Проклятие русалки

      Дима дёргается, ворочается, шипит. Бок тянет, не больно, но неприятно. Под спиной что-то мягкое, сверху тоже. Голова раскалывается настолько сильно, что Матвеев готов поклясться, что сейчас его просто стошнит. Он переворачивается на другой бок, на здоровый, скулит еле слышно, поджимая ноги. Где-то вокруг слышны звуки, кто-то ходит, перебирает что-то стеклянное, запахи не знакомые, совершенно. Дима не способен сейчас даже защититься, слишком слаб, всё болит, спина влажная и просто всё тело дрожит.       — Проснулся? Женский голос прорывает эту нескончаемую тревогу, Дима жмурится, кое-как открывает глаза. Картинка размазывается, но он смутно видит женский силуэт и даже узнаёт. Ведьма. Она все-таки нашла, она услышала, помогла, кажется. Ира садится на край кровати, рядом с Димой, приглаживает его влажные волосы, трогает лоб, вытирает испарину со лба, а потом прикасается к спине, поглаживает ласково.       — Плохо тебе, да? Ну ничего, сейчас отвар приготовится, выпьешь и станет полегче, — Ира чуть-ли своим голосом не убаюкивает, успокаивает Диму. Ему и так тяжело, нельзя его пугать.       — Сколько… — голос хрипит с непривычки, Матвеев прокашливается, выдыхает шумно. — Сколько времени я был в отключке?       — Три дня, тебя ранили очень сильно, пришлось постараться, чтобы вытащить тебя, — Ира ведёт ладонью по забинтованному боку, поглаживает, не нажимает, наоборот, от её касаний легче, словно боль отпускает. — Голодный… Чувствую, ничего, накормлю, — Игнатенко чуть улыбается, останавливает руку на боку Димы, осматривает его. — Расскажешь, что случилось? — Дима издаёт какой-то жалобный звук, сжимается весь, голову руками закрывает. — Хорошо, малыш, потом расскажешь. Ира выдыхает, поднимается на ноги и отходит к только что сготовленному отвару, выливает в кружку, снова разворачивается и возвращается обратно к Диме. Матвеева всего трясёт, не очухался до конца, не пришёл ещё в себя окончательно. Ира садится обратно, тянет чужие руки от лица, потом подкладывает ему подушку, старается усадить.       — Ну что же ты капризничаешь? Давай, мой хороший, попьешь и сразу станет легче, — Ира снова легонько тянет на себя. — Обещаю. Дима вроде как вслушивается, сам аккуратно двигается, реагирует, садится медленно, упираясь руками о постель, Ира помогает, придерживает под локоть, подносит к губам кружку с отваром, придерживает её, помогает попить. Вкус у отвара странный, тоже незнакомый, но несмотря на то что отвар горячий, он не обжигает, наоборот разливается приятным теплом, проясняет разум, кажется, что боль уходит. Дима голову отворачивает, морщится, не хочет больше, снова ложится.       — Что это? Вкус… странный, — Дима говорит, смотрит на ведьму.       — Это? Разве не узнал? — Игнатенко чуть улыбается, кружку держит в ладонях. — Цветок из гор. Излечивает всё, даже смерть, если постараться.       — Из гор?.. — Дима не верит. Этот цветок не могли найти уже много лет, если не столетий, а тут… — Откуда он у тебя? Они же такие редкие.       — У всех свои тайны, — Матвееву не обязательно знать всё, Ира не расскажет ему свои тайны. — Полежи немного, я сейчас принесу тебе еды. Тебе нужны силы. Дима молча наблюдает за Игнатенко, смотрит, как она поднимается, оставляет кружку на круглом столе и выходит из дома. Холодно. Матвеев отводит руку в сторону, оглядывает перебинтованный бок, жмурится, трогает пальцами. Не болит, но внутри словно что-то ещё ноет, царапается неприятно. В голове снова вспыхивают картинки: мясо, Саша, ярость и резкая боль, боль внутри, снаружи, абсолютно везде, а ещё озлобленный и грубый Олег, выталкивающий на улицу, потом долгая и мучительная дорога. Дима скулит, жалобно, протяжно, сжимается, прячется в руках. Неприятно. Человеческие чувства… болезненные, Дима уже забыл насколько плохо, когда ты чувствуешь то, что и люди: привязанность, влюблённость и разбитое сердце. Во всём виноват Саша, зачем, зачем он полез, зачем трогал, зачем сделал больно. Дима бы не тронул его, если бы Саша не причинил боль. Дверь в дом снова открывается через минут пятнадцать, Дима уже не скулит, сидит на краю кровати. Ира возвращается с тарелкой, в нос бьёт запах, это не просто мясо, это…       — Откуда у тебя человеческое мясо? — Дима спрашивает, принюхивается, неосознанно урчит. Голодный.       — Это тайна. Ведьмы хранят свои тайны, — Ира снова умалчивает, отдаёт тарелку Матвееву, а сама отходит к столу, собирая с него кружки, какие-то склянки. — Кушай, хороший, не стесняйся. Дима как-то ежится. Да, есть хочется, неимоверно сильно, но… Слишком много но. Матвеев морщится, жмурится, но всё равно сдаётся под собственными инстинктами, пальцами прямо в тарелку, мясо в руки и жадно в рот, не жуя практически, просто глотая. Ира мясо нарезала, но это лишняя трата времени. Дима рычит, возится с несчастной тарелкой в руках, ест быстро, жмурится. Голод чуть-чуть утихает, тарелка пустеет, Дима выдыхает, опускает тарелку на колени, дышит тяжело. Снова колется где-то внутри. Хочется расплакаться. Игнатенко забирает тарелку, относит к остальной грязной посуде. Дима испачканные руки в крови оставляет на коленях, смотрит на них и его разрывает изнутри каким-то… отвращением?       — Почему… я… — Дима головой качает, зажмуривается. — Я убил не того человека. Я убил, не понимая этого, а… этого нельзя было делать, нельзя, я не справился со своим… нутром?       — Дай угадаю, — Ира аккуратно присаживается рядом. — Шепс? Старшего брата, да?       — Да, — Дима кивает, выдыхает судорожно. Ещё немного и он точно разрыдается.       — Да, на его похороны много кто пришёл. Неужели у тебя связь с человеком не из-за выгоды?       — Я монстр, — Дима ставит какую-то точку для самого себя. Это уже не гордость за своё существование, это отвращение к себе. — Я ужасный монстр.       — Если бы ты был монстром, малыш, — Ира опускает руку на спину, Дима весь сгибается, прижимается чуть ли не грудной клеткой к коленям, закрывает лицо. — То ты бы давно убил этого пирата. Сожрал бы в первую встречу, не подумал спасти, не подумал пойти за ним, не подумал остаться. Да, ты давно не человек, ты адское создание, воплощение мести и боли, но человеческого в тебе больше, чем в любом из этой дрянной деревни. Ты умеешь любить, твоё сердце бьётся, оно всё ещё такое же хрупкое, как и при жизни. Ты не монстр, ты человек, а вот Саша, который готов был убить тебя снова, точно не человек, животное.

***

      Дима отсыпается до вечера, просыпается лишь несколько раз, когда Ира поит его чуть ли не самостоятельно отваром. К вечеру становится лучше, намного, Матвеев выбирается из постели, обхаживает дом ведьмы кругами, трогает, принюхивается, крутит в руках склянки с сушёными травами, разглядывает всё подряд, умудряется залезть в шкаф и порыться в вещах. Ира не против, а если против, то мягко напоминает о том, что её вещи — только её. Дима выдыхает, падает на стул, вытягивает длинные ноги. Устал от суши, ужасно устал, хотелось в воду.       — Хочу домой. Ира на Диму не оборачивается, она занята: скручивает травы в сигарету, крепит. Игнатенко живёт под аурой цирка, делает вид, что она простой человек, будто бы не умеет ничего, а ночью магичит, ночью работает, ночью все её обидчики страдают, мучаются в кошмарах, а на утро просыпаются в ужасе или не просыпаются вовсе.       — Кто же тебя запрещает, мой хороший? Иди. Я достаточно сделала, дальше ты уже должен лечить себя самостоятельно. Дима задумывается. А ведь Ира права. Ему уже нечего делать с людьми, Олег прогнал, а попадаться ему на глаза больше не хочется. Матвеев очень хочет сказать что-то ещё, поблагодарить, но Ира вдруг вся напрягается, поднимает руку вверх, складывает пальцы и ведёт ими в воздухе, словно закручивает воронку.       — Беги.       — Что? — Дима переспрашивает, не понимает. — Куда?       — Беги к морю. Скорее. Они идут. Они совсем близко и их много.       — Кто… что? — Диму стягивает ужасом под рёбрами. Снова? Всё повторяется снова? Круг сделал полный оборот и вернул Матвеева к тому, с чего началась вся эта жизнь?       — Скорее же, ну! — Ира голос повышает, разворачивается, продолжает крутить воронку, второй рукой указывает на дверь. — Туда. Дима вздрагивает и подскакивает на ноги, Игнатенко шагает к двери, ведущей во двор, открывает и выпускает Диму. Матвеев не успевает ничего сказать, он просто выбегает из дома и кидается в сторону леса. Сердце бьётся в груди так быстро, так сильно. Страшно, жутко, по венам вместо крови течёт жидкий ужас. Дима не оборачивается, он просто слышит крики, он чувствует, что за ним бегут, что его преследуют. Олег… Нет, он не мог, он не мог предать. Или мог? Неужели он настолько возненавидел Диму? Матвеев кидается в заросли, ветки бьют по рукам, по лицу, оставляют кровавые отметки, Дима даже не обращает внимания, он просто бежит, он задыхается. Море совсем близко, ещё немного. Рубашку в сторону, Дима раздевается кое-как, скидывает рубашку, выбегает из леса и вниз, к песку. Только сейчас он позволяет себе обернуться. Огни факелов, крики, его правда преследуют. Олег не мог. Олег не такой. Но Дима его обидел, Дима причинил ему боль. Дима ошибся. Холодная вода обволакивает ноги, Дима останавливается, стягивает штаны, кидает в сторону и кидается в воду, сразу глубже и как только вода поднимается по шею вместо ног появляется хвост. Бок начинает ныть, болеть, Дима бьёт хвостом, отталкивается, ныряет, но уплыть не может, путается в сетях, сети сжимают хвост, от хаотичных движений путаются только сильнее, а люди, люди на берегу, всё ближе. Дима скулит, воет, бьётся в сетях, ныряет глубже, руками пытается разорвать верёвки и через пару минут ему это даже удаётся, но всё равно не получается уплыть — люди рядом, людей надо отпугнуть. Матвеев выныривает, набирает в лёгкие воздух, готовый разразиться громким визгом, на шею накидывают верёвку, дёргают, сжимают, Дима вцепляется пальцами в верёвку, беспомощно хрипит, бьётся в воде в панике. Людей слишком много, они везде, они рядом, они схватили, зажали и снова всё повторилось. Небо чернеет, морской владыка чувствует, как его дитя обижают, но вряд ли что-то успеет.       — Не надо… Дима еле хрипит, головой мотает и снова чувствует себя маленьким, напуганным, совсем молоденьким и зареванным, как на том корабле. Сил не хватает, его силой тащат за верёвку к суше, Дима задыхается, бьёт хвостом по воде. Он совершенно слабый, раненый, не окрепший, не может даже обернуться в одну из своих форм, не может вернуться обратно в человека, может только хрипеть, дёргаться и задыхаться. Его выталкивают на сушу, тащат по песку. Олег предал, Олег рассказал о том, кто Дима такой, Олег его ненавидит. Дима задыхается, жмурится, плачет, не может закричать, он совершенно беспомощный, совершенно слабый, он поверил человеку, он сам стал вновь человеком и человек предал его вновь. За верёвку на главную площадь, верёвку на хвост, Дима беспомощно дёргается. Веревка с хвоста привязана к колесу, кто-то из горожан его начинает крутить, веревка натягивается, накручивается, поднимает сначала хвост, а потом и само тело Димы вверх. Верёвку на шее всё ещё тянут, не дают закричать. Страшно, жутко, Дима дёргается, пытается согнуться, дотянуться до верёвки на хвосте или отодрать верёвку от шеи. Ничего, блять, не получается, совершенно нихуя. Где-то снизу Дима различает знакомый женский голос. Иру тоже схватили.       — Да отпустите меня, блять, — Ира сопротивляется, Ира повышает голос. — Я вас всех проклинаю! Каждый из вас сгорит в адском пламени! Дима видит, видит, как Игнатенко бьют по затылку, Ира рушится, теряет сознание, падает на каменную кладку. Нет, нет, нет, нет. Дима не хотел причинять вред Ире, она не виновата, он просто спасла. Кто-то в толпе кричит о том, что ведьму надо сжечь, кто-то тянет верёвку на шее, Дима бегает взглядом по толпе, давится ужасом, слезами, пытается увидеть хоть кого-то, хоть кто-то должен быть адекватным, хоть кто-то должен понимать, что так нельзя. Дима поклялся себе, что будет мстить. Он мстил, он убивал, он завлекал в свои сети. Но он поверил в Олега, в его человечность, в его чистоту, доверился, полюбил. Да, Дима ошибся, он сделал вещь, которую не надо было делать, но Матвеев же не лез к Олегу, ему просто… Так вышло? Ира спасла, Ира помогла, Дима хотел уйти, Дима собирался уйти. В груди так больно, слезы льются ручьём. Диме больнее, чем в прошлый раз. Диме больнее, ведь Ира страдает, ведь её сожгут. Верёвку на хвосте натягивают, Дима хрипло вскрикивает, больно, веревка трётся о хвост, сжимает, врезается в чешую, давит. Кто-то должен помочь. Взглядом снова по толпе и в этот раз глаза знакомые, чёрные, хитрые, злые. Это тот самый чернокнижник, тот что пляшет перед демоном, смотрит, сверкает глазами. Почему его не трогают? Почему он не страдает? Почему его не убивают? Дима морщится, мотается, снова взглядом вокруг, тут не только тот чернокнижник, тут вся команда Олега, но его самого нет. Такой же, как Саша, тоже не хочет смотреть на то, что творит. Бесполезно. Вырываться бесполезно. Дима беспомощный. Дима беззащитный. Матвеев руки опускает и морально, и физически. Владыка заберёт его обратно, снова даст шанс, а после этого Матвеев никого не пожалеет, не дернется и не подумает. Только бы морской дьявол простил, принял обратно. Толпа гудит, воет, кто-то кричит проклятья, кто-то кричит про ведьму.       — Вы и так все гниете, — Дима хрипит, еле-еле говорит. — Моя смерть навлечет такую беду… Кто-то из матросов размахивается, хлещет мокрыми ветками по спине Матвеева. Дима дёргается, хрипит. Больно, ужасно больно. Игнатенко поднимают с земли, тащут к столбу, опирают о него и начинают связывать руки за спиной, подкидывая к ногам сухую траву, брёвна. Матвеев уже не смотрит. Внезапно гул толпы перекрывают два выстрела, толпа стихает, Дима позволяет себе открыть глаза. Эту фигуру он узнаёт. Олег. Пришёл, пришёл посмотреть на казнь, на пытки, на муку.       — Что ты тут забыл? — первым выступает старший матрос, сжимает в руке нож, готовится кинуться к Олегу. — Тоже сдохнуть хочешь? Рядом тебя с тварью повесить?       — Нет, — Олег головой качает, убирает пистолет за пояс, делает несколько шагов вперёд, толпа пропускает. — Эта тварь убила моего брата. На моих глазах, — Олег говорит, шагает вперёд, смотрит с ненавистью, со злобой. — Я хочу сам провести казнь. Дима ломается, рушится на части, его сердце обливается кровью, болезненно ноет, камень спадает, оставляя израненное и маленькое сердце. Олег пришёл убить. Пришёл казнить собственными руками. Матвеев всхлипывает, зажмуривается, пальцами прикасается к верёвке на шее. Олег шагает ближе, поднимает руки вверх.       — Я привёл эту тварь в деревню. Так позвольте мне исправить мою ошибку. Я подумал, что адская тварь может быть человеком и я ошибся, — Олег говорит, громко, чётко. — Я хочу самостоятельно сжечь его. Показать, что я не в сговоре. Люди вокруг шепчутся, не понимают. Олег у всех на хорошем счету, Олег кормилец деревни: золото, провиант, всё только от него и от его команды, если бы не младший Шепс ничего не было. Единогласно приходят к одному мнению — позволить Олегу убить.       — Вы правда все ему верите? — голос подаёт Влад, наконец выступает вперёд. — Правда думаете, что он не врёт? Что он возьмёт и убьёт?       — С чего бы мне врать, а? Он убил моего брата. Единственного близкого человека. Ты был на его похоронах, ты видел эти жуткие раны, — Олег злится лишь сильнее, бьёт себя рукой в грудную клетку. — Я хочу мести, я хочу сделать это твари больно, убить, как он убил моего брата. Олег непоколебим. Олег стоит на своём. И он убедителен. К Владу в деревне относятся с опасением, он единственный, кто может заниматься чем-то тёмным, но оставаться жив. Толпа решает: Олег обязан искупить свою вину перед умершим и перед деревней. Шепс разворачивается, Дима дрожит, Дима что-то бормочет себе под нос. Сейчас всё случится. Дима умрёт. Дима поплатится за всё.       — Не надо, — Дима шепчет, мотает головой еле-еле. — Прошу. Олег забирает у матроса верёвку, которая стягивает Димину шею, накручивает на руку, тянет, стягивает шею Матвеева. Дима плачет, хватает ртом воздух, выпускает когти, царапает собственную шею, лишь бы избавиться от удавки. Всё не так. Всё совершенно неправильно. Дима хотел наградить Олега любовью, хотел поверить в людей, хотел отказаться от мести, но всё идёт по кругу, судьба напоминает — люди твари, люди не заслуживают любви, люди не заслуживают спасения, люди должны умереть.