Проклятие русалки

      Последнее, что слышит Дима это чёткие слова Олега, не громкие, но оглушающие, горячие, обжигающие и откровенно спасающие. Олег не просто говорит, он спасает и даёт шанс. Всего одного слово «кричи», всего одно касание, чтобы ослабить верёвку, Дима в первую очередь вцепляется в Олега, закрывает его уши ладонями и тут же разливается оглушительным визгом, настолько громким, насколько позволяют его голосовые связки, измученные хрипом, измученные тугой верёвкой на шее. Олег вцепляется в Димины ладони, зажмуривается, чуть ли не падает, Дима не останавливается, крик истошный, громкий, звонкий и очень долгий. Визг стихает, Олег кое-как соображает, убирает руки от ушей, выставляет их вперёд, кто-то обрубает верёвку, которая держит хвост, Матвеев буквально рушится Олегу в руки, голову запрокидывает назад, закрывает глаза, практически вырубается.       — Какой нежный, блять, — голос сверху грубый, Олег шикает на этот голос. — Да ебальник завали, лучше на, накинь на него, — Дима не видит, зато слышит голос и несомненно его узнаёт. Чернокнижник. Посылы его действий Диме не ясны. Зачем и почему помогает Олегу, зачем помогает Олег.       — Там… — Дима еле слышно шепчет, с трудом ворочает языком во рту, когда из последних сил трансформирует своё тело, когда вместо массивного хвоста тощие ноги. — Там… — Олег кутает его в какую-то ткань, держит в руках. — Ира… спаси её, спаси… пожалуйста, спаси.       — Не говори, не надо, и так раненый, так ещё сколько сил потерял. В порядке Ира, Влад… или кто он там, разберётся, — Олег бубнит, поднимает Матвеева на руки, морщится. Голова болит. Ужасно болит. — Лучше сейчас помолчи. Слышишь, чернокнижник, — Шепс обращается к Владу, прижимает ослабевшего Матвеева к себе ближе, прячет в накидке. — Нас точно пустят во дворец? Если король уехал, это не значит, что его дитятко…       — Лучше, блять, не продолжай, — Влад, точнее демон внутри, рычит, скалится, придерживает Игнатенко, спуская её со столба. — Впустит. И король тоже бы пустил. У него свои счёты со мной. Быстрее, надо уходить, пока эта бедность не очухалась. Рыбеха твоя точно больше не поможет. Олег выдыхает, морщится. Да, он очень-очень злится на Диму, он просто… потерян и напуган, после смерти брата, но Олег не позволит Матвееву мучаться, не позволит его убить, потому что под слоем непонимания, боли от потери родного человека, всё ещё расцветают цветы, всё ещё горит и пылает любовью. Дима без сознания на руках, Олег голову к нему опускает, выдыхает тяжело и признается самому себе — за Диму он испугался, особенно увидев в глазах Матвеева ту жуткую палитру эмоций от страха и злости до отчаяния и беспомощности. Влад действует напополам с Толей, переговаривается с ним еле слышно. Череватый первый, придерживая Иру, нужно уйти. Недалеко от главной площади уже ждёт карета, Череватый не рассказывает свои планы, но у него всё схвачено. Игнатенко в сознании, забирается самостоятельно, придерживает полы платья, Влад держит дверь, пока Олег залезает внутрь, вместе с Матвеевым на рукам, Влад закрывает дверь и сам садится за поводья. Не нужны ему никакие кучеры, самостоятельно разберётся, а Толя подхватит. Во дворце их уже давно ждут. Дима без сознания, всё ещё, Олег его в руках перехватывает, прижимает ближе к себе, одной рукой крепко держит за талию, второй рукой закрывает грудную клетку, поправляет накидку, волосы с лица убирает за ухо, выдыхает шумно через нос, руку оставляет на боку Димы и отворачивается к окну. Карета срывается с места, резко, грубо, Череватый торопится, но оно и понятно. Необходимо сбежать раньше, чем хоть кто-то на площади отойдёт от шока и оглушительного крика, который вытянул из Димы последние силы, отправив его в отключку.       — Любишь его, — Ира отряхивается, щурится, разглядывает Шепса. Про пирата она знает много, знакома с ним лично. У них было что-то раньше, когда Олегу было семнадцать, когда он был юный, совсем глупый. — Меня так не любил, как его любишь.       — Он убил моего брата. Хотя я просил этого не делать, — Олег хмурится, злится. — О какой любви может идти речь?       — Ты сам хотел его смерти. Не хотел — остановил бы, но ты не остановил, — Ира улыбается, снисходительно, видит же Шепса насквозь. — Если врешь мне, то хотя бы не ври самому себе. И ему не ври. Не стыдно? Выгнал в бурю, с кинжалом в боку, оставил на верную смерть. С такой раной он бы не успел добраться до моря, сгинул бы в лесу, умер, а ты…       — Хватит. Прекрати, — Олег обрывает, морщится, поворачивает голову к Игнатенко. — Не надо меня учить, ладно? Я самостоятельно могу разобраться в том, что я сделал, а чего делать не стоило. Я не спрашивал твоего мнения, не просил обсуждать со мной всё это.       — Столько лет прошло, а ты всё такой же, — Ира головой покачивает, складывает руки на груди. — Наивный и глупый мальчишка. Море убило бы тебя, если бы судьба не свела тебя с сиреной. Ты должен быть благодарен, а не строить из себя жертву. Ты бы всю жизнь плясал под дудку брата, ведь он полностью контролировал тебя, со мной контролировал и с ним пытался. Сам виноват.       — Заткнись, иначе я верну тебя на тот столб и сам подожгу, — Олег рычит, злится откровенно, голос повышает. Ира замолкает. Бесполезно. Пока Олег сам не поймёт — говорить с ним совершенно не о чем. Шепс только начал свой собственный путь, а судьба накинула ему испытаний, которые Олег проходит болезненно. Карета несётся вперёд, дрожит, подскакивает на выступах, Влад дёргает поводья, тормозит лошадей перед мостом в дворец, успокаивает, а потом вовсе останавливается, стоит оказаться на дворцовом дворе. Ира из кареты выбирается первая, о чём-то спрашивает Влада, а вот Олег медлит, медленно перебирает руками, чтобы удобнее взять Матвеева. Дима еле двигается, немного очухивается, но лишь на пару секунд, носом жмётся в плечо Олега, пальцами за другое, не сжимает, касается и снова отключается, слабеет. И Олега колит внутри, под рёбрами, Дима в руках совсем открытый, беззащитный, его можно убить прямо сейчас, Олег обещал убить, но Матвеев всё равно доверяет ему, всё равно тянется ближе. Это уже странно. Вся эта история с самого начала странная. Олег собирается, а потом аккуратно вылезает из кареты, держит в руках Диму крепко, а сам голову поднимает. Его высочество редко, где можно было увидеть, чаще всего юный принц был в замке, выходил в город лишь с отцом и то только на какие-то особые случаи, будь то праздник или казнь, на казнях вечно отворачивался, закрывал глаза. Олег чуть сгибается, не может поклониться, хочет объясниться, но юный принц сам шагает ближе, заглядывает в лицо Диме.       — Он… жив? Да, жив?       — Жив, — Влад кивает, успокаивает. — Просто без сознания. Я сделал всё, как ты и просил, — конечно же, Влад бы не полез спасать объективную угрозу для своего спокойствия, но Илья, не спавший всю ночь и увидевший в деревни огни, послал узнать, что происходит, а после того, как узнал, попросил Влада помочь. Отказаться было нельзя. — Но теперь готовься к тому, что город на тебя ополчится, как только узнает, что ты укрываешь во дворце ведьму и сирену, которых собирались сжечь.       — Не посмеют, — Илья говорит чуть увереннее, поглаживает плечо Матвеева, головой чуть покачивает. — Не позволю. Пусть отца нет, но я в силах защитить себя и тех, кто нуждается в помощи. Ведьма или нет, сирена или человек, мы все живые и все заслуживаем прощения или жизни. Череватый только цыкает, а Толя глаза закатывает. Конечно, Ларионов юный, молодой, не понимает ещё все тяготы жизни, но он искренний и чистый, он хочет помогать, хочет спасать и за это ему спасибо. Илья поправляет на плечах накидку, поворачивается к слугам, делает жест рукой, подзывает к себе.       — Подготовьте комнаты для гостей, — Илья отдаёт приказ, снова отворачивается к Диме.       — И для вашего… вашего постоянного гостя тоже? — слуга спрашивает осторожно, не хочет лишних проблем.       — Да… то есть, — Илья головой качает, морщится. — Нет, он останется со мной, — слуга кивает, делает шаг в сторону. — Стой… моему отцу знать об этом не обязательно, ладно? Слуги любят Илью. Он спокойный, ласковый и искренне добрый, никогда не обижает. Никто не расскажет.

***

      Олег идёт за одним из слуг, всё ещё крепко держит Диму в руках, Ира семенит следом, что-то бормочет под нос. Слуга ведёт на второй этаж, Олег сворачивает следом, слуга открывает дверь в одну из спален, Олег проходит внутрь, но не успевает дойти до постели, Ира возникает перед ним, держит в руках какой-то странный цветок, от него исходит странное сияние, слабое, чуть голубоватое.       — Попроси слуг приготовить отвар из цветка, а потом дай ему. Станет полегче, не полностью, но хотя бы немного, у меня только один, остальные остались в доме, но это уже лучше, чем ничего. Олег кивает, не отвечает, просто кивает, Ира кладёт цвет Диме в ладонь, самостоятельно зажимает его, а потом обходит Шепса, останавливается у дверей.       — Будь аккуратнее. В нём много человечного. Он не монстр и не был им никогда, а вот все мы… Олег выдыхает, прикрывает глаза на пару секунд, слышит, как Игнатенко выходит из спальни, а за ней закрывается дверь. Шепс шагает к большой постели, но вопреки своему первому желанию, не опускает Диму, садится сам, оставляет Матвеева в руках. Дима весь холодный, этот холод чувствуется через ткань накидки, в которую он укутан. В комнате темно, только лунный свет освещает немного, темно, тихо. Олег просто смотрит перед собой, он разбит, сильно, ужасно болит сердце, перед глазами труп Саши, перед глазами гроб с ним, а ещё испуганные глаза Димы, зареванные, живые, блестящие от ужаса и боли. Олег сильный, Олег мужчина, но он же человек? Прорывает. Олег голову опускает, зажмуривается, всхлипывает. Отец учил: слезы удел слабых. Олег не слабый, Олег просто… Просто… Слезы текут по щекам, скапливаются на подбородке, капают вниз. Олега мелко трясёт, он крепче сжимает в руках тело Димы, прижимает к себе. Матвеев сделал больно, очень больно, но Олега ломает непониманием. С Димой так хорошо, с Димой так, как не было ни с кем и Олег готов поклясться, что никогда больше и не будет ни с кем другим. Саша полез, Саша спровоцировал, Саша… Саша родной брат, единственный родной человек, которому было не плевать на Олега. Но Шепс вырос, ему нужна была свобода, жизнь, а не контроль. Олег жмурится, дышит сквозь крепко сжатые зубы, боится вообще о чём-то думать.       — Не плачь, — Димин голос разрезает эту адскую тишину, Олег не дёргается, он просто запрокидывает голову назад, чтобы его лица не было видно. Матвеев шепчет, потому что сил говорить нет. — Прости меня, пожалуйста, — Диме стыдно, Диме мерзко впервые за много лет от своего истинного «я». — Пожалуйста, прости.       — Я не могу, — Олег головой мотает, хрипло шепчет в ответ, всхлипывает.       — Я не хотел делать больно тебе, — Дима сжимает цветок в руках, утыкается Олегу в плечо, закрывает глаза. — Ты не заслужил боли, но я так не хотел быть беззащитным, абсолютно… абсолютно беспомощным, не хотел снова быть… быть тем, кем я был. Прости меня, прошу. Просто прости, — Дима сам на грани, ему самому больно. — Не нужно… не нужно быть со мной, только прости меня и мы больше не увидимся. Я обещаю.       — Я не хочу, — Олег выдыхает, открывает глаза, смаргивает слезы. — Я не хочу, чтобы мы больше не виделись, разве ты не понимаешь? Я хочу, чтобы ты был здесь, чтобы ты был со мной, — Шепсу понадобилось время, чтобы обдумать, чтобы понять. — Я не должен был тебя выгонять. Чем я лучше тех, кто тебя убил? Я отправил тебя на верную смерть, но…       — На это была причина, — Дима продолжает, подхватывает, аккуратно берёт Олега за плечо, придерживается. — Я не виню тебя, не обижаюсь, я заслужил…       — Нет, — Олег голову опускает, мотает ею. — Нет-нет-нет, ты не заслужил. Я недостаточно защищал тебя, недостаточно защищал Сашу, не остановил, так ещё и продолжил то, что начал Саша. Я просто… я испугался, блять, просто, как трус. Что же я за пират такой, если испугался сложностей.       — Хороший, хороший пират, — Дима руку с плеча перекладывает Олегу на мокрую щеку, поглаживает, убирает тёмные кудри в сторону. — Ещё никто и никогда не спасал меня, как ты, ещё никто не отпускал меня в море, если я путался в сетях. Олег бодается головой Диме в ладонь, жмурится снова, всхлипывает. Матвеев тянется ближе, обнимает за шею, прикрывает глаза. Больно, везде больно. Бок снова болит, на лице, руках кровавые ссадины от веток, спина и локти стёрты чуть ли не в мясо от того, что тащили по земле, а на шее, под рисунками, кровоподтёк от верёвки. Олег держит в руках крепко, но бережно, сжимает, но не больно, дрожит крупно, плачет, всхлипывает и Дима в ответ жалобно урчит, поскуливает.       — Пожалуйста, давай… давай поговорим потом, тебе больно и я хочу помочь тебе, — Олег хрипло шепчет, Дима чуть отстраняется, утирает ладонью его слезы. — Ира… дала цветок, отвар или ещё что-то…       — Помнишь, я рассказал о цветке из гор? — Олег кивает, Дима продолжает вытирать его слезы с щёк, с носа, с подбородка, ласково, трепетно. — Это он. Она отпаивала меня им, но… но…       — Я попрошу, чтобы тебе сделали… — Олег шепчет, наконец переводит взгляд к Диминому лицу. — Здесь безопасно. Принц знает тебя, а ты? Дима кивает, хочет заговорить, но сил всё меньше, глаза снова закрываются, снова слабеет, снова теряет сознание. Олег перехватывает крепче, прижимает к себе, реагирует, когда Димина ладонь соскальзывает с его щеки, пугается.       — Дим-Дим-Дим, — Олег тараторит, выдыхает, откидывает слезы в сторону, голову поднимает к двери, а потом снова на ноги поднимается. — Сука. Диму бережно на постель, самому ринуться к двери, потом обратно к Матвееву, забрать из его рук цветок, снова к двери и выскочить в коридор. Слуга находится сразу, Шепс объясняет, что надо сделать с цветком, потом просит принести ему полотенце, воду и чистую одежду, а сам возвращается в спальню к Диме. Слуга приносит всё быстро, также быстро покидает покои, Олег наконец отодвигает накидку в сторону, окидывает взглядом чужое измученное тело. Надо помочь. Руки уже не дрожат, Олег развязывает грязные бинты, обращает внимание, что слуга принёс чистые бинты, мысленно запоминает, что надо поблагодарить, а потом снова внимание к Диме. Рана на боку заметно меньше, шов аккуратный, Ира всегда умела зашивать красиво, Олег старается, вытирает кровь, проверяет, что шов не разошёлся, а потом Матвеева аккуратно на бок: спина вся израненная, порезанная кое-где о острые камни, Олег морщится, протирает влажным полотенцем несколько раз каждую ранку, снова к вещам, там какая-то мазь, Олег нос пихает чуть ли не в банку, нюхает, а потом набирает на пальцы. Времени уходит много, чтобы отмыть каждую рану, помазать, бережно забинтовать бок, а потом ещё и самому одеть Матвеева, только после этого Олег накрывает Диму одеялом и оседает на пол. Дима сделал так больно, но и Матвееву сделали больно, его хотели сжечь заживо, снова убить и вот тогда… Олег очень устал. Все эти дни он не ел и не спал, напился на похоронах, напился вчера, очнулся на полу, прямо там, где лежало тело брата. Ему нужно поспать, поесть, отдохнуть и просто жить дальше. Как? Олег не знает, но решать проблемы надо по мере их поступления. Олег поднимается с пола, уходит в ванную, долго моет руки под горячей водой, обливает себе голову, долго смотрит на себя в зеркало: глаза опухли, лицо осунулось, в глазах бесконечная тоска. Олег не видел себя таким давно. В нём мешается боль, вина, злоба на себя, на Сашу, на Диму и на Иру. Надо лечь отдохнуть. Дима в кровати, Олег трогает его шею, проверяет пульс, накрывает лоб ладонью, всё ещё холодный, словно труп, Шепс накрывает его сильнее одеялом, садится рядом и упирается локтями о свои колени, закрывает лицо руками. Олег сидит так долго, молча, под еле слышное сопение Димы, потом все-таки встаёт. Олегу надо что-то сделать. Вариант один — покурить. Шепс выходит на балкон, вытаскивает сигарету, подкуривает спичкой. Внизу сад, роскошный, огромный, вот большие качели, все увешанные цветами, за садом — деревня, в ней редкие огни факелов. Это больше не дом Олега. Там больше ничего родного нет. Даже дом больше не родной. Всё чужое, всё пустое и гнилое, не настоящее. Олег докуривает, выкидывает окурок, опирается руками о перила, головой о руки. Тошно.       — Полежи со мной. Олег дёргается, разворачивается. Дима в проёме, держится рукой за дверной проём, держится на ногах хлипко, Шепс дёргается к нему, ловит быстрее, чем Дима успевает упасть.       — Зачем ты встал? Дима, твою мать, а. Олег снова Диму на руки, несёт обратно в постель, Матвеев хватается за него пальцами, сжимает, не отпускает, чуть ли не насильно заставляет лечь рядом. Шепс ложится, укрывает Диму одеялом, а потом как-то по привычке обнимает за талию, прижимает к себе.       — Холодный весь. Не вылезай.       — Моё тело горячее только, если я нахожусь с объектом симпатии. Олег глаза закрывает. Говорить не хочется. Дима начинает урчать, еле слышно, потому что ему больно, Олег покачивает и себя, и Диму в руках. Завтра. Послезавтра. Хоть через месяц. Но не сейчас. Олег сейчас не готов. Он просто хочет, чтобы тело в его руках снова обжигало, чтобы Дима был в порядке.