Проклятие русалки

      Уже вечер, на улице наконец-то долгожданная прохлада, солнце уже скрылось, а Олег наконец вытянул Диму из той пещеры. Конечно, Матвеев не человек, он привык к воде, к прохладе, а не к палящему солнцу и сухости, но зато сейчас, под вечер, удаётся просто погулять. Дима тащит куда-то в лес, будто бы знает его, выводит на поляну и пропадает где-то на ней, лезет в высокую траву, суетится около небольшого ручья, всё собирает травы, цветы, бормочет себе что-то под нос. Олег рядом, но не лезет, не мешается, пока не слышит вдали раскаты грома. Воздух холодный, ветер сильный, вдали виднеются практически чёрные тучи. Олег разворачивается, Дима на коленях, копается в каких-то странных цветах, явно ищет нужный, выбирает, Шепс подходит ближе, присаживается на корточки рядом.       — Что делаешь?       — Травы собираю, — Дима увлечен, цветочек за цветочком, каждый оглядеть, осмотреть, какие-то в сторону, какие-то к себе в карман. — Из определённых трав можно сварить отвар, который вылечит не только человека, но даже русалку. Есть поверье, что в горах есть лунный цветок, он растёт в определенную фазу луны. Этот цветок может воскресить даже мёртвого, если правильно отварить, — Дима выдыхает, забирает последние лепестки цветов и поворачивается к Олегу. — А что?       — Там тучи идут, гремит, слышишь? — Олегу интересно, правда интересно послушать Диму, он точно знает о чем идёт речь, он не просто бабка нарекающая себя целительницей, Дима и есть магия, мифическое существо. — Пойдём домой? Сейчас пойдёт ливень, промокнем оба, — Олег ладонью гладит Матвеева по спине, поднимается ладонью к затылку, аккуратно убирает тёмные прядки за уши. — Да и мало ли ещё молнией стукнет. Мама рассказывала мне в детстве, как их соседку убило молнией.       — Морской дьявол находится в каждой воде, — Дима плечами пожимает, голову поднимает к небу, щурится. — Буря идёт. Страшная, морской дьявол разгневан и ничто его не остановит, — Матвеев чувствует, он слышит собственного спасителя, он способен даже говорить с ним. — В море хочу обратно. Сухо слишком, жарко, моё тело сохнет и мучается без воды. Олег выдыхает. Отпускать Диму не хочется, совершенно, он не должен был погибнуть, не должен был мучиться, не должен был пережить всего страшного. Дима должен был жить, радоваться жизни, освещать чужие. Олег оборачивается на чёрные тучи, вслушивается в громыхание, замечает, как искрится небо от молний. Диме тяжело в людском мире, скучно, наверное, ещё и голод мучает, да и жара… Шепс голову опускает, а потом садится на траву, откидывается и падает спиной на землю, возводя взгляд к тёмному небу.       — Тогда остаёмся. Ты же любишь воду, вот и искупаешься заодно, — Олег не любит дождь, особенно, если он дома, если есть возможность укрыться, спрятаться в тепле и уюте, но для Матвеева старается. — Если я заболею и у меня откажут лёгкие, то это будет твоя вина. Дима довольно урчит, перебирается к Олегу ближе, разворачивается и ложится на живот, приваливаясь словно кот к боку Олегу, поближе, голову ему на плечо. Ветер воет, бушует, Дима просто наслаждается, урчит, почти мурлычет, Олег рядом, просовывает руку Диме под рёбра, приобнимает. Дождь начинает капать редкими каплями, Дима подставляет шею, зажмуривается, откровенно наслаждается. Прохладно, влажная трава приятно пахнет, так ещё и горячее тело под боком. Дима слышит, как у Олега в груди колотится сердце, когда молния прорезает небо, а дождь становится только сильнее, ветер воет, тучи темнеют. Олегу будто бы страшно. Дима носом ему в шею, урчит что-то еле слышно, гладит по поводу грудной клетке, разглаживает влажную ткань рубашки. Ветер воет, вьётся, дождь усиливается, всё сильнее, всё громче, всё холоднее. Диме хорошо, прохладно, почти, как дома, его дом в море, в воде, но не здесь, не с людьми, давно не с людьми.       — Дрожишь, — Дима урчит тихонько на ухо, трётся носом о щеку Олега, трогает за бока. — Страшно?       — Холодно, — Олегу, если честно, правда холодно, не страшно, тревожно возможно, но не страшно. — Это ты холодный, а моё тело ещё горячее. Сам же знаешь. Ты же тоже человек, разве что… с особенностями.       — Люди живые, а я давно умер, — Дима упирается руками о землю, садится, голову поднимает, подставляет лицо под капли дождя. Олег жертвует, а значит и Диме стоит? Хорошие люди поступают именно так. — Пойдём, — Дима голову опускает, говорит громче, тянет руку к Олегу. — Пойдём домой. Ты замёрз. Олег садится, жмурится от дождя, чувствует, как мокрая рубашка липнет к телу. Дима жертвует. Шепс лицо чужое ладонями обнимает, мажет губами по носу, по влажным щекам, целует, убирает влажные волосы с лица назад, чтобы они Диме не мешались. Матвеев снова урчит, гладит Олега по запястьям, а потом чуть голову поворачивает, прикусывает Олега за запястье. Ливень усиливается, Дима поднимается первый, Олег следом, отряхиваться уже нет смысла, вода льётся с неба нескончаемым ручьём, бьётся о плечи, о спину, разбивается на тысячи частиц. Олег выходит вперёд, быстрее, резче, потому что блядски холодно, Олег переходит на бег, гром гремит прямо за спиной, молниями прошивает небо. Дима следом, он в порядке, ему хорошо, если бы мог, то сейчас бы нырнул в море, подставился под дождь, под ливень, до самого конца наслаждаясь холодом. В деревне никого нет, каждый в доме, в тепле, Олег выбегает на главную площадь, разворачивается, чтобы Дима точно никуда не делся. Уже не тревожно, не особо холодно, просто забавно, словно по-детски. Они забегают в арку, Олег останавливается, выдыхает, заглаживает волосы назад, сгибается пополам.       — Сейчас, секунду, — Олег дышит тяжело, шумно, головой мотает, смеётся. — Подожди…       — А ещё пиратом себя зовёт, не можешь сто метров пробежать, — Дима подкалывает, прикусывает легонько, не в обиду. — Мне вообще сорок лет, но зато смотри, я и по суше, и по морю. — Тебе сорок? — Олег голову поднимает, улыбается. — По тебе и не скажешь, хорошо сохранился?       — Когда тебе будет сорок, то ты будешь лысым или седым, а я вечно молодой. Не завидуй, пиратик, — Дима скалится в ответ, гладит Олега по затылку, чешет за ухом.       — Ну охуеть, ещё скажи, что буду толстым и некрасивым, — Олег выпрямляется, тянет Диму за запястья к себе, обнимает, трогает, щупает. — Главное, что ты вечно такой. Хотя, мне кажется, будь тебе и правда сорок, в человеческом теле, я бы всё равно засмотрелся.       — Льстец, — Дима жмётся ближе, обнимает за шею, чуть ли не виснет на Олеге. — Пош-ш-шли, — Дима урчит, отталкивает Олега от себя, шагает назад, а потом и вовсе разворачивается, вынырнув из арки под дождь.

***

      — Чай будешь? Олег на кухне, суетится, чайник подогревает, всё пытается отогреться после холодного дождя, Дима где-то на диване развалился, вытянув ноги и свесив голову вниз. За окном бушует чуть ли не ураган, бьётся в окна, звенит, отдаётся воем. Хочется в море, а ещё безумно хочется есть, животные совершенно не утоляют голод, лишь на пару часов, Диме необходимо иное мясо, особое. Необходимо выбраться, убить, сожрать, разорвать на части, желудок тянет, Дима ворочается, рычит недовольно, злится.       — Дим, — Олег оборачивается назад, вздыхает, шагает к дивану, присаживаясь на корточки около. — Ну что такое, а? Чего ты?       — Голоден, — Дима урчит, почти жалобно, переворачивается на живот, сверкает глазами. — Очень голоден. Олег рад бы дать Диме что-то, кого-то, но он не способен убить кого-то из своей деревни, просто не готов, не может, не хочет. Матвееву нужно обратно, в море, чтобы найти корабль, утопить, сожрать, не мучаться от голода, Дима зверь, он существо из глубин морей, он настоящий демон, нечисть. Олег выдыхает.       — Тебе надо домой, да? Не останешься со мной? — Олегу как-то неприятно от этих слов, некомфортно. — Я… В дверь кто-то стучит, стучит так громко, что дёргается даже Дима, голову вскидывает. Он узнаёт запах. Мерзкий, отвратительный запах. Накрывает злостью, Дима рычит, злится, бесится, Олег дёргается, хочет подняться, Дима хватает его за руку, мотает головой. Нет, нет, нет, Дима слишком голоден, он не сможет держать себя в руках, он разозлится, он…       — Не ходи. Не откр-р-рывай. В дверь снова стучат, Олег не понимает, но хорошо слышит за дверью голос Саши. Нет, несомненно, Олег злится на брата, но не бросать же его на улице, тем более в такую то погоду, а вдруг что-то случилось или нужна помощь? Дима рычит, сжимает запястье пальцами, Шепс дёргает рукой, аккуратно разжимает пальцы Димы и поднимается на ноги, разворачивается и будто нутром чувствует неладное. Неладное или нет, но Олег всё равно открывает дверь, отходит сразу на шаг, как-то подсознательно и неосознанно даёт брату возможность зайти внутрь, спрятаться от бури на улице. Саша внутрь заходит не спрашивая, он весь вымок до нитки, в руке какой-то чёрный мешок, Сашу не то трясёт от холода, не то от злости, в глазах плещется что-то тёмное, злое, Олегу даже становится не по себе. Старший Шепс всегда был каким-то… иным что-ли, скрытым, Олег знал, что Саша занимается чем-то тёмным, но Олег не лез, потому что не особо верил в бредни горожан про Бога, про рай и ад, потому что Олег видел настоящий ад в море, он знал, что ад вовсе не под землёй, а он уже здесь, в этом городе, в каждом человеке, даже в Олеге.       — Что-то случилось? — Олег спрашивает как-то осторожно, смотрит на этот мешок в руках брата и понять не может, что там внутри. — Это что? Что ты вообще делаешь на улице в такую погоду? И что происходит?       — Ты не видишь, — Саша мешок крепче сжимает в руке. — Не слышишь, не чувствуешь, как-то чёрное, от которого я тебя оберегал, уже в твоей душе. Ты принял монстра, не человека, а монстра. Его смерть должна была случится, иначе никак, это тёмные силы так захотели, а не я. Ты отрекаешься от родного, ради чего? Ради монстра?       — Хватит, я не хочу это обсуждать, Саш, — Олег начинает злиться, он давно не маленький, он в праве решать самостоятельно, что делать, с кем быть и что выбирать. — Давай потом всё обсудим, не надо… — Олег голову поворачивает в сторону Димы, словно нутром чувстует, как у него там всё сжимается от злобы. — Не надо его нервировать, ладно? Ты можешь остаться, но как только буря утихнет…       — Не видишь, никогда не видел, — Саша перебивает, сжимает в руках мешок, а потом вдруг швыряет его в глубь комнаты, ближе к дивану, к Диме. — Не видишь, значит я покажу. Он монстр, не человек, он сожрет тебя. Запах бьёт в нос, Дима отвлекается, он узнаёт этот запах. Люди на вкус сладкие, запах у них определённый, а свежее мясо и вовсе восхитительно. Голод сжирает разум, забирает сознание, все мысли, забирает человеческое и оставляет животное, глубинное. Матвеев не соображает, не понимает, двигается инстинктам, спускается на пол, вцепляется в мешок пальцами. Тело снова не слушается, деформируется, по спине острые выступы, вместо привычных зубов — настоящие, острые, в несколько рядов. Мешок в сторону, кровавый кусок мяса прямо на пол, а потом зубами вцепиться в горячую, пока ещё, горячую плоть. Дима рвёт когтями, зубами, отрывает, вгрызается, давится кровью, но не может себя остановить, угрожающе рычит.       — Что… блять, — Олег не понимает, теряется, пугается. Нет, он не боится Диму, совершенно, он боится думать о том откуда взялся этот кусок. Матвеев накидываться с таким голодом только на… — Это что, человечина? Откуда… ты кого-то убил? Саша, блять, что ты…       — Не важно. Смотри, смотри и запоминай, однажды он сожрет так тебя, — Саше плевать на руки в крови, плевать на то, что он сделал, ему важнее, чтобы Олег прозрел, увидел, понял. — Он монстр. Животное. Грязь. Но не человек. Пойми же ты.       — Я не хочу нихуя, блять, понимать, кроме того, что мой родной, сука, брат… убийца? — Олег морщится, отшагивает назад. — Уходи, блять, просто съебись из моего дома. Я тебя видеть не хочу, даже, блять, знать. Дима рычит, вцепляется в плоть клыками, откровенно давится кровью, кашляет, издаёт какие-то совершенно нечеловеческие звуки. Олег реагирует, разворачивается, шагает ближе, совершенно без страха присаживается рядом, ладонью по спине, не касаясь острых выступов, Дима его не укусит, Дима не станет, Дима не животное, он тот, кем его сделали, точнее сделал Саша. Олегу абсолютно плевать, что из себя представляет Матвеев, важнее то, что у Шепса чувства и они явно взаимные, Дима не сбежал, не ушёл, Дима здесь, Дима жертвует.       — Тише, тише, пожалуйста, не торопись, подавишься, — Олег говорит, успокаивает, глядит по тёмным волосам, убирает Диме за уши, чтобы не мешались. — Саша, уходи. Я по-хорошему тебя прошу. Уезжай из деревни, делай, что хочешь, но не появляйся больше абсолютно никогда в моей жизни. Злость сжимает рёбра, Саша не просто злится, он в лютой ярости. Олег молодой, глупый, в его жизни просто не было особо выбора, у него есть только море и это море его же губит, завладевает, тянет в свои чёрные тени, сам морской дьявол поднялся со дна, пытаясь убить Олега. Саша выдыхает, лезет в карман, а потом шагает ближе к Олегу и Диме, Матвеев слишком увлечён, а у старшего Шепса в руках клинок, который сможет причинить боль любой твари. Олег занят, Олег слишком заботлив, Саша размахивается и Олег реагирует, толкает брата как-то неосознанно, но сталь всё равно проходится по плечу Матвеева, задевает и режет, прежде чем Саша рушится на пол.       — Ты… Олег даже не успевает договорить. Дима действительно зверь, действительно адское создание. Он срывается, слетает с катушек окончательно, разливается резким визгом, глушит всех вокруг себя, сильнее всего Олега, заставляет обоих братьев сжатся, зажать уши руками, зажмуриться. Дима кидается на Сашу, он сильнее, он в своей, почти, настоящей форме, а Саша слишком слабый, тощий и совершенно не может защититься. Плечо кровоточит, ноет, болит, злит только сильнее, сжимает в глотке, Дима сгибается, вцепляется острыми зубами в плечо старшего Шепса, вгрызается, тянет назад, вырывает целый кусок, но даже не ест, отплевывается в сторону, потому что Саша гнилой, внутри него только гниль, черви копошатся в давно сгнившем сердце. Он мерзкий, он отвратительный, он убил, он причинил боль, он уничтожил. Саша орёт в голос, пихается, пытается закрыться рукой, Дима вгрызается в запястье, сжимает зубы со всей силы, вгрызается в плоть, прямо до кости. У Олега кружится голова, в ушах стоит звон, он опирается рукой о пол, перед глазами все плывёт, крик доходит, как через слой ваты, но Олег видит, что происходит. Нет, нет, нет, так не должно быть, только не так. Олега шатает, он кое-как поднимается, кое-как до Димы, хватает его под руки, тянет на себя, Матвеев сопротивляется, вгрызается в Сашу клыками, рвёт плоть кусками, рычит, оглушительно громко.       — Пожалуйста… Дим, пожалуйста, — Олег не то говорит, не то шепчет, не слышит сам себя, тянет Диму на себя сильнее. — Отпусти его… пожалуйста, отпусти… я прошу тебя… — Саша поступил ужасно, Саша виноват, но Саша брат. Дима не человек. Дима не слышит. Дима не понимает. Дима сгибается, вцепляется когтями в изорванные плечи Саши под собой, снова переходит на визг, глушит Олега, заставляет отпустить, упасть, сжаться на полу комком, зажав кровоточащие уши руками.       — Ты, — Дима не говорит, выплёвывает звуки изнутри себя, хтонически плещется. — Убил меня, — тяжело говорить, тяжело понимать, что вообще происходит. — А я убью тебя. Ты гнилой. Ты мер-р-р-рзкий. Твоё сер-р-р-рдце киш-ш-шит чер-р-рвями. Ты зас-с-служ-ж-жил вечные муки в аду. Саша еле дышит, нашаривает рукой клинок около себя, который выпал из руки, когда Олег толкнул его, клинок крепко сжимает в пальцах, а потом бьёт им куда-то Диме в бок, вгоняет по основание, прокручивает внутри, рвет мягкие ткани, выводит снова на дикий визг. Матвеев больше не человек. Он сгибается, не думает, просто вгрызается зубами в чужую шею, сжимает челюсти и отрывает целый кусок, сглатывает кровь, разгрызает артерию. Боль пронзает адская. Саша захлёбывается, в его глазах всё меньше жизни, из шеи хлещет фонтаном кровь. Дима зубы разжимает, рушится на пол рядом, дышит рычаще, громко, скулит, воет от боли в боку, медленно, очень медленно, но возвращается обратно в человеческую форму. Олег всё ещё на полу, голова болит адски, руки трясутся, а в глазах застыли слезы. Он снова кое-как садится, опирается руками о пол. Картина ужасная. Саша на полу, весь пол в его крови, в глазах застыла пустота. Олега трясёт, он ближе к брату, руками по грудной клетки, руки дрожат, в горле застывает комок, слезы текут неконтролируемо. Это всё просто плохой сон. И Саша в этом сне просто плохой человек, на самом деле Саша хороший, он же добрый, он вырастил Олега, он никого не убивал, все живы, а это просто сон, только сон. Олег пальцами трогает шею Саши, пытается нащупать пульс, сделать хоть что-то, зажимает рану на шее, дышит через нос часто, дрожит. Дима с другой стороны, Дима начинает соображать, видит, чувствует, как от Олега веет страхом, болью, чувствует и свою боль. Матвеев хотел смерти Саши, безумно хотел ему отомстить, убить его, но потом появился Олег, всё как-то изменилось, всё стало иначе, желание убивать ушло, всё это…       — Олег, я… — Дима сглатывает, держится за бок, сам дрожит мелко. — Я не хотел… он просто… просто… — Диме не свойственно извиняться, Дима сирена, Дима вечно хитрый и наглый, но он же чувствует к Олегу живые чувства, человеческие. — Прости… прости, пожалуйста, я не…       — Прости? — Олег голову поднимает, дышит резче, тяжелее. — Прости, блять? Прости? Серьёзно? — Саша виноват, но Олег не хотел его смерти, он не хотел его видеть, но хотел знать, что брат жив и он в порядке. — Ты издеваешься, блять, надо мной? Ты убил моего брата и говоришь прости?       — Олеж, я не хотел, мне просто… — Дима морщится, опускает голову к собственному боку, дышит рвано, судорожно.       — Тебе просто что? Самое место на дне моря? Да? — Олег несёт бред, он просто разбит, он растоптан, он уничтожен. — Убирайся. Уходи, блять, ты слышишь меня? Убирайся в своё море, нахуй, я не хочу тебя видеть. Всё меняется местами. Олег хотел, чтобы ушёл Саша, хотел его не видеть, а теперь он искренне не хочет видеть Матвеева, не хочет знать, слышать, чувствовать рядом с собой.       — Увижу тебя ещё раз, — Олег почти рычит, сжимает руки в кулаки. — Я тебя убью. Олег не хотел видеть Сашу, но не хотел ему смерти. Олег не хочет видеть Диму, но желает ему смерти. Дима сглатывает, скулит, моргает несколько раз, смаргивает слезы, пытается подняться, но бок болит, кровоточит, ноет. Больно. Больно двигаться, больно где-то внутри, где-то в каменном сердце выросшие ростки снова погибают, умирают, рассыпаются шипами и больно режут изнутри. Олег психует, поднимается, перешагивает тело Саши, дёргается к Диме, от чего Матвеев закрывает лицо руками, пугается, но Олег не бьёт, он грубо поднимает под локоть, грубо тащит к двери, от чего бок болит только сильнее, Дима скулит, плачет, но Шепсу уже всё равно, он дверь открывает, выталкивает на улицу.       — Убирайся. Дверь захлопывается с грохотом. Дима остаётся на улице. Он был ушёл, он бы спрятался, он бы сгинул в морской пучине, но у Димы просто нет сил даже, чтобы идти. Кинжал торчит в боку, при каждом движение отдаётся адской болью, а после того, как Олег вот так силой протащил до двери, крови стало только больше. Намного больше. Матвееву нужна помощь, прямо сейчас. Есть только два варианта. Один из них самоубийство, а вот другой… Буря воет, впереди совершенно ничего не видно. Матвеев еле передвигается, рукой по стене, а потом приходится оттолкнуться, кое-как зашагать в сторону главной площади.       — Морской дьявол, — Дима шепчет, обращается к собственному хозяину, задыхается от боли, от слез. — Пощади меня, владыка, пожалуйста… пощади, — ноги еле идут, Дима будто бы молится, сворачивает от главной площади. — Прошу тебя, хозяин, позволь мне… дай мне шанс. Боль словно бы утихает. Молния бьёт где-то за спиной, гром грохочет с адской силой. Дима шагает, дрожит, держит бок ладонью. Надо дойти, обязательно дойти. Вдали, сквозь мрак и ливень, виднеется шатёр, тот самый клоунский шатёр, в котором Матвеев встретил Сашу, где встретил ведьму. Она поможет, она обязательно что-то сделает. Боль снова начинает нарастать, голоса нет, не получится призвать, не получится попросить помощи. Сил не остаётся. Под ногами мокро, Дима просто спотыкается, рушится на мокрую землю, кое-как на спину, подставляется под ливень, глаза закрывает и еле слышно что-то напевает под нос. Морской дьявол бушует, бьёт молнией вокруг чужого тела.       — Бедный мальчик, — чужой голос Дима уже не слышит, зато чувствует, как горячие ладони гладят по больному боку. — Бедный, больно тебе очень… Ну ничего, я помогу, обязательно помогу. Всё хорошо будет.