить всё, что на нём нарисовано, а потом закрываю глаза и протягиваю руку к ближайшей колонне. Тихо, будто боясь, провожу пальцами. Под ними — горы и каньоны. Гладкий прохладный камень. Я стараюсь представить себе цветы, что тут вылеплены. Не вспомнить, что увидел, мельком осматривая всё помещение, а представить. Понять, что изображено на колонне, только по ощущениям. Пальцы бегут. Вокруг — то там, то тут — всё появляются и появляются растения. Розы, тюльпаны, подсолнухи. И повсюду листья. Длинные и каплевидные перемежаются с короткими и острыми. Я почти чувствую запахи. — Эй! Ты в порядке? Я резко дёргаюсь, пугаясь выкрика Глеба. — Да. Задумался. Мужчина недоверчиво морщится, вопросительно поднимая бровь. — Допустим. Он разворачивается обратно, ко мне спиной, доходит до эскалатора и опять оглядывается, проверяя, иду ли я за ним. Я иду. Гараж оказывается прямо около станции, так что нам приходится пройти не больше пятидесяти метров. Достав из кармана брюк телефон, удивлённо замечаю, что сейчас лишь полпервого. Доехали за полчаса. Я думал, дорога займёт больше времени. Мы проходим через ряд маленьких домиков-коробок. Я поражённо наблюдаю, как крепкие, с несколькими замками, двери сменяются старыми и ржавыми, с давно облезшей краской, и наоборот. — Добро пожаловать. Школа Глеба-музыканта! Мужчина смеётся, немного наклоняется и протягивает руки в сторону зелёно-фиолетовых ворот. — Не, блин, ужасное название. Забудь. Я улыбаюсь. — Так уж и быть. Пока Глеб возится с замком, я ещё раз окидываю взглядом гараж. — А у твоей девушки ничё так гаражик. Большой. Не отвлекаясь от своего занятия, Глеб угукает. — Вот поэтому тут нам будет нормально. Наконец он расправляется с обоими замками и распахивает ворота. Из-за размера помещения и ярких, необычной расцветки дверей я ожидаю увидеть внутри что-то впечатляющее, и поэтому жутко разочаровываюсь, когда обнаруживаю самый обычный гараж — пыльный, со старыми стеллажами, на которые свалено всякое барахло. И только барабанная установка вместо машины. Глеб заходит внутрь, а я замираю на месте. Всего трясёт от волнения. Как же давно я не играл! И вот опять они. Такие манящие и блестящие… — Барабаны полностью в твоём расположении. Глеб берёт палочки с верхней полки, висящей на противоположной от входа стене, и, не дожидаясь, пока я пройду внутрь, возвращается ко мне, протягивая их. Руки у меня дрожат, будто происходит что-то крайне важное. — Не передумал? Я ухмыляюсь. Счастливая, почти детская улыбка озаряет лицо. — Ни за что! Садясь за установку, я почти не дышу от нахлынувших на меня эмоций. Радостных, но тяжёлых, как грузовик. Вспоминается детство: тайные вылазки к музыкальным инструментам, боязнь, что нас застукают старшие, драки и стычки. Где-то вдалеке шепчет грустная ностальгия. — Да ты прям расцвёл! Глеб похлопывает меня по плечу. — Неужто реально так любишь играть? Я перевожу взгляд на мужчину, с трудом отрываясь от блестящей поверхности установки. Кручу в руке палочки, стараясь вспомнить классные движения. — В детском доме мало развлечений. Ещё меньше — интересных и неопасных. Барабаны были тем немногим, что позволяло чувствовать себя нормальным. Глеб резко замирает и сильно хмурится. — В детском доме? Я мгновенно понимаю свою оплошность, прикусываю изнутри щёку и непроизвольно сжимаюсь. Чёрт! Мужчина ждёт моего ответа, а я не знаю, что сказать. Соврать? Отмазаться, что оговорился? Но почему я должен это скрывать? Детдомовских не любят — вот почему. К чёрту! Если человек станет относиться ко мне хуже из-за такого… Если Глеб изменит своё отношение… Руки потеют. Нет. Нет. Нельзя говорить. Нельзя признаваться. Я знаю, чем это закончится. Ничего не меняется, реакция всегда одна и та же. Нужно соврать. Глеб подходит ближе, и я потею ещё сильней, пугаясь. Но он лишь аккуратно, почти нерешительно кладёт руку мне на плечо. — Хей, парень! Всё в порядке. Мужчина немного нагибается, чтобы заглянуть мне в глаза. — Для меня это неважно. Я просто удивился. Никакого негатива. Я поднимаю неуверенный ответный взгляд. Немного морщусь, не доверяя словам. — Я не стану из-за этого по-другому к тебе относиться. Ты же понимаешь это? Я хочу что-то ответить, сказать что-то против, выразить несогласие, но останавливаюсь, ещё не успев открыть рот. Потому что Глеб выглядит так, будто говорит правду. Он спокоен, а на губах его — лёгкая успокаивающая улыбка. — Я вообще не поменяю отношение к тебе из-за подобных вещей. Никто не поменяет. Я непроизвольно горько усмехаюсь из-за последнего предложения. «Никто». Громко сказано… — Из детдома ты или из семьи президента — кому какое дело. Главное, что человек ты неплохой. Глеб выдаёт главный аргумент, и я ему верю. Смотрю в его глаза и понимаю, что он говорит правду. И мне хочется верить. Хочется до безумия и до слёз. А Глеб наклоняется ещё ниже и обнимает, успокаивающе хлопая по спине. А мне хочется плакать. Глаза слезятся. Я не понимаю причину такой реакции — ведь минуту назад я смеялся и настроение было самое обычное и, может, даже немного счастливое. — Не стоило тебе скрывать это, парень. Сделал из такой мелочи что-то важное, а теперь трясёшься лишь от моего уточняющего вопроса. Ты аж побледнел до уровня статуи, только услышав мои слова. Сил хватает лишь на тихое неуверенное мычание, похожее на «угу», в плечо Глеба. И я понимаю, по-настоящему осознаю, что слова его до краёв наполнены искренностью. И всё неожиданно кажется таким смешным. Я ругаю себя за то, что так резко растерялся и ничего не ответил. И, может, даже и вправду за то, что не рассказал раньше. Я вспоминаю работодателей, у которых проходил собеседования, вспоминаю старушку, с которой разговаривал в парке, и не верю, что Глеб не повёл себя так же, как они. Улыбка не стала натянутой, а глаза — настороженными. И нет никакого презрительного: «А-а-а, в детдоме…». И быстрого прощания. Ни отвращения, ни насмешки. И дышать становится неожиданно легко. Сердце болит не от обиды, а от благодарности. Цепь рвётся, груз падает. И я понимаю, что Дом — не приговор. Что это нормально. — Я детдомовский, Глеб. — А я из Транксиберга. Я благодарно улыбаюсь и несмело разрываю объятия. Глеб смотрит мне в глаза и кивает, будто подтверждая что-то. «Да, это так». Он аккуратно отходит, бросает на меня ещё один изучающий взгляд и, кажется убедившись, что я в порядке, разворачивается, давая мне возможность собраться. А я всё думаю, что день сегодня очень тяжёлый и слишком эмоциональный. В голове всё перемешалось, и я уже не знаю, что чувствую. Почему-то хочется сказать «спасибо», но я так ничего и не говорю. Боюсь, что Глеб уточнит, за что это «спасибо», а я не смогу ответить. Не знаю… За понимание. За поддержку. За то, что не отреагировал так, как реагировали все другие, когда узнавали, что я из детского дома. «Грязный оборванец». — Всё хорошо? В голосе Глеба — забота. — Будем играть? Или ты хочешь вернуться домой? Я отрицательно машу головой. — Нет. Всё в порядке. Я безумно хочу задать жару! Я улыбаюсь. Глеб смеётся — негромко, чтобы не спугнуть атмосферу, но заразительно. — Это мы ещё посмотрим! Не удивлюсь, если ты тот ещё лопух и даже палочки не умеешь держать! Я притворно обиженно выкрикиваю возмущение. — Если я сказал, что задам жару, значит, задам! — О! Глядите-ка, кто вдруг стал таким уверенным! Не перестарайся. Я хмыкаю. — Не хочу опозориться перед «Свечами», перед слушателями. Пятница и так будет сложной… Концерт я хочу провести с удовольствием. Глеб кивает. — Хороший настрой, парень. Так держать! И добавляет, чуть помедлив: — А почему пятница сложная? Он еле заметно хмурится, но в целом вопрос звучит беззаботно. Вопрос, заданный чисто из любопытства. Я кидаю на Глеба взгляд и понимаю, что скажи я: «Просто так» — и этого будет достаточно. Но я не хочу врать. Нет ни сил, ни желания. Глеб подбадривающе улыбается, а у меня в ушах звучат его недавние слова. Он так легко отреагировал. Никакого негатива. Никакого презрения. Никто не любит детдомовских. Насмешки и взгляды отвращения… Может, я ошибался? Я так боялся говорить людям правду о себе. Зря? Я смотрю на Глеба и думаю, что напрасно пытался что-то от него скрыть. Он добрый и понимающий. Всегда помогает мне и во всём меня поддерживает. Размышляя об этом, я прихожу к выводу, что могу сказать Глебу правду. Другая мысль шепчет о том, что можно попросить его помочь в придуманной мной «пятничной операции». Он знает арендодательницу лучше, чем я, и, возможно, сможет подсказать, как всё лучше провернуть. Мне в любом случае понадобится помощь ещё одного человека. Почему бы не попросить Глеба? Я смотрю на мужчину ещё несколько долгих секунд. В голове за это время вертится миллион разных мыслей. Причины за. Причины против. Я думаю о том, что Глеб не из Дома. Как и многим из тех, кто вырос в хорошей семье, ему подобные поступки, скорей всего, претят. Он не понимает. Не знает, каково это — выживать. Я рос среди подстав и жестоких шуток. Я знаю, что порой приходится идти на преступление, чтобы добиться своего. Понимает ли это Глеб? В голове молнией проносятся моменты из прошлой жизни. Жестокие и подлые. В конце концов, я не планирую сделать что-то уж совсем ужасное, верно? Я не буду никого бить и не буду ни у кого отбирать последние деньги. Ничего плохого. Да. Я мысленно киваю сам себе. Я не собираюсь сделать ничего плохого. Поэтому я рассказываю Глебу о своём плане. Не вдаюсь в особые подробности, посчитав, что не требуется сейчас до последних мелочей передавать всю эту долгую историю, но мысль всё равно выходит полная и понятная. Глеб перестаёт улыбаться. Я рассказываю ему всю свою задумку буквально на одном дыхании, довольно быстро, так что, когда я заканчиваю, он реагирует не сразу, обрабатывая полученную информацию. Понимая, что не стоит ожидать от Глеба весёлого смеха, я не беспокоюсь, замечая, что с каждой секундой брови его хмурятся всё сильней. Я ожидаю, что сосед станет серьёзным. Возможно, попросит повторить. А потом задаст вопрос, зачем мне всё это. Но Глеб молчит. Становясь всё более мрачным, он в то же время кажется несколько растерянным. Сосед окидывает меня взглядом. Слишком долго смотрит в глаза, будто желая, чтобы я засмеялся и сказал, что пошутил. Я уже почти так и делаю, когда Глеб разворачивается ко мне спиной. — Да уж… Он присвистывает, садится на старое, давно порванное кресло, придвинутое в самый угол, и едва заметно покачивает головой. Тёмно-русые волосы легонько колышутся. Глеб пытается что-то сказать, но сразу же передумывает. В руках у него бутылка минералки. Вода тоже немного покачивается, и я слежу за её движениями. — Чёрт, я даже не знаю… Не знаю, что сказать. Даже не знаю, как реагировать. Я молчу. Тоже не знаю, что сказать. Я вдруг понимаю, что Глеб не просто хмурый. Он злится. Сердце сразу же начинает биться сильней. Нет. Нет, он не просто злится. Он разочарован. Не хочет верить в то, что я мог такое сказать. Он тоже… Он тоже меня презирает. Я же знал! Чёрт, я же знал, что так будет! Дыхание становится нервным. Руки, и так мокрые, потеют ещё сильней. Мне кажется, что с них сейчас начнёт капать. Хочется задёргать ногой, но я сдерживаю этот порыв. Глеб явно о чём-то задумался, что-то усиленно анализирует, и я неосознанно задерживаю дыхание. — Парень… Он поднимает голову и переводит взгляд в мою сторону. Но смотрит не на меня, а куда-то левее. Взгляд Глеба задумчивый, мыльный. Я слежу за бутылкой в его руках и чувствую, как на место былого спокойствия приходит паника. Я опять облажался. — Это бред. Ты хоть представляешь, как такое повлияет на бедную женщину? Я не уверен, нужно мне отвечать или нет. Но я молчу. Даже если Глеб и ждёт ответа, я не знаю, что ему сказать. — Ты собираешься перепугать её до смерти. Это, мягко говоря, не очень хорошо, не находишь? Тишина. Я знаю это. Прикрываю глаза. Под веками всё ещё колышутся волны в пластмассовой бутылке. Волны. Большие волны, пожирающие всё. Сердце бешено колотится. Глеб не из Дома. Глеб — нормальный. Он чертыхается. — Я не понимаю, как!.. Глеб делает резкий вдох, пытаясь успокоиться. Я замечаю, как одновременно с этим его пальцы сильней сжимают бутылку. — Я не понимаю, как такая мысль вообще пришла тебе в голову. Чёрт, ты же добрый и умный парень! Нет, я не такой. — Возможно, ты не задумывался о моральной стороне поступка, ладно, но неужели ты не задумывался хотя бы о последствиях для себя? А если что-то пойдёт не так? Если кто-то вызовет ментов? Тебя посадят за нападение и ограбление. Я думаю, что это неважно. Прикусываю щёку изнутри. Если мне придётся закончить жизнь за решёткой… Какая разница, где гнить? Тут, там… Я должен хотя бы попытаться. — А что насчёт твоего друга? Глеб смотрит на меня. В глазах его — непонимание, раздражение и разочарование. Я буквально вижу, как копошатся его мысли, стараясь вырисовать единую картину. Он не ожидал такого ответа на свой вопрос. Он не ожидал таких слов и мыслей от меня. Он не понимает, как ему быть. — Ты прав. — Я прав? Я не вижу Глеба — глаза изучают бутылку с чистейшей водой, нервно шатающейся из стороны в сторону. В ушах — шум глубокого моря. Посмотреть на соседа я не могу. — Я осознаю, что собираюсь поступить плохо. Знаю, что рискую. Но оно того стоит. Глеб громко не то хмыкает, не то недовольно вскрикивает. — Того стоит? Чего?! Чего оно, чёрт подери, по-твоему, стоит?! Он уже почти кричит. Лицо покраснело, брови соединились в одну длинную полоску. Дыхание у Глеба нервное. У меня тоже. Я задыхаюсь. — Что? Что может стоить подобного?! Он ждёт, что я скажу что-то в своё оправдание. Я чувствую на себе липкий взгляд Глеба, но не могу посмотреть на него в ответ. Я хочу, чтобы всё закончилось. Воссоединение с семьёй. Новая жизнь. И новая надежда для Лилии. Всё это стоит того. Возможно, мне и вправду стоило бы выкинуть всё из головы. Сделать вид, что ничего не произошло. Просто существовать дальше. Закрывать глаза. Открывать глаза. Но хотя бы ради Лилии… Ради неё я должен попробовать. Хоть что-то сделать. Она тоже тонет. Медленно, не очень заметно. Но вода холодная, и я каждый раз слышу, как хлюпает её обувь. Дом её пожирает. Съедает то особенное, что в ней есть. Я должен хотя бы попытаться что-то для неё сделать. Сохранить всё то тёплое и яркое, что в ней есть. Сделать что-то, что она запомнила бы на всю жизнь. Чтобы знала, что Дом — не весь мир. Она уйдёт из Дома, её заберут. И всё, что нужно, — это чтобы за это время она не потерялась. Не потеряла себя. Я не хочу для неё такого же существования, как у меня. И да. Да, вот что того стоит. — Ты, правда, считаешь свой замысел чем-то нормальным? Я не отвечаю. Вдох. Выдох. — Зачем тебе вообще далась эта книга?! Зачем, парень? Я серьёзно. Голос Глеба твёрдый и осуждающий. — Что ты собрался с ней делать? Только не говори, что всё это время ты был страстным коллекционером! Я, честно говоря, вообще сомневаюсь, что ты читаешь! Глеб встаёт с кресла. Хмурые глаза его бегают по всему помещению. Я проклинаю свою глупость. Нужно было молчать. — Я тебя совсем не понимаю. Что случилось? Ты во что-то ввязался? Тебе для этого на самом деле нужны деньги? Мужчина подходит ближе и, как шторм, заливает всё больше пространства. — Ты хочешь её перепродать? Я же предлагал тебе деньги! Я всё ещё готов дать их тебе! Зачем ты хочешь ввязаться в эту дрянь? Глеб взмахивает руками, что-то тихо бурча, и потом медленно выдыхает, стараясь успокоиться. Я почти слышу его неозвученное: «Тихо, тихо, не кипятись». Я всё ещё сижу, и мужчине приходится согнуться, чтобы не возвышаться надо мной. — Послушай… Я не понимаю, правда, не понимаю, зачем ты хочешь так поступить, почему не ищешь, не видишь других вариантов. Не понимаю, зачем тебе это. Ты ввязываешь в это друга. Он согласился — ты его не заставлял, я понимаю — но это не снимает с тебя ответственности. Я заламываю пальцы, чувствуя, как гудит голова. В глазах мутнеет, и тело напряжено. Воздуха не хватает — в горле вода. Я чувствую, как задыхаюсь и синею. Глеб ругается себе под нос — я почти не слышу его слов, хотя мы находимся совсем рядом, — и трёт глаза. — Я дам тебе денег. Не думаю, что сумма, которую ты сможешь выручить с этой книги, столь уж огромна. Если что, я сам займу у знакомых. Мы выкрутимся. Я сжимаю пальцами виски, сильно жмурясь, стараясь заглушить рёв в голове. Зачем я заикнулся? Чего ожидал? Наивный. Глупый. Тупой. — Я не хочу, чтобы ты влезал из-за меня в долги. Не хочу брать долг сам. Я не смогу его вернуть тебе, Глеб, понимаешь? Не смогу. — Я это переживу. Он пытается улыбнуться, но кончик рта лишь судорожно дёргается, так и не поднимаясь. Я сильно качаю головой, игнорируя боль. Нет, нет, нет. — Нет. Я не стану. Я не хочу, чтобы на мне висел долг. Не хочу подводить тебя. Проскальзывает мысль, что стоит попытаться объяснить Глебу, зачем мне эта книга, но я тут же в ужасе отмахиваюсь от неё. Нет! Если он отреагировал так на это, кто знает, как он воспримет всё? Мне нужна эта книга. Только с ней у меня есть шанс. А если всё же попытаться договориться не книгой, а деньгами… — Слишком большая сумма. Глеб тяжело выдыхает. Хочет сказать что-то ещё. Отругать. Оспорить мои слова. Настоять на своём. Я наконец смотрю ему в глаза, качая головой, заставляя его замолчать, давая понять, что нет, я не приму помощь. — Это всего лишь книга. Арендодательница сможет и без неё спокойно жить. А ты с огромным долгом и без денег — нет. Глеб не отвечает. Он молча встаёт и отходит назад к креслу, подальше от барабанов. Не садится, замирая спиной ко мне. Воздух наполняют тяжёлое молчание, разочарование, напряжённость, непонимание. Кислорода не хватает, голова кружится. Вокруг всё в воде. Её слишком много. Я медленно встаю и доплетаюсь до выхода. Вываливаюсь на улицу. Дышать тяжело, но я отчаянно ищу хоть глоток воздуха. Задыхаюсь. Пытаюсь вдыхать больше, но горло обжигает. После дождя душно и безветренно, и последняя слабая надежда на прохладу умирает. Я закрываю глаза и падаю спиной на железную дверь. Сил не хватает даже отойти в сторону, к стене. Я опять всё испортил. Показал свою истинную сущность. Бездомный. Оборванец. Лгун. Грязный. Никчёмный. Ненужный. Опасный. Жалкий. Детдомовский. Презираемый. Ничего не заслуживающий. Слабый. Параноик. Глупый. Зацикливающийся. Мешающийся. Портящий даже хорошее. Виноватый. Тело нещадно трясёт, ноги надламываются, стоять тяжело — под ногами трясина. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Перед глазами мутно, и я ничего не вижу. Нужно на чём-то сосредоточиться. На любой вещи… Всё плывёт. Дышать тяжело. Думать сложно. Вдох. Выдох. Кислорода не хватает. Голова кружится. Болит. Вода вновь мочит ноги и поднимается до колен. «Всегда есть счастье. Несмотря ни на что, у нас всегда остаётся счастье. Оно только в нас, его не отобрать». Его не надо отбирать. Я сам его сломал. Сломал всё. Вдох. Выдох. Я недолго стою на улице. Темно, звёзд совсем не видно. Ужасно тихо. Я возвращаюсь в гараж, к барабанной установке. Нужно потренироваться. Мне просто нужно следовать своему плану. К чёрту всё! Никто не обращает внимания. Все проходят мимо, давно привыкшие к таким сценам. Я яростно кричу, чтобы они отпустили Лену, но никто даже не поворачивается на мои слова. Она молчит. Знает, что просить о помощи бесполезно. Глаза слезятся, но она не плачет. Это не поможет — только сделает ситуацию более забавной для парней. Они тоже не особо что-то говорят. Тихо шепчут, проводят по лицу. Пютер сильней сжимает запястье. Я бегу быстрей, до боли в ногах. Быстрей. Не трогайте! Рука на шее, нога — меж её ног. «Спокойно». Издевательские ухмылки. Похабные. Они знают, что им ничего не будет. Никому нет дела. Добегая, не успевая перевести дух, бью по лицу. Пютер выше — я, конечно, промазываю, задевая только по подбородку. В ответ — удары в рёбра и живот. Незажившие синяки отдаются новой агонией. Боль в скуле. Боль в плече. Кто-то сбивает меня с ног. — Мы тебя ждали. Голос раздаётся где-то над головой. Пытаюсь ударить говорившего локтем, замахнувшись назад, но руку перехватывают и скручивают. Тим запускает ладонь в волосы и издевательски треплет по ним. — Всегда приходишь на помощь. Каков герой! Они смеются. Громко, ни от кого не скрываясь. Я вижу, как Пютер опять тянется к сестре. Проводит ладонью по её щеке, топит пальцы в длинных светлых волосах. Дёргаюсь, резко вставая. Рука снова взрывается болью. Не обращая на это внимания, бью Тима по лицу, хватаю Лену за свободную руку. «Я здесь, я помогу». Её вторая рука оказывается в чужой хватке. Я почти дёргаю сестру, чтобы убежать, но вовремя останавливаюсь. Пютер намного старше. Намного сильней. Я не вырву Лену из его ручищи — только сделаю ей больно. Она пытается ударить нападающего головой, как в фильме, но вместо криков боли слышится лишь оглушительный смех. — Какие же они забавные! Тим хватает меня за горло. Острые ногти впиваются в кожу. — Удивительный ты, дебил. Нам нужна твоя сестрёнка, зачем же ты сам подставляешься? Он ухмыляется и, пародируя удивление, протягивает длинное «О!». — Ты у нас мазохист, да? Лена разворачивается в нашу сторону, насколько лишь может, прижатая тяжёлым телом к стене, и плюёт Тиму в лицо. Сразу же получает пощёчину. Глупая! — Совсем мозги потеряла? В голосе Тима — ярость. Руки у него дрожат, и я до холодного пота, до ужаса боюсь, что он опять ударит сестру. — А впрочем, терять-то нечего, да? Лена молчит. Смотрит прямо, не отводя взгляд от говорящего. А я хочу, чтобы она отвела, чтобы изобразила сожаление. Но она этого не делает. — Шкура! Тим подходит совсем близко, не убирая руки с моего горла, и второй хватает шею сестры. Пютер не двигается. Не мешает. — Шкура! Тим повторяет, наклоняет голову Лены и плюёт. Собранные слюни стекают с его губ, капают, растекаются по светлым волосам сестры. Я хватаю Тима за рот и с силой оттягиваю его на себя. Старшак яростно орёт, отдёргивает ладонь и отпускает мою шею. Я делаю глубокий вдох, восстанавливая дыхание и вбирая необходимое количество кислорода. Бью Тима в живот, потом между ног. Бью со всей силы. Адреналин от страха начинает отдаваться в ушах. Пютер ударяет прямо в лицо. Метко, резко. Отшатываюсь назад, но руку Лены не отпускаю. Воспользовавшись тем, что Пютер отвлёкся, сестра вырывает ладонь и бьёт его по кадыку. Тот хрипит, хватается за шею. Перед глазами темнеет, когда Тим бьёт по носу. Перед глазами всё ещё темнота, когда Лена тянет меня в сторону. Бежать! Бежать! Слышу крик сестры — Пютер хватает её за кофту. Бью его по руке. Недостаточно сильно, но его хватка расслабляется, и Лена вырывается. Бежать! Боль адская. Скула горит, дышать трудно, рёбра ноют. Боль повсюду. Стараюсь не сбивать дыхание. Не привыкать! Лена бежит впереди, держа меня за руку. Я очень хочу увидеть её лицо, убедиться, что всё в порядке, но перед глазами — только светло-русые волосы. Старшаки за нами не побегут, мы оба прекрасно это знаем, но страх вопит в голове. Ноги подкашиваются, и на лестнице Лена падает. Ничего не произнося, даже не вскрикивая, она резко поднимается и бежит дальше. Я снова соединяю наши разорванные ладони. Кожа её руки содрана. Ладонь шершавая и немного мокрая от проступающих капель крови. Но мы не сбавляем темп. Лишь в комнате мы останавливаемся. Проскакивая в проём, я резко захлопываю дверь. Замков нет, так что я пододвигаю к двери стул. На самом деле, глупое действие — в комнате нас никто не тронет. Это наш «домик». Сюда они не сунутся. Пока мы в коридоре или в зале, можно легко отговориться, что они не при делах, что мы сами на что-то напоролись, что это был кто-то другой. Но если с нами что-то случится в комнате, сразу будет понятно, кто виноват. На первом этаже много людей, но нет комнат. На остальных этажах только комнаты — на чужаков сразу обратят внимание. Я смотрю на стул около серой двери, пропитываясь жалостью к себе. Такая защита их, разумеется, не остановила бы. — Ты опять вмешался. Я разворачиваюсь к Лене. Лохматая, охваченная дрожью, она сидит на моей кровати, смотря в пол. Я подхожу ближе, сажусь перед ней на колени и аккуратно беру её руку в свою ладонь, рассматривая. На запястье синяк. Не свежий. Но скоро он станет ещё больше. Ладонь содрана от падения на лестнице. Некритично, но нужно обязательно обработать. — Они бьют тебя сильней. Руку Лена не вырывает, но я чувствую, как она вся сжимается. — У тебя опять всё тело будет в синяках. У тебя ещё прошлые не зажили. Пожалуйста, прекрати это. Сестра не спеша отодвигает от меня свою руку, пряча. Губы её разбиты, на левой скуле наливается гематома. — Они побили тебя. Я уже говорил: не вступайся за меня. Это я должен тебя защищать. — Ничего ты не должен! Лена медленно встаёт с кровати и, обходя меня, добирается до аптечки. — Должен. Спотыкаясь о собственные слова, я поправляю себя: — Хочу… Я не хочу, чтобы они тебя трогали. Они преследуют тебя, Лен. Они… Я не продолжаю. Произносить вслух действия и желания этих отморозков мерзко. Я не могу. Язык не двигается. Но мы и так понимаем друг друга. — Я девушка. Сестра говорит тихо. Голос у неё спокойный, но это точно не из-за равнодушия. Она смирилась. Приняла всё как должное. От осознания этого хочется плакать. — Мы больше не дети. Они… Она запинается, сглатывает. — Они — тем более. Потребности… Лена не говорит предложение полностью. Не может. А во мне бушует ярость. Боль. Обида. Жалость. Злость на себя. На то, что не могу помочь сестре. Не могу огородить, защитить её. — В доме много девушек. Пусть они охотятся на них! Лена поворачивается ко мне лицом. Смотрит пристально, прямо в глаза, но я всё равно не понимаю, что она чувствует, что хочет сказать. Сестра нервно облизывает губы и возвращается к кровати, отводя взгляд и не смотря в мою сторону. — Ты думаешь, они трогают только меня? Думаешь, они одни такие? Она садится на кровать и легонько дотрагивается до моего плеча, безмолвно прося устроиться рядом на одеяле. — Нас никуда не выпускают. Только Дом. Все и всегда только в Доме. Кому-то везёт: они находят свои пары. Встречаются и счастливо живут. Лена усмехается и тут же жмурится. Разбитые губы болят. — Но есть и такие, как они… У них нет пары. Скорей всего, они её и не ищут. Зачем себя так обременять, если можно… Она замолкает, смотрит немигающим взглядом куда-то в одну точку на полу. Потом резко дёргается, разворачивается ко мне и натянуто улыбается. — Но со мной всё ещё ничего не случилось. Это… Сестра кивает на посиневшую кисть руки. — Это не так страшно. Спасибо. Спасибо, что защищаешь меня. Мне хочется нервно смеяться. Если бы я по-настоящему защищал Лену, они бы даже не смотрели в её сторону. Я не достоин её благодарностей. — Я плохой защитник. Даже сегодня мы сбежали только с твоей помощью. — Неправда. Сестра достаёт перекись и передаёт бутылочку мне. Я откладываю её в сторону, достаю из аптечки мазь и начинаю обрабатывать Ленины синяки. — Если бы ты не заступился, я бы ничего не смогла сделать. Я молчу. Как долго это будет длиться? Как долго мы ещё пробудем в Доме? Какова вероятность, что они найдут себе новую жертву? Я закрываю глаза, на ощупь обрабатывая ладони сестры. Что мне делать? — Ты опять винишь себя во всём происходящем? Лена вырывает руки, берёт мазь и жестом просит меня снять футболку, чтобы она могла обработать мои ушибы и ссадины. По телу расползаются синие пятна. Меня пробивает дрожью от того, насколько жутко выглядит моё тело. Кусок мяса… По реакции я понимаю, что Лену тоже пугает увиденное. — Боже! Она прикасается аккуратно, почти невесомо, но я всё равно шиплю от пронзившей боли. ― Тебе нужно в медпункт! Это уже слишком серьёзно. — Ты знаешь: если я пойду туда, то придётся всё рассказать — никакая отговорка тут не пройдёт. Расскажу — станет только хуже. Стукачей не любят. Лена пытается возразить. Ей очень хочется сказать, что это не так, что это другая — критическая — ситуация. Но она знает, что я прав. Стукачество — главный грех Дома. Расскажешь взрослым что-то неважное — поставишь на себя вечное клеймо игнора. Расскажешь что-то серьёзное — прощай, счастливая жизнь. Взрослые не помогут. Они вообще мало что делают. — Тогда не вступайся за меня больше. Пожалуйста. Они убьют тебя. Сестра пододвигается ближе — почти вплотную, чтобы обработать мою скулу. На секунду наши взгляды пересекаются. Забитые, полные страха, непонимания и тихой безысходности. — Всё хорошо. Голос у Лены дрожит, как и руки, но слова её чёткие и уверенные. — Это лишь небольшая часть жизни. Нам просто… Просто нужно научиться не обращать на это внимания. Скоро это пройдёт. Мне хочется сказать, что нет, не пройдёт это скоро. С каждым годом всё только хуже: правила — жёстче, люди — грубее. Выживать сложней. Радостей, весёлого бесячества и поблажек от воспитателей меньше. И ты всё реальней и реальней осознаёшь, где ты находишься. — Трудно не замечать такое. Лена никак это не комментирует. — В Доме много и хороших людей. Я киваю, соглашаясь. Это движение отдаётся острой болью у меня в голове. — Много. Половина. ― Может, даже и больше? — Может. Дальше мы не разговариваем. В тишине заканчиваем обрабатывать раны и ложимся в кровати. Спать ещё рано, но заняться чем-то нет сил — ни моральных, ни тем более физических. Лена отворачивается к стене, подтягивая ноги к груди. Я хочу что-то сказать — что-то утешительное и бодрящее, — но на ум ничего не приходит. Дышать трудно, каждый вдох отдаётся болью. Сейчас бы и вправду в медпункт… — Знаешь? Несмотря на всё это… Всегда есть счастье. Несмотря ни на что, у нас всегда остаётся счастье. Оно только в нас, его не отобрать. Лена не поворачивается. Не шевелится. Но говорит достаточно громко, чтобы я слышал. —В Доме не всегда легко, но, пока мы вместе, пока ты поддерживаешь меня, помогаешь… Я всегда буду счастлива. Мне невероятно повезло: у меня, в отличие от большинства, есть брат. У меня есть ты. Я смотрю в потолок, не моргая, и стараюсь успокоить бурлящие внутри чувства, чтобы голос не дрожал. — Я тоже тебя люблю. Мы не встаём с кроватей вплоть до самого вечера. Лена засыпает почти сразу, и я не решаюсь разбудить её даже на ужин. Соня и Юля приходят через час. Весёлые, с широкими улыбками на лицах. Я боюсь, что они разбудят сестру, но они, увидев обстановку в комнате, тихо извиняются за шум и опять скрываются в коридоре. Я переворачиваюсь на бок. Дыхание у Лены спокойное и тихое. Спина её умиротворённо вздымается и опускается, гипнотизируя. Но чем больше я смотрю на сестру, тем сильней чувствую панику. Страх и беспокойство о Лене не отпускают. Они достанут её. Рано или поздно достанут. Я сжимаю зубы и встаю. Хочется выть от боли, но я пересиливаю себя и, не останавливаясь, направляюсь в коридор. Выходя из комнаты, я изо всех сил стараюсь не хлопать дверью. Идти не так больно, как я думал, если не шевелить верхней частью тела. Я плохо представляю, где мне искать Пютера с Тимом: меня никогда не интересовало местонахождение их комнат. Может, зря. Если бы мы знали, где они чаще всего бывают… Может, тогда удавалось бы их избегать? Сначала я спускаюсь на первый этаж. Обхожу его весь, но нужных мне людей там нет. Они обнаруживаются на третьем этаже. Вижу их совсем рядом, почти у самой лестницы, и ноги у меня начинают подкашиваться. Тело трясёт, голова в агонии. Всё в организме орёт, чтобы я убегал, уходил как можно быстрей и как можно дальше. Быстрей, пока они не видят! Я делаю шаг вперёд. Игнорируя здравый смысл, почти не шевеля ногами, продвигаюсь в сторону старшаков. Они замечают меня не сразу, и я успеваю миллион раз пожалеть о том, что собираюсь сделать. Но нам жить в Доме ещё четыре года. Какова вероятность, что найдётся приёмная семья? Боже, и почему Лена не осталась с теми взрослыми, которые хотели её удочерить?! Я — брат. Я должен её защищать! Тим замечает меня первым. — Опа-па! Он удивлённо вытягивает лицо и, забавляясь, хлопает в ладоши. Пютер, до этого стоявший ко мне спиной, поворачивает голову, чтобы понять причину радости своего приятеля, и присвистывает. — Даже не знаю, как реагировать. Хочется бежать. Бежать! Бежать! Разворачиваться и спасаться. — Мне нуж… Я хочу… Нужно поговорить. Я заикаюсь и мямлю, но сейчас меня до безумия радует то, что я вообще нахожу силы на то, чтобы говорить. — О! Поговорить ему нужно! Что, пару часов назад не наговорился? Тим говорит громко, привлекая внимание рядом стоящих. Оскаливается, подходит ближе. Я рефлекторно отступаю. Пютер повторяет траекторию движения друга. — Ну, пойдём выйдем, раз ты так этого хочешь. Поговорим. Я пытаюсь сглотнуть скопившуюся слюну, но не могу. Кажется, я почти не дышу. — Я не хочу… Не хочу проблем. Я хочу договориться. — Ха! Тим вскидывает руками. — Ты его слышал? Договориться! Парень поворачивается ко мне и театрально разводит руками. — Ну, ты меня даже заинтересовал! Пютер смеётся и мерзко харкает, разбрызгивая слюни. — Послушай, говнюк!.. Тим хватает меня за разрез футболки. Сердце отбивает чечётку в ушах. Но бежать уже поздно. — Зря ты сюда припёрся. Ты бесишь меня так сильно, что я с удовольствием прикончил бы тебя прямо здесь и сейчас! Я хочу сказать, объяснить, попросить, но челюсти закаменели, а язык прирос к нёбу. Трудно. Трудно дышать. — Я… — Заткнись! Пютер с силой хватает меня за руку — в том месте, где будто чернилами начерчен новый синяк. Я вскрикиваю и тут же получаю кулаком в челюсть. — Заткнись! Осознавая, что действия развиваются так же стремительно, как и два часа назад, я в панике осматриваю окружающих, надеясь хоть на какую-то помощь. Но рядом больше никого нет. Все ушли, только учуяв предстоящий конфликт. Я уже думаю заорать, позвать кого-то (хоть и знаю, что это бесполезно), но меня резко затаскивают в туалет. Тим закрывает дверь. Чтобы не мешали. Пютер со всей силы толкает меня. Я отлетаю, не удерживаю равновесие и разбиваю затылком стекло. Чувствую кровь. — Ну и о чём ты там хотел побазарить? Я в панике ищу выход. Дверь? Не добраться. Выпрыгнуть из окна? Это третий этаж! — Лена… — Что ты там мямлишь?! Тим хватает за футболку, трясёт. Я зажмуриваюсь. — Не… Не трогайте Лену. Пютер хрюкает. — Да он дебил! Тим хмыкает, соглашаясь с приятелем, а затем прижимает меня к стеклу сильней и насаживает локтем на горло, не позволяя двигаться. Прислоняется так близко, что я чувствую его огненное дыхание. — Не… Не трогайте шкуру! Писклявым, режущим слух голосом Тим меня передразнивает. — Если бы твоя сестрёнка не хотела, чтобы её трогали, то не наряжалась бы в такую одежду. — В Доме много девушек… Оба смеются. Громко. Я почти глохну. — Смотри какой! Тим почти шипит и бьёт меня в живот. Я дёргаюсь. Горло снова натыкается на чужой давящий локоть, и я непроизвольно хватаюсь за руку Тима, стараясь освободиться. — А нам не нужны другие. Мы любим гордых, понимаешь? Парень говорит медленно и тягуче, будто играясь. Открывая рот, я понимаю, что не смогу выдавить из себя ни звука. — Давайте договоримся. Я… кха… Я могу… Я могу что-нибудь сделать для… Буду вашей шестёркой… Буду… Сил больше не хватает. Кислорода мало. Кажется, я говорю бессмыслицу. Агония. — О-о! Протяжное восклицание звучит заинтересованно. Но я уже не понимаю, кто говорит. — Ты смотри, он уже в рабство себя продаёт! — Я же говорил, он мазохист. Любишь, чтобы тебе делали больно, да? Перед глазами темнеет. Давление на горло усиливается. Понимаю, что Тим хватает за волосы, тянет, поднимая голову так, что шее становится ещё больней. Ничего не чувствую. Жарко. Задыхаюсь. — И это всё ради светловолосой сестрёнки? Какой хороший братец… Нет, ну вы посмотрите на него! Резкий толчок, и я падаю на пол. Холодный и манящий. Я жадно вдыхаю кислород. — Я смотрю, четырнадцать лет жизни тебя ничему не научили! Твоя сестра — милашка, понимаешь? Не мы, так будут другие. Уж лучше мы! Ботинком меня бьют в живот, а кулаком — в лицо. Не могу двигаться. Не могу встать, не могу избежать ударов. Резким движением меня опять поднимают. Не могу стоять. Кровь капает по щекам, стекает с затылка. Не чувствую тела. Я падаю, но меня прижимают к умывальнику. — Шестёрка… Да ты и для шута не годишься! Меня разворачивают лицом к раковине, крутят кран и нажимают на голову, заставляя подставиться под струю воды. Горячо! — Запомни: мы не дипломаты тут, чтобы что-то обсуждать. И не думай, что сможешь нам что-то сделать. Ты ничто, понял? На голову надавливают ещё сильней. Щека прижимается к сливу. — Кто ты?! Я пытаюсь говорить. Горячая вода попадает в рот, оставляя ожоги. — Ничто… — Молодец! И не забывай это. Тим дёргает мои волосы, и я мысленно благодарю его за то, что он вытаскивает меня из-под воды. Зеркало запотело. Сквозь кровь, туман перед глазами и полузакрытые веки я вижу своё отражение. Жалкий, с мокрыми, прилипшими к лицу волосами, с открытым, жадно хватающим воздух ртом, не падающий назад в раковину лишь потому, что меня держат за намотанные на кулак волосы… Я не понимаю, кто в отражении. Соображать трудно. Хочется потерять сознание и пустить всё на самотёк. Я проиграл в битве, в которой у меня не было ни единого шанса. — А ты очень похож на сестру.