Взмах над морем

Настроение ужасное. Хочется или повеситься, или заснуть обратно. Навечно. В голове — грязь и блевотного цвета мусор. Мутные слова и образы проносятся в подсознании, смешиваясь, путаясь, не давая покоя, но так и не соединяясь во что-то понятное и целостное. Глаза открывать нет желания, но вновь окунуться в блаженный сон не получается. Хочется выть. Потихоньку, по мере пробуждения, всё больше и больше оживают в памяти события этой ночи. Усталость, жалость… Становится стыдно. Стараюсь не пропускать воспоминания, не обращать внимания на мысли, но они тонкими струйками просачиваются сквозь брешь. Не хочется вставать. Не хочется видеть Глеба. Хочется лишь уснуть, забыться. Вспоминаю об игре на барабанах. Мысли об этом немного согревают. Как давно я не играл… И вот опять. Приятное чувство. И почему я раньше этого не делал? Не знал, что у Глеба есть установка? Отговорка. Захотел бы — нашёл бы, где поиграть. Мы настолько многого лишаем сами себя… Как глупо. Но играю я не очень. Глупо отрицать, что за столько лет я многое забыл. Я и в Доме играл так себе — самоучка, как ни крути. Приятные воспоминания омрачаются. Играю не очень. «Свечам» не понравится. Что ты там говорил, Коля? «Опытный барабанщик». Если бы вы все только знали, насколько я «опытный»… Мысли окончательно мрачнеют. Кое-как я сажусь на кровати, сильно зевая. Глаза не хотят разлипаться, голова гудит. Я даже пугаюсь, что это так разыгралась болезнь и недавний несильный кашель перерос в полноценную ангину. До кухни я добираюсь исключительно в силу своего упрямства. Есть на самом деле не хочется, но я понимаю, что надо. Хотя бы попить чай с бутербродом. На кухне одиноко и мертвенно тихо. Грина лениво заходит за мной. Зевает, хвастаясь своими острыми клыками, и тычется носом в пустую миску. Сидя на низкой табуретке, я сонно слежу за овчаркой. Знаю, что нужно насыпать корма, а ещё лучше — отдать ей оставшийся в холодильнике кусок мяса, но никак не могу сдвинуться с места. Собака, не понимая, почему ей не дают еды, растерянно крутит головой и тихо тявкает. «Что такое?» Зевнув два раза подряд, лениво поднимаюсь и всё же подхожу к холодильнику. Грина зевает в ответ. Хочется повторить её действие, но я сдерживаюсь, решая, что стоит разорвать этот порочный круг зевков, пока не стало слишком поздно. Это заставляет меня усмехнуться. Собака радуется мясу, виляет хвостом, радостно лает, благодаря. Хочет лизнуть мою руку, но я отодвигаюсь раньше, небрежным движением лохматя её загривок. Настроения играться с ней нет. Грина, недовольная моей реакцией, пытается достать до меня ещё раз, но я её отталкиваю. — Отстань. На этот раз овчарка понимает меня, фыркает и приступает к трапезе. Сам я откусываю часть бутерброда с маслом. Правда, масло оказывается маргарином, так что бутерброд вместе с моим разбитым сердцем летит в мусорку. Желания сделать новый, только на этот раз уже с колбасой, уже нет, так что я целых пять минут бессмысленно залипаю на противоположную стену. И понимаю, что сил идти на работу тоже нет. Я раздражённый, невыспавшийся, в голове фиг знает что творится. Не могу. Не хочу. Но если я не пойду, то потеряю часть зарплаты. Как раз тогда, когда деньги нужны так сильно. Я уже хочу проклясть весь мир и себя заодно, когда приходит осознание, что зарплата не имеет никакого значения. Она будет нескоро, а деньги мне нужны на этих выходных, так что неважно, будет она такой же, как и всегда, или чуть меньшей. Даже если её вообще не будет… Разве теперь это важно? Подобный вывод противоречит здравому смыслу, но меня это радует: можно никуда не идти. Мысль о том, что сегодня можно спокойно посидеть дома, мгновенно придаёт сил, и я быстро возвращаюсь в свою комнату за телефоном. Грина, не понимая, почему я так резко вскочил, провожает меня удивлённым взглядом и жирной пастью. Нужный номер с первого раза не обнаруживается. Я никогда раньше не звонил своему работодателю, и потому пропускаю искомый контакт, записанный максимально понятным словом «Пекарня», так что приходится пролистать всю записную книжку ещё раз. Гудки длятся вечность, и я успеваю перебрать все возможные причины этого, начиная с «работодатель спит» и заканчивая «он поменял номер телефона!». К моему счастью, верным оказывается первое предположение. Голос у мужчины сонный и немного недовольный, хоть и без неприязни. На секунду мне становится совестно, что я разбудил его, но я сразу прогоняю эту мысль. Давать мне выходной работодатель упорно не хочет, так что мне приходится пообещать ему, что я отработаю все часы в другие дни. Это, конечно, ложь. Но идти сегодня куда-либо нет сил. Кажется, будто даже если я и доберусь спокойно до работы, то там меня сразу же стошнит от запаха выпечки. Этот аромат вкусный и приятный, но сегодня не хочется даже думать о еде. Сильно меня это не расстраивает: довольно часто и у многих бывает такое, что по утрам и чай не лезет. Уверен, что ближе к обеду аппетит вернётся и желудок начнёт возмущаться, почему я не покормил его утром. Почувствовав удовольствие от выпрошенного выходного, я первым делом думаю, что нужно снова лечь спать. Вторая мысль — о том, что раз у меня появилось свободное время, то нужно провести его с пользой. От этой мысли я отмахиваюсь. Нужно встретиться с Хлоей и проверить почту. Но разве это не может подождать ещё немного? Я смотрю на часы. Шесть ноль восемь. Нужно выгулять Грину. Нет, не могу… Надеюсь, Глеб о ней позаботится. Я отключаюсь. Второй раз просыпаться куда приятней. Всё ещё под будильник — без него я проспал бы до самого вечера. Но телефон я поставил на беззвучный режим, так что всё, что он сейчас может, — это негромко потрескивать от вибрации. Это вызывает злорадное удовольствие. «Я переиграл тебя, птичий щебет». Я недолго наблюдаю, как смартфон жалобно подскакивает на тумбочке, и наконец, сжалившись, нажимаю «выключить». В квартире становится тихо. Прислушиваюсь. И вправду — очень тихо. Это странно и непривычно, и я выхожу из комнаты, с любопытством пытаясь понять, в чём дело. В коридоре сидит Грина. Лохматая, с мокрыми лапами и в ошейнике. Я мгновенно понимаю, что не так давно она гуляла с Глебом. В голову сразу же влетает подозрение. Действительно, соседа нет. Странно, но меня это по-настоящему удивляет. Привыкший, что он постоянно дома, сейчас я ощущаю себя странно и непривычно. Неожиданно приходит понимание, что Глеб и не сидит всегда в квартире. Просто это я бываю здесь лишь рано утром и поздно вечером, когда уже все, кто работает не по суткам, дома. Грина крутится около ног, пачкая линолеум. — Так это ты всегда остаёшься за хозяйку! Часы показывают без десяти одиннадцать, и я решаю, что могу позвонить Хлое, не боясь её разбудить. На секунду я задумываюсь, стоит ли мне вообще это делать, но я сразу же откидываю всякие сомнения. Не знаю, поможет ли мне девушка, но спросить у неё стоит. Вдруг Хлоя согласится? Судя по нашей прогулке, она вовсе не против нарушить некоторые правила морали. Девушка отвечает мгновенно — мне кажется, даже первый гудок ещё не заканчивается. Сначала мы обмениваемся парочкой банальных фраз, а потом она спрашивает: — Так что случилось? Голос Хлои беззаботный, но немного отстранённый — видимо, параллельно с разговором она делает что-то ещё. — Да ничего. Всё, как всегда, скучно и обыденно. Я задумываюсь: может, начать разговор прямо сейчас? Но понимаю, что так не делается. — Мы можем встретиться? — Втроём? Что вы с Киром на этот раз придумали? Голос девушки не меняется, но я улавливаю в нём заинтересованные нотки. — На этот раз только мы вдвоём. Наступает неловкое молчание, потом я слышу немного расстроенное протяжное «а-а-а» и удивлённое: — Ты приглашаешь меня на свидание? Слова врезаются в голову гарпуном, я сразу же становлюсь как рак, когда осознаю, как прозвучали мои слова. — Нет! Нет, нет! Я просто хотел встретиться и поговорить! Как друзья! Я не… Это не свидание! Чем больше я говорю, тем сильнее всё смахивает на отговорку. Я краснею ещё сильней. А потом ко мне приходит мысль, что, возможно, Хлоя хотела, чтобы это было свидание, и я ещё больше начинаю паниковать и неловко пытаться что-то объяснить. — Успокойся. Я слышу, как она то ли смеётся, то ли усмехается. — Я поняла. Прости за вопрос, это я ступила. Просто подумала, что мы опять увидимся с Киром. Он показался мне классным… Но неважно! Конечно, давай встретимся. Только я сейчас в универе — смогу только после третьей пары. Я не совсем уверен, во сколько заканчивается третья пара, так что на всякий случай уточняю: — В двенадцать сможешь? Хлоя хмыкает и на пару секунд замолкает. — Думаю, да. У меня как раз начнётся большая перемена. Но тогда только около уника и ненадолго. Перерыв всего час. Я киваю самому себе, мысленно запоминая временной промежуток для разговора. — Мне хватит. Только скажи, куда мне подъехать. — Давай я тебе напишу? Мне стоит вернуться в аудиторию, или этот маразматик начнёт орать и опять заведёт свою любимую нотацию о том, что только худшие в мире люди могут выходить из кабинета дольше чем на пять минут. — Хорошо. Удачи тебе там. Хлоя посмеивается. — Просто мечтаю, чтобы его наконец на пенсию прогнали. Ему же уже лет восемьдесят! Девушка почти отключается, когда я в последнюю секунду окликиваю её. — Думаю, мы всё же потусим все втроём на днях. Или можешь ещё кого-то из своих знакомых позвать. Будем шляться по городу огромной толпой и пугать всех прохожих своим оптимизмом. Я чувствую её улыбку. — Обязательно. Когда я блокирую экран телефона, где-то внутри меня всё ещё ползает сомнение насчёт всего, что только можно, но одновременно с этим появляется какое-то чувство уверенности. Аппетита по-прежнему нет, так что я решаю заняться другим не менее важным делом и проверяю почту. Во входящих четыре новых сообщения. Я по привычке тянусь к кнопке «удалить всё», но вовремя одёргиваю себя, вспоминая, что на этот раз среди спама может оказаться вполне себе нужное письмо. Список сообщений я просматриваю с замиранием сердца. Времени мало: если мне не ответят в ближайшие пару дней, то ничего не выйдет. При этих мыслях сразу же возвращаются сомнения и раздумья обо всей идее в целом. В голову просачиваются вчерашние слова Глеба. Правдивые. Честные. Прямолинейные. Хочется опять отогнать эти размышления, но я понимаю, что нужно посмотреть правде в глаза. Я поступаю плохо. Знаю это. Но также я знаю, что не собираюсь никому вредить. Я думаю о том, что книгу потом всё равно вернут. А даже если и не вернут, меня это не должно беспокоить. Уже ничего не имеет значения. Я успокаиваю себя тем, что делаю всё во благо. Лилино. Своё. Одна жалкая книга станет причиной сразу двух событий. Позволит начать жизнь, позволит найти покой. Я говорю себе, что все мои действия оправданны. Я думаю, что слишком устал. Глаза в очередной раз пробегают по контактам, от которых пришли новые письма, но я никак не могу сконцентрироваться на прочитываемых словах. Меня снова душат потоки сомнения. Я опять ловлю себя на том, что не до конца осознаю, что творю. Чего хочу. Я крепко зажмуриваюсь, представляя тишину и покой. Затем открываю глаза, представляя, как улыбается Лилия. Я судорожно думаю, что это мой единственный шанс. Сделать что-то значимое и важное. «Но кто тебя об этом просил?» Я тру глаза, чертыхаюсь и, силясь проигнорировать поток пессимистичных мыслей, концентрируюсь на экране. Нужное сообщение оказывается третьим в списке. Короткое и чересчур официальное, тем не менее, оно содержит точные и понятные ответы на все мои вопросы. По тексту я проскальзываю быстрым взглядом, особо не вникая в суть, так как якобы интересовавшие меня вопросы таковыми вовсе не являются. Зато очень важны общая структура, обращения, манера и стиль. Я рассматриваю письмо несколько раз, пытаясь не упустить ничего нужного и полезного. Понимаю, что писать текст сразу в чистовик опасно, так что сначала печатаю сообщение в заметках. Не очень удобно, но за неимением лучшего варианта сойдёт и это. Трудности начинаются сразу же после приветствия. Что писать? Хоть я и знаю, что мне нужно, задуманное сложно сформулировать и оформить в красивое и официальное обращение. Труднее всего объяснить, почему письмо приходит раньше времени. Я пишу, что, несмотря на то, что официально результаты будут объявлены через пару дней, победителей предупреждают об этом заранее, для того чтобы у них была возможность заранее собраться и быть полностью готовыми к нужному дню. Это делается также и в целях безопасности, чтобы никто из посторонних не знал точного времени, когда ребёнок отправится в поездку. Вымученные оправдания, но я надеюсь, что они покажутся достаточно правдоподобными. Я также использую данные, полученные из письма, которое мне прислали, чтобы всё выглядело более правдоподобно. Особое внимание уделяю датам. В действительности победителя должны отправить в путешествие на три дня. Мне, конечно, так много времени не нужно. Я всё перечитываю и перечитываю готовое сообщение, и всё равно мне кажется, что оно мало походит на правду. Так и тянет что-то в нём изменить, как-то переписать, но я так и не могу найти это «что-то». И обращение, и основная часть звучат неплохо. Но я всё равно пересматриваю всё с десяток раз, боясь пропустить какую-нибудь глупую и нелепую ошибку. Те ли даты? Те ли имена-фамилии? В конце концов, я нахожу оплошность. «…Сообщаем, что Лилия является…» Лилия. Привыкший к её имени, я прочитываю это сообщение, не замечая ничего странного. Но у девочки должны быть инициалы — ещё буква или две после её имени. Я уже успеваю испугаться, ведь я не знаю, как её полностью зовут, но, к счастью, соображаю, что можно поискать это в Интернете. Идея не внушает особого доверия и оптимизма: городок маленький, детский дом маленький — какова вероятность того, что у него есть собственный сайт? Спасает то, что Дом частично, а может, и полностью, финансируется за счёт частных средств. Будь он полностью государственным… У государства всегда не хватает денег. Сайт просто ужасный, и я трачу не меньше получаса только на то, чтобы найти список детей. Короткий и сухой, он содержит только инициалы и даты рождения. Ни фото, ни информации о ребёнке… Теперь я понимаю, почему приёмные родители находились так нечасто. На самом деле, это было настолько редко, что мы, привыкшие к жизни в Доме, зачастую даже не хотели в другую семью. Мне везёт лишь в том, что Лилия — достаточно редкое имя. Добавив недостающие данные, решаю, что следует отвлечься от текста, и приступаю к созданию почтового адреса. С этим возникают проблемы — как всегда, пароль слишком ненадёжный, а такой логин уже существует. Приходится повозиться, чтобы система наконец одобрила все мои действия. В результате всё выходит хорошо. Благодаря похожим буквам из другого языка и различным символам название нового почтового адреса ничем не отличается от настоящей почты «Ларапины». Эта маленькая победа поднимает мне настроение. Прочитав письмо ещё раза четыре и окончательно убедившись, что оно полностью готово и никаких других недочётов и оплошностей нет, я наконец более-менее успокаиваюсь. Выставляю таймер, когда и во сколько письмо должно быть отправлено, и быстро нажимаю «подтвердить», не позволяя себе потеряться в сомнениях. Ровно в двенадцать я захожу в Starbucks. Уютная, выполненная в тёплых зелёно-коричневых тонах кофейня. В помещении сидят в основном студенты, что неудивительно, ведь рядом университет. Я с приятным удивлением обращаю внимание на то, что многие тут не только ради кофе или перекуса, — они работают за ноутбуками, сидят, уткнувшись в конспекты, что-то серьёзным тоном обсуждают по телефону. Атмосфера вдохновения, желания творить и трудиться проникает под кожу, вызывая мурашки, попадает внутрь через нос, через рот и уши. Играет тихая ненавязчивая музыка, царят тишина и покой, которые позволяют забыть суматоху за плотно закрытыми дверями. Соблазняющий аромат в воздухе и вдохновляющие люди. Хлои среди них нет: перерыв у неё только начался, а ей требуется немного времени, чтобы сюда дойти. Я оглядываю помещение в поисках укромного уголочка и нахожу такой у правой стены, за стеллажом с фирменными кружками и термосами. Небольшой круглый столик с двумя ореховыми креслицами. «Как раз для нас», — думаю я. Уверенность, счастье, вера в свои силы, удовольствие от вкусного кофе, вдохновение и спокойствие кружат голову, и с каждой минутой я всё больше и больше наполняюсь храбростью. Страх быть непонятым отходит, переживания, что ничего не выйдет, испаряются. Крепнет уверенность. У меня появляется сильное желание купить себе какой-нибудь необычный, вкусный кофе, но, уже доходя до бариста, я резко разворачиваюсь и сажусь за выбранный столик без напитка или еды. Нельзя тратить деньги. От этого становится по-настоящему обидно. Чтобы не зацикливаться на неприятном, я ещё раз начинаю рассматривать кофейню и её посетителей. Всё же хорошее место выбрала Хлоя. Проносится смешная мысль-замечание, что ещё одним плюсом этого заведения является то, что в случае чего подруга не станет кричать при свидетелях. Мысль эта глупая. Хлоя и так не станет кричать, даже если ей не понравится то, что я скажу. Но зато, может быть, она так же, как и я, проникнется приятной атмосферой кофейни и выслушает меня более снисходительно. С чем чёрт не шутит, может, девушка и согласится поучаствовать в моей авантюре. Я сразу же принимаю решение ни в коем случае её не уговаривать. Мы с Хлоей знакомы всего несколько дней, а я собираюсь просить её помочь мне в ограблении. Это даже звучит как чушь. Опять посещает мысль не втягивать в свои проблемы девушку, но я сразу же напоминаю себе: мне нужен ещё один человек. Хлоя приходит в четырнадцать минут. — Прости, опоздала. Но я говорила, что времени почти не будет. Я с улыбкой помахиваю головой. — Всё нормально, я украду у тебя минут десять. Она кивает. Выставляет указательный палец с просьбой немного подождать, вешает небольшой джинсовый рюкзак на спинку диванчика и отходит к бариста. Я вижу, как она начинает читать список напитков, красиво выведенный на чёрной доске, — вспоминаю похожее меню у себя в пекарне, — но, бросив короткий взгляд в мою сторону, Хлоя поворачивается к кассе и быстро что-то заказывает. «Купила что-то стандартное, чтобы не заставлять меня ждать ещё дольше», — догадываюсь я. Это, конечно, необязательно — я бы спокойно подождал ещё пару минут. Лёгкое волнение вновь начинает покалывать во всём теле, так что, когда Хлоя садится напротив, я сразу же приступаю к разговору. — Я хочу попросить тебя об одном одолжении. Её заинтересованное внимание сразу же концентрируется на мне. — О плохом одолжении, — уточняю я. Девушка легонько дёргает головой. «О каком же?» Я тихо цокаю, не зная, как правильно начать. В конце концов, решаю сказать всё прямо. «Сразу в лоб». — Я хочу, чтобы ты помогла завтра ограбить женщину, которая сдаёт мне квартиру. Хлоя никак на это не реагирует. Ничего не говорит, и мимика её не меняется. Меня это пугает. Я не понимаю, почему она так спокойно ко всему относится. А потом до меня доходит: девушка просто в шоке. Я так и жду, как она вытянется в лице и переспросит: «Что, прости?». Становится неуютно, но я молча жду, пока Хлоя переварит полученную информацию. — А зачем? Вопрос столь простой и неожиданный, что я мешкаю, не понимая, о чём идёт речь. — Зачем я прошу о помощи? Боже, я знаю, как это звучит! Я не пытаю… — Нет, нет! Хлоя машет рукой. Я совсем теряюсь. — Зачем ты хочешь её ограбить? Она переводит взгляд на кофе, морща лицо. — Хотя и вопрос, зачем ты просишь моей помощи, тоже хороший. Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Отчего-то не хочется рассказывать Хлое всю свою историю — всё же мы с ней не настолько близки. Но и пользоваться ею я совсем не хочу. Я выдыхаю, облизываю губы, жалея, что так и не взял ничего попить, и всё объясняю. Многое я умалчиваю и недоговариваю. Много — привираю. Я скрываю о Доме. Говорю, что Лилия — моя сестра. Ловлю себя на том, что немного приукрашиваю события и мысли. Стараюсь, чтобы мои слова казались уверенней и меньше походили на речь преступника. И неожиданно для самого себя замечаю, что мой голос звучит немного весело и наигранно, чтобы в случае чего можно было списать всё на глупый розыгрыш. Где-то на середине разговора я наконец-то чётко осознаю, что творю. Что я разговариваю с человеком, с которым общался раза три в жизни, о котором вообще ничего не знаю. И я прошу, по сути, абсолютно неизвестную девушку стать соучастником преступления. Меня охватывает ужас от происходящего. Произнося дальнейшие слова, я параллельно слышу в голове голос Глеба. Осуждающий, разумный. Но отступать уже некуда, я понимаю это слишком поздно. Хлоя почти всё время молчит, лишь пару раз что-то уточняя, и от этого ситуация представляется ещё более жуткой. Я вижу, как девушка нервничает, — левая рука её расчёсана до крови, а взгляд беспокойный и испуганный, как у загнанного зверя. Замечая, что мой голос начинает плавать, я стараюсь вернуть ему былую уверенность. Когда я замолкаю, Хлоя всё ещё молчит. — Прости, но всё это звучит как-то глупо. Под кожей расползаются черви. — Неужто нет способа проще? Почему просто не заплатить тому мужчине? — У меня нет денег. — Но можно же заработать. — Слишком большая сумма. А деньги нужны срочно. Пока ещё не поздно. — Можно взять деньги в долг. Я сразу же вспоминаю предложение Глеба и резко качаю головой в отрицательном жесте. — Нет. Я ещё мог бы взять чужие деньги на пиво, но не на полёт. Нужно слишком много. Мне ужасно повезло, что мужчина вообще согласился. Книга стоит меньше, чем сумма, которая его устроит. — Ты же не пьёшь? — Ага. — Ты сказал, что мог бы взять в долг на пиво. — А, ну да. Я отмахиваюсь, мол, неважно, не желая рассказывать девушке ещё и об этом. — Это просто неудачный пример. Хлоя кивает, а потом задумчиво отпивает карамельный фраппучино. Она тянет напиток через трубочку, и глоток её этот такой долгий, что кажется, будто она так пытается себя утопить. — Почему бы просто не купить ей что-то? Не пойми меня неправильно… Но она же слепая. Да, она привела полёт на шаре как пример, и прикольно именно на этом примере показать, что она ошибается, но… Есть столько способов порадовать ребёнка, зачем же зацикливаться именно на этом? Меня начинает трясти. Дыхание учащается. Хотя я и знаю, что Хлоя права, слова её меня ужасно злят. Она не понимает. Она не знает. Дело не в этом. Смысл не в этом! Всё началось в море, всё должно закончиться в небе. И Лилия… Никто не позаботился обо мне. И о ней не позаботятся. Она не заслуживает такой жизни. Я хочу, чтобы хотя бы она не потеряла саму себя. — Забавно, конечно, что тебе так повезло узнать об этом мужчине. Такое совпадение может показаться знаком, что ты на верном пути или что-то наподобие этого, но это было прикольным до момента, как эта тропинка привела тебя к воровству. Давай просто придумаем что-то другое. У меня есть младшая сестрёнка, я шарю, чем можно порадовать детей. Хлоя нервно посмеивается и подмигивает, а я чувствую, как злость сжимает сильнее, чуть не душит. — Ты заикнулся, что много сделал для этой идеи. Это круто! Я бы сдалась при первой же трудности, вот честно! Обидно всё вот так вот бросить, понимаю… Но обещаю, мы сделаем что-то ещё более офигенное! Закрываю глаза. Не слышать её. Не видеть. Хватит! Хватит! Хватит, мать твою! — Это важно. Девушка молча приподнимает брови. — Дело не в… Это не глупый подарок, который потом отберут старшаки! Это не обычные картонные праздники, у всех одинаковые. Это не преподношение из жалости! Ты знаешь, как часто взрослые в Доме что-то дарят детям? Или дают Дому денег? А знаешь почему? Им их жалко. Жалость — это то, чем пахнет Дом. Все стены, парты и все те немногочисленные подарки во имя «благотворительности». И дети пахнут ею же. Всем себя жалко. Себя. Не других. Жалость и равнодушие… Приходит тётенька. Высокая, стройная, в платье ценой в твою печень, дарит тебе управляемую машинку, гладит по голове, хвалит, а потом уходит. И больше ты никогда её не видишь. И игрушку, подаренную ею, тоже. Потому что в Доме нет ничего твоего. Есть Ваше и Ничьё. Вот что стоят твои подарки. Ни-че-го! Лицо Хлои бледное, от улыбки не остаётся и следа. Она не уточняет, о каком Доме я говорю. А я ненавижу себя за то, что ляпнул про него. Даже если Хлоя и догадывается, она никак это не комментирует. — Ты хочешь сказать, что подарки… — Нет. Я… Я тихо чертыхаюсь, понимая, что перехожу черту. — Я лишь хочу сказать, что дела куда важнее вещей. Деньги и подарки — это хорошо. И я благодарен всем, кто приходит, кто помогает нам. Но я хочу сделать что-то большее… Да и не в благодарности тут дело! Чёрт, вовсе не в благодарности! Дело не в разговоре с ней, не в разговоре с Киром! Я… Больше я ничего не говорю. Я обманываю себя тем, что боюсь сказать что-то лишнее, опять неправильно выразить свою мысль, но вся правда в том, что я сам не знаю верного ответа. Мысли бегают из угла в угол. Я чувствую. Знаю. Но я не могу это объяснить. Не могу сформулировать. Почему-то это важно. Почему-то необходимо. Есть что-то, чувства и мысли, которые… Будто воспоминания, будто порванная леска на шее. И я не знаю, что это. И от этого страшно и беспокойно, хочется всё бросить и обо всём забыть. Но не могу. Не могу. Не хочу. Я должен это сделать! Молчим мы долго. Я не хочу ничего говорить — Хлоя не знает, что ответить. И я лишь отдалённо благодарен, что в помещении все заняты и никому нет до нас и нашего разговора никакого дела. — Ты просишь меня стать воровкой. — Я прошу притвориться ею. Я верну сумку на следующий же день. — Как ты её отдашь? — Скажу, мол, отобрал. Как-то. — «Как-то»! Я молчу. — Да ты же сам не понимаешь, что делаешь, да? Я никак не комментирую услышанное замечание и лишь говорю то, что мне кажется правильным. — Я понимаю, что моя просьба сумасшедшая. Тем более, мы практически незнакомы. — И почему же ты всё равно просишь меня об этом? Я стараюсь посмотреть девушке в глаза, но не сдерживаюсь и сразу же отвожу взгляд обратно на стакан с красиво выведенной надписью «Хлоя» и радостным смайликом. — Мне некого больше попросить. — У тебя нет друзей или кого-то близкого? — Не особо. Хлоя опять ненадолго замолкает и задумчиво пьёт кофе. Не из-за жажды, а явно чтобы оттянуть время. — Почему я должна верить, что всё сказанное тобой — правда и что ты не собираешься просто так и по-настоящему обворовывать женщину? — Как я могу это доказать? Девушка немного задумывается. — Никак. Я понимающе киваю. Она опять отпивает фраппучино. — Что я получу с этого? Что будет, если нас поймают? Меня поймают? Это опасный риск. Ты это знаешь. — Что ты хочешь? Я приму весь удар на себя. Скажу, что заставил тебя, шантажировал. Ты девушка, я парень. В такую отговорку легко поверят. — Девушки могут за себя постоять. — Могут. Но реальность жестока. К сожалению, мне легко поверят. Хлоя опять задумывается. На этот раз она молчит долго. Взгляд её направлен в одну точку. До кофе никому из нас уже нет дела. Когда девушка заговаривает, моё сердце уже болит из-за той огромной скорости, с которой оно колотится. — Знаешь… Я ведь никогда ни с кем вот так не знакомилась, чтобы просто подойти, купить пирожок, хах, и начать обсуждать крашеные волосы. А потом, через пару дней, согласиться пойти куда-то гулять с человеком, которого я толком-то и не знаю, и его другом. Я всё смотрела на друзей и приятелей, которые могут гулять и спокойно общаться со всеми подряд, и всё никак не понимала, как они это делают. Почему они не чувствуют беспокойства? Почему им не становится неловко? Как можно вот так гулять с людьми, которых ты знаешь два часа? Разве это не страшно? Хлоя смотрит на меня. Я отчего-то так и не поднимаю на неё взгляд. — Я чувствую себя беспокойно даже с теми, с кем общалась уже несколько раз. С однокурсниками и с друзьями друзей. Постоянно думаю, что я неловкая и нелепая и что кажусь им странной и глупой. Всегда так стыдно. Познакомиться с кем-то просто так? В каком-то рандомном месте? Даже звучит страшно! Она усмехается. Не насмешливо, не весело. — А тут я впервые в жизни подумала: почему бы не попробовать? Не перебороть себя? Ты что-то спрашивал, а я всё думала, как бы себя вела на моём месте Веро́ника. Она ужасно общительная. Экстраверт в самом чистом виде, знаешь? Я вот так неловко себя чувствовала. Крашеные волосы? Латте? Я всё думала, что несу какую-то чушь. И когда вы пригласили меня погулять… Я даже испугалась, если честно. Одно дело — поболтать в пекарне, другое дело — пойти куда-то… Но мне понравилось. Было весело. И Кир оказался очень классным. Вы просто сумасшедшие! Но в хорошем смысле этого слова. Вот что я думала, когда вернулась домой. Девушка легонько улыбнулась, явно вспомнив все наши дурачества. — А теперь ты просишь меня воровать. Взгляд Хлои прожигает. А я всё никак не найду в себе силы посмотреть на неё. — И что мне ответить? Подскажи. Мне кажется, что вопрос риторический, но пауза затягивается, и я начинаю думать, что девушка серьёзно ждёт от меня ответа. Я уже открываю рот, даже не понимая, что ещё на это сказать, но она, к моему счастью, начинает говорить сама. — Я даже не знаю, не могу представить, что ответила бы Вероника. Столь не типична ситуация. Послать тебя и пригрозить полицией? Или продолжить действовать так, как я бы никогда до этого не поступила? — Откажись. Слова даются сложно. Но я понимаю, что это правильное решение. Хлоя фыркает. — Знаешь, люди любят вестись на слабо. Вот ты так сказал — и сразу хочется ответить наоборот. Тебе назло. — Прости. Она опять хмыкает. Допивает кофе. Смотрит на экран телефона, проверяя время. — Да-а… Долго и протяжно. Тяжело. — Не так я представляла наш разговор. — Прости. Хлоя опять переводит взгляд на меня. И на этот раз я наконец отвечаю ей тем же. — Прости. Она кивает. Но не уходит, как я думал. — Я же буду сумасшедшей, если соглашусь! — Все люди так или иначе сумасшедшие. Девушку моё замечание не веселит. Я мысленно ору на себя. — Так нельзя. Согласиться на такое — это не в антикафе сходить. Мне сразу же вспоминается, как в этом заведении мы уже «воровали» и Хлою это ни капли не волновало, но я благоразумно молчу. — Это!.. Она не находит слов и бессильно взмахивает руками. Я всё понимаю. — Боже! Ты!.. Чёрт! Хлоя кусает губы, делает попытку отпить из стаканчика, но, осознав, что кофе в нём уже нет, нервно его сжимает, сминая, и резко отдёргивает руку, будто стыдясь такой грубой реакции. — Я ненормальная. Почти не дыша, я молчу, не зная, чего ждать. — Я ненормальная! Хлоя говорит это чётко, с нервным смешком, и опять разводит руками. Я чувствую, как мысли в её голове врезаются друг в друга со скоростью света, причиняя огромную боль. Она недолго молчит, расчёсывая правую руку, — левая уже вся в крови. Потом нервно посмеивается, привлекая к нам ненужное внимание, и достаёт из кармана джинсов монету. Я непроизвольно расширяю глаза, когда понимаю, что девушка собирается делать. Сердце азартно пропускает удар, когда монета зависает в воздухе. Звон. И ещё более безумный смех. «Ты действительно ненормально везучий». Когда Хлоя встаёт, забирая сумку, моё сердце ухает куда-то вниз от осознания, что она уходит. Стыд сжирает каждую клетку тела. Я хочу извиниться. Извиняться, извиняться и извиняться… И попросить всё забыть. — К чёрту тебя! Девушка разворачивается, но всё ещё смотрит на меня. — Ты будешь должником. Огромным. И если меня посадят, я тебя убью. Я задыхаюсь. Понимание сказанного бьёт резко, пробивая артерию. Но я даже не чувствую радости. Ни облегчения, ни паники. Ничего. Одно волнение и непонимание. Я всё жду, когда Хлоя вернётся, скажет, что это шутка или что она передумала, когда наорёт и даже ударит. Но её уже давно нет в кофейне. И слова её всё ещё вьются вокруг, но никак не доходят до моего сознания. Я, несомненно, хотел такого ответа. Но теперь понимаю, что я ни минуты не верил, что он прозвучит. Что происходит? Я вдруг понимаю, что вся моя затея с шаром на деле куда серьёзней и важней, чем я первоначально представлял. О какой именно помощи я вообще прошу людей? В какое положение я их ставлю? Мне не стоило ввязывать их во всё это. Они тут ни при чём. До дома я добираюсь в бреду и тумане. Раздумья наконец немного затихают, собираются во что-то понятное и уловимое. Чувства, как лихорадка, сменяющие друг дружку, останавливаются на лёгком недоверии ко всему происходящему, несмелой радости и укрепившейся уверенности. «Охота на книгу» намечена на завтра, но возникает ощущение, что самое сложное уже позади. Я всё ещё смущён, а в голове мечутся беспорядочные мысли, вызывая странное ощущение, так что, не находя в квартире Глеба, я чувствую облегчение. Понимаю, что мне нужно время побыть с собой наедине. Чтобы всё обдумать, всё решить. Грина встречает меня радостным лаем из кухни, сидя рядом с пустой миской, и я решаю сосредоточить всё своё внимание на собаке. На обед я высыпаю ей сухой корм. Не жареное мясо, конечно, но, поняв, что другого ей не дадут, овчарка с причмокиванием ест и это. Я сажусь на пол рядом с Гриной, глажу её по ушам, отвлекая от трапезы, и неслышно посмеиваюсь. — Мяса хочешь! А ведь когда-то ты радовалась даже кошачьему корму, который тебе таскала Лена. Разбаловал я тебя. Мне кажется, что уши собаки навострились, уловив имя хозяйки, но от еды Грина не отрывается, так что я решаю, что мне всего лишь показалось. Я и сам решаю поесть. Аппетита особо всё ещё нет, но от еды больше не мутит, как я и предсказывал. Никакого готового блюда в холодильнике, к сожалению, не обнаруживается, настроения что-то готовить у меня тоже нет, как и желания есть что-то тяжёлое и сытное, так что я удовлетворяюсь каким-то сладким творожком и печеньем с маргарином. За обедом или завтраком — это с какой стороны посмотреть — мысли более-менее приходят в норму. Чувства недоверия и непонимания никуда не деваются, но разум успокаивает: Кир и Хлоя согласились на мою авантюру. Каждый по своим причинам — я никого не заставлял, и никакого чуда, никакой подставы тут нет. Постепенно возвращается и оптимизм. Во всём. В том, что всё хорошо выйдет с книгой и с музыкальной группой, с полётом, с Лилией и друзьями. Уверенность эта слишком сильная, так что даже немного пугает. Кажется, будто она ложная. Но я не спешу разубеждать себя в чём-либо. Если поверю в то, что всё будет хорошо, — так и будет. Главное — верить в себя. Размышляя об этом, я решаю, что стоит ещё раз потренироваться игре на барабанах. Вчера я вспомнил основное, что знал, но этого, разумеется, мало. Раной ноет мысль, что играть я толком не умею и все надежды, что я хорошо справлюсь с поставленной задачей, — просто мечты. Что ж, по крайней мере, я попытаюсь. Попытаться и облажаться — лучше, чем ничего не делать, а потом сожалеть. Я оставляю Грину, которая всё ещё что-то усиленно вылизывает в миске, хотя от корма там давно уже ничего не осталось, беру ключи от гаража Лизы, которые валяются на тумбочке, так что их трудно не заметить, надеваю свою уже потрёпанную любимую кожанку и выхожу из квартиры. Удар разрывает перепонки. Вибрация по коже, вибрация в крови, вибрация в голове и по всем органам. Никаких мыслей, никаких ощущений. Раскат грома и шум. Раз удар! И ещё один! И по телу медленный кайф. Невидящий взгляд направлен куда-то на малый барабан. Повсюду летят слабые призраки воспоминаний. Удар. Звон. Забыть о смущении, забыть об уверенности в жалкой и неинтересной работе. Бас-бочка. Счёт два, счёт четыре. Никакого шума машин, никаких разговоров людей. Только чистый звук. Сверху. Снизу. Во мне. Как удар в грудь и в лёгкие, заполненные кислородом. До боли, до головокружения. Удар! Никакой ненависти к Грине. Никакого самообвинения. Дрожь в пальцах. Выпрыгивающее сердце. Открытый хай-хэт и апдаун. Нафиг мысли, что я всем мешаю, и нафиг воспоминания, что до сих пор бьют под рёбра. Удар! Удар! И двойной. Ноты отскакивают от кожи. Яркие вспышки сверхновой отдаются где-то в голове и сверкают в глазах. К чёрту страх ошибиться! К чёрту слова, что я жалок! К чёрту всех, кто в меня не верил! Удар! Дрожь. Эхо от голых стен. И бледный жёлтый свет старой пыльной лампочки. Удар! Отпустить боль! Чистая вода стекает с кожи и, переливаясь, слезами разбивается о бетонный пол. Взмах руки и брызги. Мокрые ноги. Вода в горле. Булькающее сердце. Наступающая паника спрятана в темноте. Хватит! Забыть! Удар! Stick shot. Удар! Удар! Вдох во все лёгкие. До передоза кислородом. До звёзд. Сбросить с себя всю грязь! Взмах рукой. Брызги повсюду, но я их не замечаю. Вверх и вниз, ботинок хлюпает по луже. Удар! Рябь от тарелок. Раз, два! И место — это Дом. И без родителей — это не одинокий. И Лена — это кровь в моём сердце. Удар! Ногой по воде. Палочками по барабану и прохлада в голове. Свобода. Уверенность. Тепло. Тихий удар и секундная задержка. Спокойное дыхание. И я принимаю эту воду. Удар! Уютная квартира. Рука Кира на плече. Удар! Улыбки посетителей. «Вы красиво пишете». Палочка в воздухе. Тихий удар. Свободные лёгкие. Ритмичное постукивание в ушах. «Мне нравится чёрный цвет волос». — «Тебе идёт». И нет на самом деле никакого клейма. А в воде отражается спокойное небо. Стук! Оставить боль. Забыть обиды. Ногой по сухому бетону. И испытать наконец чувство счастья. Вся вода из глаз. Дыхания почти нет. По телу трепет. Стук. Отпустить. Наконец отпустить себя. Удар. На улице то ли тепло, то ли душно. Ветра нет, и в кожанке мне жарко. Но голова после репетиции чистая. Будто впервые спустя вечность. Хочется безостановочно улыбаться. Не широко, не как при веселье, а легко, непринуждённо и искренне. И улыбка эта не имеет причины. Но я не спешу её прятать, как сделал бы ещё пару дней назад, боясь того, что обо мне подумают прохожие. Кажется, это больше неважно. Я чувствую что-то невесомое, неуловимое в груди, и это немного пугает. Хочется продлить эту безмятежность и спокойствие, и я стараюсь ни о чём не думать. Ни о хорошем, ни о плохом. Я смотрю на небо, светлое, хоть солнца и не видно, и в голове прозрачными бабочками парят отдалённые мысли. Я не вникаю в них. Направляюсь в сторону метро, чтобы оттуда доехать до «HelpHeaven», но, если честно, больше хочется бессмысленно гулять. Без места назначения, без конкретной дороги. Может, вообще пройтись в неизвестном направлении. Воздух сырой, но он кажется чистым, как алмазы. Мне становится грустно от того, что прямо сейчас со мной рядом нет Грины. Здание моей подработки находится рядом со станцией, так что я замечаю небольшую толпу, ещё не успев выйти через прозрачную дверь. В основном это подростки и молодёжь, но есть и несколько человек старше. Я удивляюсь, когда, подходя к остальным, замечаю худенькую старушку, которую со спины можно принять за женщину лет сорока. По-бабушкиному улыбаясь, она несильно, почти незаметно подёргивает головой в ритм. Морщины и обвисшая кожа не бросаются в глаза на фоне светлого, мягкого лица. Складывается ощущение, что она не то искренне радуется за счастье внука, то ли с любовью вспоминает свою молодость. Но есть в её взгляде что-то такое, от чего в душе тепло и приятно. Я недолго наблюдаю за старушкой и её ритмичными подёргиваниями, а потом полностью концентрируюсь на «Свечах». Играют «Бриз». Хорошая песня, но мне не особо нравится. Брэд почти шепчет, задевая микрофон губами. Он поёт всё тише и тише, постепенно заканчивая репертуар, — Джек, напротив, играет громче, ноты заглушают голос солиста. Джон с Колей о чём-то беззвучно переговариваются, стараясь делать это как можно более незаметно, чтобы не портить выступление. Когда музыка замолкает вместе с последним придыханием Брэда, слышится всхлип — высокая и темноволосая незнакомка вытирает глаза, разворачивается и уходит. Никто не понимает, в чём дело. Какой-то мужчина жестом показывает, что всё в порядке, и уходит за девушкой. Удар по тарелкам — концерт продолжается. «Малиновый заяц», «Ангина», «Улыбка». Последнюю песню я не знаю, но вряд ли это что-то новое. Некоторое время я слежу за ребятами, но потом мой взгляд убегает в сторону слушателей. Парень лет пятнадцати в красной футболке передаёт энергетик короткостриженому другу. Хмурая женщина дёргает мужа за рукав, стараясь увести его, но мужчина, держа в руках пакет с продуктами, игнорирует свою вторую половинку и с чувством подпевает Брэду. Две девушки и парень о чём-то весело болтают, пританцовывая. Одинокий десятилетний парнишка восхищённо следит за игрой Коли, совсем забыв о батоне у себя в руке. Рядом с ним ещё две девушки снимают игру парней на телефоны. К последней песне людей заметно прибавляется. Мне хочется верить, что это из-за отличной игры ребят, а не из-за того, что ближе к вечеру прохожих всегда становится больше. С последними нотами «Свечи» молча уходят, забирая заработанные деньги. Такое их поведение кажется мне некрасивым — стоило бы поблагодарить зрителей, попрощаться, сказать им на прощание что-то бодрое и приятное. Стыдливо замечаю, что я сам вёл себя со своими посетителями не лучше. Я захожу в помещение «HelpHeaven» почти одновременно с Колей. Тот меня, разумеется, сразу видит. Улыбается, не специально больно бьёт по плечу, окрикивает остальных и за рукав протаскивает меня в сторону их «гримёрной». Ребята выглядят уставшими, но настроение у них хорошее, и видеть меня они рады. Кивки головами, взмахи руками и приветствия. У Джека с Колей в руках гитары, которые они аккуратно ставят около голой стены комнатки. Джон держит палочки. — А что с барабанами? Разве безопасно оставлять их на улице? Своруют же. Барабанщик начинает что-то говорить, но Коля его сразу перебивает, как всегда энергично жестикулируя. Под его глазами ночные синяки, но движения парня быстрые, а на лице его — сумасшедшая радость. — Не, установку Пит занесёт внутрь. Он сужает глаза, мельком кидает взгляд на Джона и издевательски ухмыляется. — Он и самого себя еле носит, а ты хочешь, чтобы наш долговязый перетащил такую громадину? Джон на эти слова не обижается — лишь смущённо улыбается и жмёт плечами. Я понятия не имею, о ком речь, так что ничего не отвечаю. Ребята на время забывают обо мне, с жадностью пьют воду, потягиваются, перекидываются шутками и подколами, связанными с выступлением, рассаживаются, вытягивая ноги. Ненадолго воссоздаётся тишина. Не липкая — спокойная. Когда каждый занят своими делами и каждый думает о чём-то своём, и все понимают, что каждому нужно личное время. И в этот небольшой промежуток ребята, их деятельность, их жизнь, будни так чётко проявляются, что я даже задерживаю дыхание от неожиданности. Молчаливое понимание и медовая истома в каждой пылинке. — Начнём минут через пятнадцать, хорошо? Нам нужно немного отдохнуть. — Конечно. Я хочу куда-нибудь сесть, но не нахожу ничего подходящего. Джек с закрытыми глазами, раскинув ноги и положив руки ровно по длине подлокотников, развалился в единственном кресле. На диване, облокотившись друг на друга, расслабленно болтают Брэд и Джон. И даже первый гитарист присел на табуретку и, вопреки своему привычному в моём понимании поведению, молча уткнулся в экран телефона, смотря какое-то видео. Я уже думаю выйти из каморки, чтобы лишний раз не шуметь и не смущать ребят, когда Джон молча подзывает меня к себе и подвигается, освобождая место на диванчике. Борясь с неловкостью, я беззвучно, боясь сломать создавшийся молчаливый покой, благодарю барабанщика и аккуратно, чтобы не стеснить ребят, устраиваюсь на краешке. Сидеть вместе со «Свечами» неловко — будто я ввалился в чужой дом, — но я стараюсь не нервничать. Идея рассмотреть «гримёрную» кажется мне интересной, но рассматривать оказывается нечего. Небольшой диван неприятного горчичного цвета, на котором я сейчас сижу, старое круглое зеркало над маленьким, таким же круглым столиком, кресло, стул на трёх узорчатых ножках, выглядящих так, что сиди там не Коля, а кто угодно из остальных парней, они непременно бы треснули, на полу — красный узорчатый ковёр, на стене — стрёмная картина с какой-то старухой (губы у неё раскрашены красным маркером), почти впритык к двери — низкая тумбочка. Больше в комнате нет ничего, даже шкафа — вещи развешаны по спинкам мебели. От голых стен и пустоты становится ещё более неуютно. Но ребят такое убранство ничуть не смущает. А может, они уже просто привыкли. — Ты сегодня без булочек-пирожков? Я пару раз моргаю, скидывая с себя паутину мыслей. — Как видите. Я развожу руками в стороны. Несмотря на шутливый тон Брэда, я догадываюсь, что ему хотелось бы услышать другой ответ, но ничего не могу сделать. Остальных парней мои слова, наверное, тоже не обрадовали. Удивительно, что такая мелочь, как, к примеру, булочка, действительно может осчастливить человека. — Жаль. Брэд отворачивается, смотрит на часы и разминает шею. — Ну что, начнём? Джек недовольно мычит, но остальные лениво встают. Джон успокаивающе улыбается. — Ты не переживай. Улыбка у него тонкая и невысокая, из-за чего всегда кажется неуверенной и беспокойной. Из-за спины Джона выглядывает Коля. — Это не проверка. Не совсем. Просто интересно, как ты играешь. — Да, нужно понять, какие песни с тобой лучше исполнить. — Ага, а то заявился… Играть с нами. Последние слова произносит Джек, и Брэд, хмурясь, шикает на него. Я чувствую укол вины. Джек, разумеется, имеет полное право недолюбливать меня. Он прав. Я просто ни с того ни с сего впихнулся в их компанию. — Всё в порядке! Я дёргаюсь, когда рука Коли падает на моё плечо. Действие это всегда для меня неожиданное. — Желание попробовать себя в чём-то новом — это нормально. Так же, как и желание, чтобы тебе помогали. Так что не обращай внимания на нашего гнома Ворчуна, и погнали к барабанчикам! Эти слова утешают слабо. Джек бурчит, хочет что-то сказать, но Брэд его обрывает. — Мы влетели в его комнату и съели его выпечку — он влетел в нашу комнату и сыграет с нами концерт. Всё честно. Джек недовольно корчится, но с еле различимым «ладно» встаёт с мягкого кресла. Я неловко отодвигаюсь, стараясь не задеть его, пропуская в коридор, и выхожу следом. Барабанная установка оказывается в главном зале. Я уверен, что сейчас мы перетащим её куда-нибудь в другую комнату, но, к моему глубокому удивлению и непониманию, Брэд приглашающе вытягивает руку в сторону сцены, давая понять, что играть я буду здесь. Я с волнением оглядываю зал. — Перед всеми этими людьми? Брэд пожимает плечами, не понимая, что не так. — Ну да. Не переживай, ты им не помешаешь. Может, даже наоборот — настроения прибавишь. Я давлю в себе нервный смешок, пряча его в кашле. Я боялся опозориться перед четырьмя людьми, а теперь опозорюсь перед двенадцатью. Классно. Я кидаю солисту быструю натянутую улыбку и подхожу к установке. Джон протягивает палочки. — Спасибо. Взгляды «Свечей» прожигают. За ними — заинтересованные взгляды посетителей и работников «HelpHeaven». Хорошо. Спокойствие. Среди людей я замечаю Поводыря. Шокированный, он не понимает, что я делаю за инструментом Джона, да и вообще среди «Свечей». Его реакция смешит, и я широко улыбаюсь и машу ему. Тот с запозданием отвечает мне такими же движениями, будто моё собственное отражение. Затем, словно что-то поняв, он улыбается шире и искренней, глаза его начинают восхищённо светиться, и рука складывается в жест «круто!». Отодвигаясь от стойки раздачи рекламы, Рома отдаёт всё внимание мне. И это сильно подбадривает. Как минимум один человек не станет презрительно свистеть и кидаться в меня помидорами. Я бью по малому барабану. «Ты будешь охеренным барабанщиком». Сыграл я, на мой взгляд, неплохо. Косяки, конечно, были, и ребята это, разумеется, заметили, но в целом все остались довольны. Сердце от радости и удовольствия бьётся как сумасшедшее. Я думал, что займу у ребят всего несколько минут, но игра затянулась на полчаса. И никто меня не прервал! Поводырь, будто истинный фанат, радостно качался в такт и пару раз даже посвистывал. Сумасшествие! Хочется смеяться. Что же будет на самом выступлении?! Взгляд сразу опускается на руки с пачкой бумаг. Ноты. Три песни — это больше, чем я мог ожидать. Придётся тренироваться всю ночь и вновь не спать. Выучить всё я не смогу, но нужно хотя бы на ходу ориентироваться в нотах. Вообще для начала стоит вспомнить их. Вот бы сюда Джошуа… Музыке он учил лучше, чем настоящий учитель. Он бы меня быстро подтянул, как сделал это несколько лет назад. Интересно, где он теперь? Я совсем потерял со всеми связь. — Пойдём с нами. Брэд кивает в сторону бара. Стоящий рядом с ним Коля яростно машет руками, указывая в ту же сторону. Я понимаю, что завидую им. Их дружелюбию, их желанию выпить с тем, кого они так мало знают. Новый человек? Что ж, почему бы не познакомиться с ним поближе? Может, он отличный парень! Я быстро кидаю взгляд на Джека. Он энтузиазм своих товарищей не разделяет. Стоит хмурый, и его подозрительный, недоверчивый взгляд направлен на меня. С прилизанными волосами и запущенной щетиной, он напоминает мне вора-неудачника. Его мне понять проще: он не хочет впускать в свою жизнь незнакомца. Я чувствую воодушевление и эйфорию, но бар — это не моё место, так что я, к нескрываемой радости Джека, отказываюсь. Коля пытается настоять, но Брэд его успокаивает. Солист желает мне хорошего вечера, барабанщик молча кивает, гитарист хлопает по плечу, Джек — просто отворачивается. Я благодарю всех за вечер и за помощь в целом. Они с улыбками отмахиваются. «Всё норм». Настроение у меня отличное, и становится даже жалко, что я не могу посидеть с ребятами. Может, мы бы и вправду подружились. Почему нет? Но пить я не хочу. Я вспоминаю о Поводыре и думаю, что, может, с ним получилось бы пообщаться, но так и не нахожу его. Вот так оно и бывает: впервые в жизни готов так сильно выйти из зоны комфорта, а возможности нет. Что ж, может, в другой раз. Я смотрю на розовое небо, на закат. Захватывающе. Я гуляю ещё некоторое время, наслаждаясь природой. А ведь вокруг так красиво. Мне уже привычно вспоминается Лилия, то, как неспешно она шла, как изучала всё вокруг: текстуры, запахи, формы… Вот бы она смогла увидеть то, что вижу я! В голове рисуется широкая улыбка девочки и её слёзы счастья в момент, когда она посмотрела бы на заходящее солнце и звёзды. Видела ли она вообще их когда-то? Я поддаюсь эмоциям и оглаживаю листья ближайшего дерева. Это, разумеется, оказывается липа, так что пальцы сразу же становятся клейкими. Столь неприятный факт меня лишь смешит. Не опуская руки, я медленно продолжаю идти, чувствуя, как листва щекочет, а небольшие веточки карябают ладонь. Вокруг пахнет древесиной и травой. В суете, в привычном городском пейзаже я давно забыл, что есть и такие ароматы. А они ведь всегда рядом. Спрятаны, запутаны среди запахов пыли и пота. Под ногами — влажный асфальт, надо мной — космос. Вдалеке — ослепляющие огни в тёмных силуэтах многоэтажек. Рядом — быстро мчащиеся машины. Кто-то сейчас управляет самолётом, перевозя мирно спящих пассажиров, кто-то готовит ужин для своей семьи, уставшей после трудового дня, кто-то после тяжёлой работы едет в одинокую квартиру, мечтая поскорее завалиться спать. И так тихо в этом шуме. Женщина, выгуливающая лабрадора, пожилой мужчина из продуктового… Я думаю о том, что должен хоть раз в жизни приготовить нам с Глебом ужин. Он так часто помогает мне, делает то, что должен делать я. А я никогда его даже не благодарил. Принимал всё как должное. Рыжая кошка плетётся за мной слишком долго. Я покупаю ей дешёвой еды. Заодно беру корм для рыбок Глеба. Они у него красивые… Хорошо, наверное, лежать и наблюдать за ними. Интересно, заведи я своих, стала бы Грина ревновать? Я смотрю на пустое пространство вокруг своих ног. Погулять бы сейчас с ней… Но время выгула уже прошло — уверен, они с Глебом уже побегали по парку. Мне становится грустно из-за того, что Грина не со мной. Из-за ссоры с Глебом. Мужчина лет сорока выпускает ввысь облако дыма. Мимо, громко смеясь и слушая музыку на всю улицу, проходит компания студентов. Мне хочется дойти до Дома. После выхода оттуда я был там только один раз. Видеть это здание, подходить к нему — тяжело. Волны беспокойства начинают бушевать внутри уже в квартале от Дома. Чем он ближе, тем всё больше и больше, и они становятся размером с десятиэтажку. Но сегодня я не обращаю на них внимания. Шум и бурление остаются где-то на заднем плане, будто я гуляю около океана. Я пытаюсь вспомнить, убедить себя, что Дом ни в чём не виноват, но дрожь всё равно бьёт током. Замечаю, что шаги мои замедляются. Нет. Хватит. Надо бороться с чувствами, надо идти дальше, ближе. Вдох-выдох в такт с волнами. Шум вместо панических мыслей. Когда я впервые за долгое время вижу слишком знакомый забор, дыхание прерывается. Слишком много мыслей, воспоминаний, чувств. И хорошее, и плохое, и ужасное — всё сливается в одно. Старое здание, выглядящее более-менее хорошо только благодаря пожертвованиям, встречает меня как раньше, будто я никуда и не уходил. Холодное, с запахом чего-то родного… Сейчас, в столь позднее время, можно различить лишь силуэт Дома, но я вижу его вплоть до шрамообразной трещины около третьего справа окна на втором этаже. К шуму волн добавляется ноющее сердце. Я вижу себя, пробегающего около главного выхода. Там, чуть левее, растут кусты шиповника, за которыми хорошо прятаться. Откуда-то со стороны Дома доносятся выкрики мистера Николы. Гулять на этой территории нельзя, а тем более — топтать кусты, за которыми так тщательно ухаживают. Я ложусь на сырую землю, в надежде, что ни Кир, ни мистер Никола меня не найдут. Трава всё ещё в росе, но меня это только радует. Где-то на третьем этаже, стоя на балконе и смеясь, на меня смотрит тётя Мари. Но об этом я узнаю позже, когда меня будет дразнить Сэм. Я усмехаюсь, когда вспоминаю всё это. Несколько лет спустя Кир признается, что с наших шести уже знал, где я люблю прятаться. «И зачем тогда делал вид, что не можешь меня найти?» — «У нас не так много мест, где можно хорошо укрыться, и все эти места мы знали. Соня — уж точно, она всё что можно облазила. Если бы мы не притворялись, тогда мы бы не могли играть». Некоторое время я просто стою, обволочённый воспоминаниями. Каждая деталь, видимая и нет, связана с тысячами моментов моей жизни. Абстрагироваться от этого невозможно. Я легонько дёргаюсь от неожиданности, когда в здании одно за другим, будто змейка, нежным жёлтым светом загораются окна. Почти все они завешаны однотипными грязно-телесными шторами, по которым плавают чёрные силуэты. Но на некоторых окнах, особенно в коридорах, ни штор, ни жалюзи нет, и скрыть бегающих мелких, сбивающих с ног медленно шагающих воспитателей, они не могут. Взрослые, конечно, в свою очередь, недовольные таким поведением, кричат и, хватая детей за руки, пытаются их остановить. Бессмысленно — те всё равно ловко вырываются. Это ненормально, но, смотря на столь знакомую ситуацию, которая сейчас разворачивается в проёме второго этажа, я испытываю приятную ностальгию, мол, да, и такое было. На первом этаже, в окне, что прямо передо мной, я вижу силуэты мальчика с девочкой, которые не могут что-то поделить, выхватывая друг у друга причину раздора. По их росту я понимаю, что это ещё дети, и я думаю: не Лилия ли эта девочка? Вряд ли, волосы у неё короче и руки более худые, почти тощие. Я дожидаюсь конца ссоры. Выигрывает девчонка. С силой, почти отлетая назад, она выхватывает предмет у соперника и, пока тот ещё не успел отреагировать, убегает вверх по ступенькам. На самом деле, я вижу, лишь как она скрывается за стеной, но ничего, кроме лестницы, с той стороны больше нет, так что догадаться о её дальнейших действиях нетрудно. Пацан исчезает в том же направлении ровно через секунду после девочки. Что происходит с другой стороны Дома, стоя около правого угла здания, я не вижу. Но замечаю пару преподавателей, курящих на балконе. Наверняка они что-то обсуждают: никудышных, «банально тупых» учеников или очередную драку. Но мне этого не слышно — то ли из-за того, что они слишком далеко, то ли из-за чьих-то криков с первого этажа. Ругается кто-то так, что я даже на улице слышу этот поток брани. Что ж… Жизнь в этом месте не меняется, да. В Доме хотя бы было всё понятно. Слушайся правил, знай своё место, умей договариваться. И тогда ты, может, даже станешь неплохой ячейкой общества. А что мне делать тут, «на воле»? Та сама «воля», о которой мы так мечтали… С торговыми центрами, парками и отсутствием надзора. Не будет тех, кто поджидает тебя по углам? Почему же тогда я шарахаюсь от малейшего шуршания, возвращаясь с работы? Никто не будет отчитывать? Тогда почему я так не люблю звонки работодателя? Можно будет заниматься тем, что тебе нравится? Но почему единственное место, куда меня взяли, — это старая пекарня? Мы познакомимся с кучей прекрасных людей? Жаль, но в Доме завести друзей было куда проще. В Доме всем нужны приятели, своя стая. Тут ты никому не нужен. Ты так мечтала о «воле»! И я тоже мечтал вместе с тобой. И где мы теперь?.. — Он меня выгнал! Но я ведь всё ответил! Какого чёрта?! Что с ним не так? Джошуа даже не разворачивается на мои возгласы, полностью увлечённый своей жёваной сигаретой. Покрутив её между пальцами одной руки, будто вытворяя трюки, он засовывает её обратно между губ, так и не поджигая. — Это же Решётка — кто знает, что ему не нравится. Может, ты отвечал слишком уверенно? Я чувственно хмыкаю, корча недовольную рожу. — На его уроках возможно отвечать уверенно? Старший выплёвывает смешок. — И то правда. Но это же Решётка — кто знает, что ему кажется. Может, ты недостаточно прямо держался? А может, наоборот, держался слишком смело. — Это дичь! Он ненормальный! Джей передёргивает плечами. — Решётка своеобразный, но, когда к нему привыкнешь, он даже начинает казаться смешным. Я хочу спросить у рыжего, что за хрень он несёт, но вместо этого лишь сплёвываю. Старший, всё так же сидя ко мне боком, потягивается, распластавшись на деревянном стуле. — Он вам уже рассказывал о микробах? Меня разрывает нервный смех. — О том, что люди существуют только для того, чтобы служить «планетой» для микроорганизмов? О том, что нами управляют микробы? Рассказывал, ещё на самом первом уроке. Джошуа улыбается и понимающе кивает, медленно смакуя «да-а-а». — А про линейку? И о том, что креатив — это зло? — Только про линейку. Что за тема с креативом? Рыжий кидает в мою сторону прищуренный взгляд. Таинственность в чёрных глазах смешивается с весёлыми смешинками, опадая на вытянутые губы. Но почти сразу же Джей разворачивается обратно, рассматривая гитары, выстроенные в ряд на фоне облезлой зелёной стены. — Узнаешь. Может, он именно поэтому тебя и выгнал. Может, ты был слишком креативным. Ты сам вызвался отвечать? Я отрицательно качаю головой. Джошуа на меня не смотрит, но ответ каким-то образом понимает. — И не спорил? — Я вообще мало говорил. — Ну вот в этом, наверное, и дело. Он, по ходу, подумал, что ты глуп. Я хочу врезать собеседнику за такие слова. — Я не глуп! Джошуа высвобождает бедную сигарету из плотно сжатых губ, заново начиная крутить её в руке. — Но это же Решётка — кто знает, что ему кажется. Я чертыхаюсь. Зачем я вообще веду этот разговор? Ответ всегда один и тот же. — Решётка, Решётка! Как его хоть зовут-то по-настоящему?! — Да хрен его знает. Он вам не представлялся? Я хмурюсь сильней, силясь вспомнить наш с ним первый урок. — Может. Я не обратил внимания. Джей кивает. — Сомневаюсь, что хоть кто-то тут знает, как его по имени-отчеству. Он всегда был Решёткой. Ею и останется. — Решётка… Я с досадой бью по тарелке. Джошуа жмурится, недовольный нарушенной тишиной, и возмущённо поворачивается в мою сторону. — Инструмент тут ни при чём, зачем ты над ним издеваешься? Я раздражённо фыркаю. — Барабаны для того и существуют, чтобы по ним бить. Старшему мои слова не нравятся. — Они для того, чтобы на них играли. Хочешь что-то бить — побей стену. Она-то хуже, чем есть, уже точно не станет. Мне хочется ответить какой-нибудь меткой и оригинальной издёвкой, но, как это всегда бывает, ничего стоящего на ум не приходит. — Если об этом узнает директор, мне хана. Джошуа отмахивается от моих слов, опять расслабляясь на своём деревянном троне. — Ничего тебе не будет. Думаешь, ты один такой особенный, кого Решётка выгонял? Да он орёт так, что его на всём этаже слышно! Спорим, что если мы прислушаемся, то сможем расслышать его слова, даже не выходя из этой комнаты? Спорить я, разумеется, не хочу — Джошуа полностью прав. Про глухоту Решётки знают все вплоть до рабочих, что приходят каждое воскресенье, уже который год усердно ремонтируя что-то, о чём никто не знает. Поэтому я просто констатирую факт: — Он козёл. Джей это никак не комментирует. — Чёрт! Ну я же, правда, всё ему ответил! Он мне должен «отлично» ставить, а не выгонять под возгласы «недоумок» и «шваль беспризорная»! Да как его ещё не уволили?! Как кто-то вроде него может быть учителем?! На этот раз Джошуа реагирует на мои слова грустной улыбкой. — Не так много людей хотят иметь с нами дело. Мы же для них как бродяги. — Но таких, как этот!.. Их нельзя допускать до работы с людьми! С нами, детьми! Не поверю, что взрослые не в курсе его поведения! Старший зажёвывает остатки сигареты. — В курсе. Да только им пофиг. Они заботятся о нас не больше его. Я фыркаю. Слышать такое неприятно. В основном из-за того, что это правда. — Мистер Никола заботился. Тётя Мари тоже любила нас. Джошуа несильно хмурится, приоткрывая рот и роняя окурок. — Мистер Никола… Это тот, что раньше отвечал за вашу группу? Я киваю на его слова. — Хах! Ну ты и сравнил, конечно! Вам сколько было, когда вы были под его крылышком? — Да какая разница?! Ответ был сказан серьёзно. — Большая. То, как тут относятся, пока тебе не исполнится лет восемь, и то, как относятся после, — это огромная разница. Пока ты ребёнок, они ещё пытаются делать вид, что ты чего-то стоишь в их глазах. Но вот ты взрослеешь, и появляются новые спиногрызы, над которыми нужно хлопотать. Непослушные дети — огромная проблема. Непослушные подростки — мелочь, до которой нет дела. На нас можно и наорать, и отлупить, и послать куда подальше. И что ты сделаешь? А дети будут визжать, реветь и действовать на нервы. Джошуа поднимает то, что осталось от сигареты, и опять обхватывает ошмётки губами. — А что касается тёти Мари… Да, она была хорошей. Для всех. Старший грустно вздыхает, поглядывая в пустоту. — Но это место таких не любит. Не принимает. — Поэтому её больше нет? Вопрос остаётся без ответа. В конце концов, Джошуа поднимается с тёплого места, потягивается и подходит ко мне. — Мне хочется верить, что и «на свободе» так. Что дело не в нас и не в том, где мы находимся. Просто уродов везде хватает. Я поднимаю взгляд на собеседника, почти закатывая глаза. Сейчас, когда я сижу за установкой, стоящий во весь рост Джошуа, который и так выше меня на целую голову, кажется мне великаном. — И что с этим делать? Он немного задумывается, но в результате говорит правду: — Я не знаю. Я разочарованно опускаю взгляд. Кажется, я бросаю равнодушное «угу», мирясь с таким ответом. Джей привычным движением перекручивает окурок пальцами и, окончательно скомкав, наконец засовывает этот теперь уже мусор в карман джинсов, к остальным таким же «сигаретам». — Всё ещё злишься? — Я в бешенстве. Он недолго смотрит меня, изучая. — Можешь ударить по барабану. Столь неожиданные слова выбивают меня из колеи. — Что? — Если выпустить свою энергию, раздражение пройдёт. Игра на барабанах для этого подходит прекрасно, тем более тебе это нравится. Только не бей по инструменту. Играй. Как я учил. Выражение лица у меня скептическое. Не понимаю, стоит ли делать то, что мне говорят, или это очередной прикол либо добродушная издёвка. Юмор у старших порой странный. — Не вымещай на барабанах или тарелках свою злость. Делись ею. Или сыграй то, что тебе нравится, — тоже неплохой вариант. Я ещё раз кидаю неуверенный взгляд на собеседника, будто спрашивая разрешения, но палочки в руки беру. Удар. Электричество от пальцев до локтей. Удар. Удар! Злость в сердце, обида в венах. Удар! В ад сумасшедших учителей! В пекло их грубость и оскорбления! Удар! К чёрту смеющихся учеников! В жопу их подколы, в задницу их подначки! Удар! Удар! Удар! Забыть о взрослых! Никаких холодных глаз, никаких сжатых бледных губ! Никаких замечаний! Удар! Удар! Удушье. Дрожь и обида. Удар! Одиночество. Страх. Непонимание. Удар! Удар! Новый шрам, синяки на шее. Опять виноват. Опять недостаточно хорош. Удар! Опять чем-то не угодил! Удар! Удар! Удар! Удар! Не так стоишь?! Не так говоришь?! Не так думаешь?! Удар! Удар! Удар! Бестолковый?! Слабый?! Ненужный?! Нестарательный?! Удар! А может, это вы неправильные?! Может, это вы «отбросы»?! «Выкидыши»?! Удар! Удар! Удар! Удар! Может, это вас нужно поджидать по углам?! Может, это вы должны подчиняться?! Может, это вы должны? Должны! Должны! Удар! Зачем стараться?! Ради чего делать?! Чего хотеть?! Ничего не надо! К чёрту всё! Выбраться! Сбежать! Оказаться за этими дверями! За забором! На настоящий воздух, на шумные дороги, на простор и в толпу! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар! Удар!..