Почти пираты плюс почти херувим

      Тайной страстью Петра Буранова были сдобные, в теле, омеги. Ну нравились ему эти пышечки, не жеманничающие как высокородные омеги, которые, окромя листьев капустных на завтрак, обед и ужин не ели, и мужей своих новомодными диетами мучили. Петру нравились омеги, с аппетитом евшие всё - и то, что готовили выписанные из-за границы повара, и то, что варилось, пеклось и жарилось на кухне для работников.       Его первый супруг был из простой помещичьей семьи, и свадьбу они сыграли по большой любви. Буранов даже не озадачивался приданым, взял как есть, бесприданника. И всегда с любовью наблюдал, как аккуратненько вкушал приготовленное к трапезе его Арсюша. После того, как родил двойню, Арсений стал поправляться, бочка округлились, жопка выпятилась, и стал его муженёк таким аппетитным, прямо как свежеиспечённый пирожочек с вязигой - прям так и съел бы!       Жили они попросту и дружно, душа в душу, несмотря на статус, который обязывал и на балы ездить, и гостей принимать в своём имении по всем правилам. А что поделаешь? И ездили, и исполняли, посмеиваясь после над чопорными соседями, что мнили себя великосветскими персонами, несмотря на то, что добра у них - захудалая деревенька да пара дворовых в услужении. Сами они не чванились и с добром относились и к тем, кто высоко в дворцовых кулуарах летал, и к тем, кто еле сводил концы с концами.       Пришла беда, откуда не ждали. Занемог его Арсюша неведомой хворью, и какие только доктора его не смотрели, как только не лечили, а спасти не смогли. Ушёл, оставив своего Петрушу с двумя детками - омегами. Поседел после его ухода на небеса Пётр, долго горевал, и решил, что больше не женится никогда, ибо такого же как его супруг точно уже не встретит.       Так и жил бобылём, омежек своих воспитывал и обширным хозяйством управлял. Всё у него получалось хорошо, денежка к денежке складывались, хозяйство прирастало землями и лесами, которые и стали основными его активами. Лес рубили, сплавляли по реке, распиливали на пилорамах и продавали весьма успешно. Приданое у его омежек обещало быть богатым, так что за женихами в своё время дело не станет. Одна печаль. Детки его, погодки Сашенька и Лёнечка, без папенькиного внимания и присмотра росли своенравными и более похожими на альф, чем на трепетных омежек. Баловали их все - и родня, и дворовые: жалели, что осиротели рано, вот и выросли неслухи и озорники. Омежьему ничему учиться не хотели - ни по хозяйству присматривать, ни варенье варить, ни шить, ни вышивать... А только и знали, что на улице в казаки-разбойники да в лапту играли со своими сверстниками альфами. Пётр, сколько мог, терпел. Нанимал им учителей разных, и по политесу, и по языкам иноземным, и танцевального балеруна мусью Жана им выписал из Парижа - ничто не увлекало их, а учителей научились изводить так, что те порой после первого же урока сбегали. Балерун только и прижился, потому что за горничным Афанасием ухлёстывал, да и кухня ему русская дюже понравилась. Решил здесь навсегда остаться. Буранов не против был, потому как польза всё же от лягушатника была - научил таки Саньку с Лёнькой по французски парлевуфрансэкать. Пускай себе живёт, решил Пётр, авось ещё на что сгодится, а то он там в своей Франции слаще лягушек ничего и не едал, а тут вон какие щёки да ляжки наел, уже и не до танцев.       Пытался отец омежек уму-разуму учить, один раз даже розгами оба получили за баловство. Насоветовали французику позвать своего аманта во двор и раздевшись догола водой холодной облиться, мол, в России альфы так удаль свою молодецкую показывают избранникам и намекают на отношения. А на дворе о ту пору такие морозы жали, что аж постройки покряхтывали.       Жанка-то, хоть и альфа, а дурак дураком, поверил двум оболтусам. Позвал Афоню на улицу и штанишки-то свои сдёрнул, да не успел ведёрко воды на себя опрокинуть, как Афоня рванул в дом, голося: «Барин! Французик-то наш совсем ополоумел! На морозе штаны скинул и хрен свой мне показывает!». Дворня к окошкам прилипла, а Жанка с ведром воды в руках и без штанов так и застыл от эдакого поворота. Не этого он ожидал от своей удали молодецкой! Пётр рявкнул на управляющего, тот схватил тулуп, выскочил на улицу и закутал дурилку, который трясся как припадошный от расстройства и лихоманки. Пролежал потом в горячке почти неделю, еле выходили сердешного. А омежкам по жопам розгами выписали, чтобы впредь думали, что затевать. Те хоть и визжали во время сего воспитания и сидеть ещё неделю не могли, даже ели, стоя за столом, но замашек своих так и не оставили.       Жан потом с Санькой и Лёнькой долго не разговаривал, обиделся стало быть. Но со временем опять сдружились и уже втроём пакостничали. Афоня-то хозяйством французовым не впечатлился и дал ему отлуп, начав налево и направо хаять его мужское достоинство. Обиженному балеруну за возводимую напраслину захотелось отомсти9ть, а у этих малых разных шкод придумано немало, все и не переделать. И начали они всякие пакости уже втроём исполнять, виновным всегда выставляя мусью Жана. Пётр уже и с ним, и с Сашкой, и с Лёнькой разговаривал, да всё никак не мог их угомонить.       Тут уже и нянь их, Родион, который в своё время самого Петра вынянчил, не выдержал и пришёл с разговором к нему. Долго они беседовали, а Санька с Лёнькой аж уши отдавили, подслушивая в дырочку замочную, поставив Жана на шухер. И услыхали главное, Родион настоятельно советовал Петру жениха себе найти да обвенчаться. Глядишь и будет у оболтусов этих пример перед глазами, поймут наконец, чем омеги должны заниматься и чему учиться.       Сашка аж позеленел:       - Тятя теперь мужа приведёт к нам домой! Мачеха! Прощай наша воля вольная!       И начал глаза кулаками тереть и всхлипывать, Лёнька, глядя на него, тоже заревел в голос за компанию.       А Пётр стал присматриваться к омегам свободным в их волости, ибо везти мужа из столицы было заведомо провальным решением. Где они, а где тот Питерсбурх? Разные они, надо своего, местного искать.       У Агеевых он и не думал интересоваться, знал, что младшенький их Серафим с прибабахом. Спасибо, не надо, сыты по горло, дома своих трое таких. Осторожно намекнул сваху местному, что не против мужа в дом привести. Тот почесал затылок и пообещал подумать, кого бы присоветовать. Через пару дней приехал, Пётр закрылся с ним в кабинете и там они часа два обсуждали кандидатов. Дворня во главе с близнецами толпилась у кабинета и допытывалась у ушлого Саньки, чего там барин со свахом гуторят. А тот уже не знал, как извернуться и ухо пристроить, чтобы хоть чего-то услышать. Но потерпел фиаско и разочарованно сказал собравшимся:       - Не, не слыхать ничего! Шифруются.       - Дай я послухаю, - подскочил Афоня, на подслушивании вырастивший ухо до размера блюдца кофейного.       - Але ву! - оттолкнул его Жан, не простивший ему свои растоптанные чувства. - Там не для ваших ухов конвэрсасьён!             Компашка разочарованно потянулась по своим делам, а Саня и Лёня уселись на пол у двери дожидаться тятеньки и, если понадобится, то и пореветь вволю. Мачеха они не хотели и уже давно решили, что изведут любого, кто рискнёт стать мужем графа Петра Буранова.       Пётр меж тем, обсудив подробно со свахом предложенные кандидатуры, договорился с тем, чтобы он пока что молчал о его намерениях, а Пётр тем временем осторожно наведается в эти семьи под предлогом покупки леса или ещё чего и заодно посмотрит на омег на выданье. На том и сговорились.       Достойными графу показались трое омег - семьи с хорошими родословными, достаток средненький, но достаточный. Поехал знакомиться. В первой семье только глянул на омегу и, отказавшись пить чай по причине сильной занятости, быстренько спросил про продажу леса, которого у них и в помине не было, и рванул домой, чтобы в себя прийти. «Ну свах, ну насоветовал!» - возмущался дорогой Пётр. Вышла, чтобы поздороваться, такая фифа, что он чуть не онемел - приклеенные ресницы, из кошачьего меха надёрганные, коса тоже не своя, даже по цвету не подходит, а ещё, страшно вспомнить, губы как пчёлами накусанные! Он такой «красоты» раньше вовсе не видал и ещё бы лет сто не видеть!       Через два дня, отойдя от шока и послав уже управляющего в следующую семью, якобы про лес поговорить, наказал ему обязательно увидеть омегу, которого в женихи ему предложил свах, будь он неладен! Управляющий съездил и о продаже леса успешно побеседовал, и омегу на выданье увидел. Лицом вроде бы неплох, но уж больно худой и за столом одни только листья салатные щипал. Родители сказали, что он на каких-то там ражимах сидит, чтобы не поправляться. Что это за ражимы, родители и сами не знают, а горничный евойный за пятак доложил, что омега ещё и в оммороки частенько падает ибо только траву жрёт как козёл да чай пустой пьёт.       В третьей семье Петру омега понравился - и с телом всё в порядке, и лицом пригож. За столом ел с аппетитом и заинтересованно на него поглядывал. Граф уж воспрял духом, но тут Апполинарий открыл рот, и весь интерес к нему пропал. То, что он неумным оказался, ещё полбеды, так он в каждую строку своё лыко норовил вставить. Родители одёргивали его, да только без толку, плёл он всякую ахинею и про науку, и про природу, и про атмосферу. А когда добрался до эфира космического, Пётр не выдержал и сбежал из гостеприимного дома.       По дороге домой граф грустно резюмировал: хорошие женихи уже давно в домах своих мужей хозяйствуют, а те, что пооставались незамужними, никому, и ему в том числе, не нужны. Не доезжая до развилки он вспомнил, что по волости сейчас с инспекцией разъезжает государев посланник князь Юсупов, который не застал его дома, и надо бы встретиться с ним и доложиться о делах своих, а тут так кстати недалеко поместье Агеевых, где князь со своим отрядом остановился. И Буранов велел кучеру править к дому помещика.       И попал прямиком к праздничному столу. Он долго отнекивался, что де не знал об именинах, что без подарка, мол, неудобно... Но его гостеприимно проводили к столу и усадили аккурат напротив виновника торжества. Буранов изредка кидал на омегу взгляды, тот и вправду как не в себе был, всё разглядывал кольцо на пальце и улыбался чему-то своему. Вскорости и князь со своим казаком прибыли. Стали тосты за именника поднимать и всякие приятные слова говорить. Серафим наконец отвлёкся от кольца и стал ухаживать за гостями, блюда предлагать и вообще разговорился. И оказалось, что вполне себе обычный омежка и вообще очень даже приятный. Ел с аппетитом, говорил по существу, в общем Буранов понял, что сама судьба его сюда привела.       Когда пришло время покинуть гостеприимный дом, Пётр поцеловал Серафиму руку, со значением посмотрев ему в глаза. Тот слегка порозовел и стал таким милым в этот момент, что граф решил завтра же приехать и сделать официальное предложение. А чего тянуть-то? Не он один поди рассмотрел Серафима, высокие гости тоже пялились постоянно. Надо поспешать, тем более, что и сам Фимочка тоже на взгляды его взаимностью отвечал.       Всю дорогу до поместья Пётр мечтал о том, как он приведёт Серафима в свой дом и как они будут жить-поживать, деток воспитывать и жизнь станет просто разлюли-малина.       Однако следующий день больно ударил по планам Буранова. Сначала искали потерявшегося омегу, которого зачем-то понесло в лесные дебри, а потом из-за него же сварились с князем. Оказывается, они вместе со своим полюбовником тоже на Серафима глаз положили и, согласно государева указа, решили его взять в мужья. Спорили до сорвавшихся голосов, пока хозяин поместья не остановил их, сказав, что раз такое дело, то пусть решение, к кому он мужем пойдёт, примет сам омега, и спорить тут не о чем. Пока Фимин папенька ходил к нему, пока они там беседы вели, альфы просто извелись, кидая друг на друга злобные взгляды, а сама атмосфера была так накалена, что казалось достаточно одной искры и всё здесь всполыхнёт ярким пламенем. И когда омежкин папа огласил его решение, в душе у Петра всё оборвалось. Резко попрощавшись, он покинул помещичий дом, кипя от разочарования. Пока ехал домой немного успокоился и решил больше не ездить по омегам, не позориться. Жил один и дальше проживёт в бобылях.