Проклятие русалки

      — Ты тварь притащил на корабль! Что же ты за капитан такой, а? — матрос спрашивает, тычет пальцем Олегу в плечо. — А если он сожрет нас всех здесь? Кто отвечать будет?       — Он сожрет, если ты тварью его называть будешь, а я даже останавливать не буду, — Олег окурок откидывает в море, отталкивается о перил мостика и разворачивается к матросу. — Еще раз услышу оскорбления в его сторону, — переходит на шепот, щурится. — Лично с корабля выкину. Олег не ждет ответ, он отталкивает, спускается вниз, шагает к своей каюте и тихо заходит. На улице всё еще ночь, длинная, холодная, в каюте темно, но безумно тепло, Олег спички кладёт на стол, волосы влажные от сырости с лица убирает, шагает к постели, где спит Дима, ложится аккуратно, очень не хочет будить, одеялом прикрывает ноги, опираясь одним локтем о кровать, второй рукой трогает лоб Матвеева, проверяет бинты на боку и ноге, цыкает еле слышно. Бинты чуть влажные, не так страшно, но Шепс переживает. Дима больше не дрожит, не мечется, дышит только тяжело, подушку крепко руками обнимает, Олег нагибается ближе, прикасается губами к чуть влажному виску Димы, целует и уже хочет лечь обратно, но Матвеев вдруг вздрагивает, разворачивается, хватает Олега за запястье и не дает лечь.       — Чего ты? Разбудил? — Олег говорит тихо, почти шёпотом, заглядывает Диме в лицо. — Или плохо?       — Ты уходил, — Дима медленно ворочается, переворачивается с бока на спину. — А теперь от тебя пахнет злостью. Почему?       — Я не злюсь…       — Не ври мне. У каждой эмоции свой запах. Страх — кислый, любовь — приторная, страсть — солёная, а злоба — горькая, — Дима во тьме глазами сверкает, держит Шепса за запястье. — Вкус горький. Настолько, что тошнит даже. Злишься.       — Матросы напуганы, говорят всякое, злят меня этим. Вот и всё.       — Меня боятся? — Дима не разочарован, он привык. — Тоже убить меня хотят?       — Если кто-то руку поднимет, осмелится, я сам убью. Я не дам тебя в обиду. Дима отпускает запястье, снова переворачивается, Олег помогает, придерживает, чтобы не больно было, рану не тревожить. Матвеев придвигается, прижимается сильнее, утыкается Олегу в шею носом холодным и глаза прикрывает. Усталость все не отпускает, Диму жрет слабость, его мелко трясет от холода, а тело покрыто испариной, Олег его по влажной спине гладит, не брезгует совершенно, пальцами перебирает по позвоночнику, выдыхает тяжело и укладывается рядом. Олегу снится странный сон. Залитое солнцем море, корабль идущий по волнам, прохладный ветер и внутри, под ребрами, чувство какой-то сладкой победы. Олег опирается руками о поручни, сжимает покрепче, всматривается в волны, а потом чувствует пальцы в собственных тёмных волосах и он знает чьи это руки, чьи пальцы и кто так нарочито ласково оглаживает, выделяет прядки, переплетает между собой. Сон яркий, тёплый и невыносимо приятный. Пока в один момент все резко не пережимается, укус, тот самый шрам, на плече начинает ныть, горит снова, сильно, больно, Олег мечется, дергается, ворочается, во сне проваливается в яму, тонет и захлебывается. Вырваться практически невозможно, но Олег дёргается, просыпается, садится резко и взглядом вцепляется в сидящего на полу Матвеева. По ушам бьёт быстрый, резкий шёпот, Дима что-то повторяет, чуть покачивается, тёмные татуировки по контуру светятся, а в каюте настолько холодно, что Шепсу на секунду кажется будто бы у него пар изо рта выходит.       — Дим? — Олег зовет, опускает ноги на холодный пол, поднимается и делает несколько шагов к фигуре на полу. — Дим, что ты делаешь? — Олегу вдруг становится невыносимо страшно, а ещё очень тоскливо, оба ощущения смешиваются воедино, стягивают в горле, сжимают голосовые связки и давят болезненно сильно, не позволяя говорить. Дима все повторяет, взывает, пугает, отталкивает, но не дает оторваться, не позволяет перестать смотреть. Олега переебывает, чувство беспомощности накрывает волной, он не двигается, но очень хочет сбежать, отвернуться, закрыть уши руками, сделать что угодно, лишь бы быстрый шёпот прекратился, не давил на голову. Каюта словно уменьшается, сжимается и сдавливает стенами, Олег никогда не боялся замкнутых пространств, но сейчас впервые в жизни ему становится невыносимо плохо. Несколько секунд, по телу проходит дрожь и Олег вновь дёргается, вновь резко садится на кровати, с хриплым вскриком. Сон во сне, осознанный сон, сонный паралич, что угодно, но это отпечатывается в мозгу. Шепс дышит тяжело, судорожно, глотает жадно ртом воздух, держась ладонью за шею. Сквозь закрытые ставни пробивается яркий солнечный свет, Дима рядом ворочается, переворачивается, а потом садится, проваливается влажным виском к плечу Олега.       — Морской Дьявол очень не любит делиться своими творениями, — Дима говорит тихо, пальцами поглаживает предплечье Олега. — И он сделает все, что угодно, чтобы никто не мог причинить мне боль. Он изведёт каждого, будь то даже тот, кто по праву является моим, — Дима не знает, что видел Олег, но он не глупый, он понимает. — Ну или ты просто боишься меня.       — Нет, — Олег головой мотает отрицательно, наконец переводит дух, успокаивает бешено бьющееся сердце в грудной клетке. — Скажи мне… Как тебя, — замолкает, за язык себя прикусывает, не знает, как спросить. — Ну…       — Мне перерезали щиколотки, связали ноги, привязав к тяжёлому камню и сбросили с корабля в воду, — Матвеев подхватывает быстро, ведёт пальцами от локтя Олега к ладони, оглаживает середину. — Я был ещё жив, когда вода заполнила лёгкие, я был ещё жив, когда во мне вскипела ненависть и я был жив, когда Морской Дьявол явился ко мне. Я не знаю, что страшнее: умереть или увидеть Адское божество собственными глазами.       — То есть ты его больше не видел?       — Дьявола? Видел, каждый раз смотря в отражение, я вижу сущего Дьявола во плоти и крови. Каждый раз, когда я разрываю мясо на куски, я вспоминаю, что я есть такое, — Дима носом ведёт по плечу Олега, выше, к шее, потом по скуле. — Я и есть Дьявол, я бес и я истинное зло, а ты, — у Димы губы влажные, он оставляет влажное касание на виске Шепса. — Ты отдал мне свою душу. Никакое золото не стоит столько, сколько твоя душа. Я мог бы обменять твою душу на новую, человеческую жизнь, только я больше не хочу тонуть в нечистотах этих людских дел, этого мира, поэтому…       — Прекращай. Я не хочу, чтоб ты сожрал меня в своём… мифическом припадке, — Олег не боится, ему просто совсем чуть-чуть не по себе. — Я понял, понял, что ты очень богат и прочее. Есть будешь? У меня всё ещё остались те два тела, они ещё живы, а тебе вроде нужны силы.       — Не хочу, — Дима выдыхает, падает влажной спиной на кровать, взгляд поднимает к потолку. — В море хочу. Раны уже не болят… ну, хотя бы не кровоточат, море ждет меня. Там и поем, не хватало, чтоб твоих матросов схватило сердце от очередной картины моего пропитания. Олег молчит. Он знает — не отпустит, как бы Дима не хотел, но Шепс не пустит, потому что опасно, потому что Матвеева всю ночь трясло, потому что бинты влажные, чёрные в некоторых местах. Олег не отвечает, на ноги поднимается, потягивается и рубашку белую забирает, одевается, в зеркало окидывает собственные тёмные волосы. Дима сзади шуршит, садится на кровати на колени, Олег как-то по инерции поворачивается, Дима тянется, хватается руками за грудки одежды, цепляет пуговицы, застегивает, оставляет первые несколько не тронутыми, щупает цепочку, которую сам же заговорил, повесив на чужую шею.       — Море не ждёт, нужно вливаться в работу. Не уходи в море, ладно? Побудь здесь, — Олег не требует, он просит, Диму треплет по затылку тёмному. — Если кто-то что-то скажет — мне скажи, я быстро рот закрою. Дима щурится, скалится, провожает Олега взглядом, следит за тем, как тот выходит из каюты. Матвеев чувствует человеческую тревогу, эта эмоция сладковатая, приятная, Дима любит человеческий страх, любит тревогу, любит, когда её чувствуют из-за Матвеева, но с Олегом иначе, эта тревога злит, отталкивает, Олег не должен бояться. В каюте душно, Матвеев с кровати поднимается, обходит каюту, лапает руками всё, что находит, зеркало, оставляет на нём несколько отпечатков, потом вещи Олега, стискивает в руках рубашки, метит будто бы, потом бумаги, спички, трогает ещё горячий воск стлевшей свечи, растирает воск на пальцах. Надо выбираться, надо на палубу, пройтись, окинуть взглядом море и довести Олега до богатств.

***

      Под вечер становится холодно, корабль входит в тёмные пещеры, вода там тёмная, чёрная, пугающая, Дима к ней тянется, Дима чувствует убежище, Дима чувствует и наслаждается. Команда спускается вниз, к пещерам, копает там, где указал Матвеев, пока он сам сидит на камне, рисуя палкой на влажном песке руны, приговаривая себе под нос ещё что-то, заговор. Золото звенит, крики пиратов слышатся где-то на фоне, Дима наблюдает скучающе, взглядом оглядывает разные драгоценности, думает о том, что обязательно заберёт себе, спрячет в своей пещере, чтобы ночами путаться в золоте. Для сирен золото —блестяшки, а мёртвое золото, оставленное теми, кто умер мучительной смертью, вещь, которая даёт силы, наполняет, напоминает о смысле существования. Но Дима собирает всё, он берёт то, что ему нравится, он любит серебро, он любит золото, он любит то, что светится. Олег светится, Дима наблюдает за ним со стороны, щурится, смотрит, как Олег уходит в дальние пещеры, растворяется в темноте. Матвеев на ноги поднимается, шагает вперёд, хватает какую-то драгоценную диадему, обходит пиратов и в темноту, за Шепсом, Диме не нужно видеть, у него хороший слух, шаги он слышит, слышит дыхание, чувствует Олега, догоняет, прячется по темноте, выныривая где-то за чужой спиной, хватает за плечо и Шепс действует по наитию: разворачивается, замахивается клинком, пихает к стене. Дима, по желанию, мог бы отгрызть голову, но он лишь поддаётся, прижимается спиной к влажной каменной стене, руки вверх поднимает, щурится, скалится.       — Тише-тише, пиратик, — Дима улыбается снисходительно, крутит на пальцах диадему. — Я всего лишь контролирую, чтобы тебя не утащили обитатели этой пещеры. Не хотелось бы делиться таким лакомым кусочком, как ты, понимаешь? Олег прижимает всё ещё по инерции, дышит чуть резче, тяжелее, но клинок опускает, голову вниз, выдохнуть, головой мотнуть. У Шепса привычки, он действует всегда так, он защищается, не задумывается.       — Никогда, — Олег голову поднимает. — Никогда не хватай меня так со спины, я же нож вгоню тебе куда-нибудь. А я бы тоже не хотел, чтоб ты остался без глаза или уха.       — Конечно, конечно, Олежа, — Дима кивает, соглашается, хотя сам знает, что сил у него хватит противостоять и Олегу, и кому угодно. Дима руку Шепса опускает вниз, тянется вперёд, хватает за шею, обнимает одной, второй Олегу на голову диадему, примеряет, оставляет на голове. — Красота. Настоящий принц, для короля корона маловата, а для принца… Олег ощутимо расслабляется, у него руки широкие, мощные, ладонью по спине Димы вверх, к лопаткам, чуть выпирающим, Шепс трогает, щупает, убирает клинок за пояс, упирается рукой о влажную стену, зажимает, прижимает. Дима не сопротивляется, он всё ещё голоден до Олега, он всё ещё готов сожрать его и даже не в буквальном смысле. Шепс ласковый, но напористый, опускается к шее, прикусывает, облизывает чёрные рисунки, Дима гнётся, глаза закрывает, запрокинув голову назад, держит Олега за темный затылок, стягивая волосы в руке. У Олега горячие ладони, Диму обжигает, скручивает, снова урчит, рычит утробно, разрешает потрогать за талию, разрешает потрогать за бёдра, всё разрешает, но играется, капризничает, Олег загорается, кусает за плечи, ладонью ведёт по ягодицам, Дима голову опускает, упирается Олегу в грудную клетку.       — Неа, — Дима головой мотает, хватает Олега пальцами за подбородок, сжимает. — У тебя уже был шанс, пиратик, но ты его потерял, а теперь не трогай, только, когда я сам попрошу.       — Я всё равно тогда утолил твой голод, разве нет?       — Человека сожрал я самостоятельно, никто мне его не разжевывал и в рот не клал, поэтому твоей заслуги там нет, — Олег сверкает глазами тёмными, Дима запоминает, ловит, скалится, чувствует, как в грудной клетке стягивает. — Не заслужил, обидел меня, бросил, будто бы твои эти дурики не справятся без тебя.       — Дурики, поэтому не справятся, — так говорить нельзя, но Олег себе тихонько разрешает, потому что Дима в его руках такой красивый, кусачий и капризный. — Я капитан, не забывай об этом, я не должен бросать свою команду.       — Однако ты притащил на корабль того, кто может нас всех сожрать. Голос откуда-то со спины, Олег выдыхает, злится, но молчит, отпускает Матвеева, давая ему выбраться. Не все матросы были рады присутствию Матвеева на корабле, Олег мог их понять, Дима опасен, он голоден, он ест людей, но защищал Матвеева, защищал, потому что горел к нему, потому что хотел видеть его на своём корабле, да хотя бы из-за того, что Дима мог привести к золоту, мог дать то, что они искали годами. Дима рядом, отряхивается, Олег разворачивается, очень хочет что-то сказать матросу, этот самый старший из всех, неприятный мужик, с белёсыми и жидкими волосами, один глаз не видит.       — Не волнуйся, тебя не сожру, — Дима подаёт голос, шагает вперёд, останавливается около пирата. — Не ем гнилое, от одного только запаха тошнит. Олег молчит, он не станет спорить. Дима никого из команды не тронул, когда его сжимало голодом, когда он выл и чуть ли не лез на стены, не тронул, хотя мог сожрать абсолютно всех. Дима трогает, если только лезут к нему, лезут все, кроме Олега, Олегу разрешает, позволяет, не причиняет боли совершенно.       — Не лезь к нему, — Олег подаёт голос, когда Дима уходит, возвращается обратно к другим пиратам. — И он не будет лезть к тебе. Я всё контролирую.       — Правильно твой брат говорил, что ты ещё слишком молод, — старший отзывается, головой качает.       — А ты побольше моего брата слушай, глядишь, перестанешь в море выходить и заживо в городе сгниешь. Не забывай, ты здесь только потому, что я в хороших отношениях с твоим сыном. Захочу — выкину. Олег тоже умеет кусаться, делает это редко, но с особой меткостью. Разговор продолжать не хочется, нужно вернуться к кораблю, выгрузить всё и выходить на курс к городу. Шепс не смотрит, не слушает, с головы диадему стягивает и шагает обратно, под нос тихо бубнит. Он не даст Диму в обиду, не позволит причинить вред, однажды его семья уже сделала ему больно, его семья его убила и Шепс готов глотки рвать всем, кто Матвеева тронет. Это не уже не просто слово, это пиратская клятва, которую Олег никогда не нарушит.