Часть 3
8 ноября 2023 г., 00:25
***
Ночь исходила воем. Гейнчик лежал, сжавшись в клубок в зарослях орешника, и трясся от страха. В его всклокоченные волосы забилась солома и колючки репейника. От него несло потом и пропитавшей портки мочой. Всё его тело горело и ныло от множества синяков, царапин и ссадин. Но он был жив, и это было главное.***
Жизнь не раз предоставляла Гейнчику возможность уйти из нее тем или иным способом. Первой из его возможных убийц могла стать повитуха, которая извлекла из утробы Магды, жены новиградского трактирщика, тщедушное и покрытое слизью нечто, скорее похожее на большеголового птенца, чем на человеческое дитя. Однако убийству из милосердия не суждено было случиться, Гейнчик выжил, немного набрал в весе и пребывал в полном довольствии, кое пристало иметь единственному отпрыску благополучного семейства, до возраста пяти лет. Случившиеся потом события, как было принято писать в нравоучительных романах, пустили жизнь мальчика по другому, далеко не благоприятному руслу. Всё началось с того, что Ольсену, трактирщику из Новиграда, случилось погибнуть в пьяной кабацкой драке от ножа разъярённого посетителя. Не успела Магда похоронить мужа, как на пороге трактира появилась полузабытая родня из Цидариса, исполненная милосердным желанием избавить бедную вдову от бремени имущества. Попытки Магды сохранить трактир были вялы и малоэффективны, и вдова в одночасье оказалась в комнате одной из ночлежек Застенья с вечно орущим Гейнчиком на руках. Однако прежде, чем начать пропивать немногочисленную выручку, полученную от продажи трактира, Магда задумала решить судьбу отпрыска. Решение это было не из простых, Магда прорыдала всю ночь, а пасмурным утром следующего дня постучалась в тяжёлые дубовые двери одного из домов на Храмовом острове. Хозяйкой дома была Сесилия, двоюродная сестра Магды, занимавшая пост патронессы школы при храме Вечного огня. Матрона никогда не испытывала к сестре тёплых чувств, но и возможности обратить ещё одно заблудшее чадо к свету Священного пламени она упускать не собиралась. Так привыкший к мягкой постели и тёплой материнской груди маленький Гейнчик обнаружил себя в стенах из холодного серого камня в окружении мрачных людей в расшитых языками пламени одеждах. За годы пребывания мальчика в школе Сесилия несколько раз справлялась об успехах племянника, однако ответы отца-настоятеля были неизменно неутешительными — учение мальчику не давалось, усердия в труде он не проявлял и не однажды был уличён в попытках сбежать из храмовых стен. Когда пришёл срок и Гейнчику представилась возможность сменить ученическую робу на рясу послушника, Сесилия упросила отца-настоятеля предоставить ей место в комиссии экзаменаторов. В назначенный день перед ними предстал тощий подросток, голова которого скорее походила на деформированную картофелину — большой лоб нависал над вмятиной покрытого угрями лица с крохотными близко посаженными глазками и крупным горбатым носом. Тонкая вздернутая вверх губа открывала влажную десну с мелкими зубками, бугристый подбородок выдавался далеко вперёд. От подростка несло едким мускусным потом. Сесилия ощутила волну отвращения, устыдилась этого чувства и попыталась изобразить ободряющую улыбку. — Испытуемый, изволь представиться комиссии, — лицо преподобного хранило царственное величие. Гейнчик обвёл экзаменаторов бесцветными, как у мёртвой рыбы, глазами и гнусаво проговорил что-то, похожее на приветствие. — Назови постулаты, на которых зиждется вера в Священное пламя Вечного огня. Испытуемый снова начал гнусавить, несколько раз споткнулся на слове «долженствование», сбился и попытался начать сначала. Отец-настоятель поморщился и велел рассказать об истории становления ордена. Гейнчик снова заблеял что-то, понятное только ему, уставившись в точку куда-то поверх голов экзаменаторов. Слушать его было невыносимо. — Хорошо, — теряя терпение прервал его преподобный, — Перейдем к новейшей истории. Перечисли семь первых добродетелей Его Святейшества Иерарха Химмельфарта, приведенные в малом своде его биографии. — А! — лицо Гейнчика прояснилось, и он затараторил, — Мудрость, целомудрие, чревоугодие… На несколько секунд в комнате повисла тишина. Лицо Сесилии под толстым слоем пудры пошло пунцовыми пятнами. — Десять. Плетей, — прошипел побагровевший отец-настоятель. Если бы взглядом можно было испепелять, Гейнчик в это мгновение должен был превратиться в живой символ культа, членом которого ему уже не суждено было стать. Из тени за спинами членов комиссии выдвинулась долговязая фигура брата Римуса, опытного и даровитого экзекутора. Схватив запричитавшего было Гейнчика за шиворот робы, он потащил его к выходу. Наказание должно было состояться во внутреннем дворе школы. Экзаменаторы в ожидании выстроились у окон. Через несколько минут внизу появился брат Римус, волочивший за собой упирающегося и канючащего подростка. В какой-то момент Гейнчику удалось вывернуться из медвежьей хватки брата-экзекутора, и, истошно заголосив, он бросился через двор, перепрыгнул изгородь, ограждающую закуток скотного двора, и рухнул в грязь. Брат Римус выругался сквозь зубы и полез следом, неотвратимый, как само возмездие. Гейнчик взвизгнул, сунул руку под короткий подол и резко взмахнул ей в сторону монаха. Раздался влажный шлепок и по белоснежному кресту, вышитому на груди экзекутора, расплылось коричневое пятно. Даже на высоте второго этажа храмового корпуса члены комиссии ощутили тошнотворную вонь испражнений. Сесилия охнула. Брат Римус брезгливо отшатнулся, но придя в себя, взревел и бросился к мальчишке, раскручивая над головой хвосты плетки. Через секунду двор заполнили ритмичный свист ударов и гнусавые завывания. Закрывая лицо надушенным платком, Сесилия опрометью выбежала из экзаменаторской.***
— Госпожа Сесилия, умоляю! — рыжебородый краснолюд стенал, картинно потрясая руками, — Поймите, не беру я учеников, мне дармоедов хватает… — Ну же, мэтр Ройх, — матрона изобразила на лице улыбку, — Кому как не вам углядеть самородок средь горы шлака? — Самородок? — потрясенно повторил краснолюд, переведя взгляд на стоящего в дверном проёме нескладного подростка, который с отсутствующим видом изучал полки, украшающие стены выставочного зала кузни. — Госпожа, — понизив голос, взмолился краснолюд, — По всему же видно, что не годится он для этого ремесла. Слаб он, во всех смыслах слаб… — Подумай, мэтр, — лицо старухи окаменело, а в голосе вдруг прозвучали металлические нотки, — Хорошо подумай, прежде чем отказывать. Вспомни, на чьи деньги ты отстроился после пожара. Вспомни, выстроилась ли очередь из меценатов в ту зиму к твоему пепелищу. Краснолюд понуро опустил голову. — Пойми, Петер, — Сесилия смягчила тон, — Мне плевать, станет ли он вторым Хаттори или будет до конца дней опорожнять твою ночную вазу. Я и сама вижу, что это бездарь почище его мамаши, да очистит Вечный огонь её беспутную душу. Просто избавь меня от этого бремени. И считай свой долг прощенным. — Весь… долг? — переспросил краснолюд. — Умерь пыл, мэтр. Тридцать процентов, не более. К чести сказать, владелец кузницы «Меч и подкова» Петер Ройх подошёл к вопросу воспитания нового подмастерья со всей ответственностью: велел неотрывно следовать за ним, терпеливо, шаг за шагом, показывая и объясняя каждый этап литья и ковки. Однако спустя несколько недель, спустя десяток загубленных заготовок, сбитых пальцев и растяжений Петер убедился в своей правоте — мальчика нельзя было подпускать ни к горну, ни к наковальне. Молот, даже самый легкий, норовил выпасть из рук и бил, как попало, щипцы соскальзывали, роняя на пол раскалённый металл. В те дни в кузне только чудом никто не лишился руки или пальцев. Тумаки и увещевания не помогали — Гейнчик привычно вскидывал руки, закрывая голову от ударов, и забивался в угол поглубже. Однако, то ли из милосердия, то ли из боязни гнева Сесилии, Петер решил не выбрасывать мальчика на улицу, а приспособить его к новому делу. Оборот у кузни был большим, на полках можно было найти множество изделий от заколок до мечей, и если за дорогим товаром клиент предпочитал являться сам, то для того, чтобы доставлять всякую мелочь в разные уголки Новиграда, требовались услуги посыльного. И здесь внезапно раскрылся неоспоримый талант Гейнчика: умение быстро бегать и лазать через стены не раз уберегало товар и выручку мэтра Ройха от рук уличных грабителей. Следующей поворотной точкой в судьбе Гейнчика стал один непримечательный день в середине лета, когда он с мешочком крон за пазухой пробирался через толпу на площади Иерарха. Мальчик любил это место — здесь можно было прогуляться вдоль торговых рядов, а то и улучить момент, чтобы украдкой поглазеть на уличное представление. Ваганты всех мастей здесь всегда водились в изобилии — музыканты, жонглеры, канатоходцы, а иной раз даже укротители пламени, — всё они неизменно приковывали внимание мальчика, казавшись пришельцами из другого мира. — Добропорядочные жители славного Новиграда! Не пропустите представление великолепного маэстро Брассини! Звонкий женский голос прозвучал совсем рядом, Гейнчик обернулся и замер, как вкопанный — девушку такой ослепительной красоты ему видеть ещё доводилось. Волосы цвета вороного крыла рассыпались по плечам крупными кольцами кудрей, полупрозрачная ткань пелерины с открытыми плечами, тугой корсет и высокие ботфорты подчёркивали каждый изгиб точеной фигуры, а зелёные миндалевидные глаза смотрели одновременно ласково и лукаво. Убранные под расшитый золотом платок локоны открывали изящные острые ушки. Обведя глазами толпу, эльфийка словно заметила прикованный к ней взгляд Гейнчика, улыбнулась — конечно, только ему одному! — и продолжила зазывать публику. За её спиной на высоком помосте изящный светловолосый эльф в цветах золота и багрянца играл на лютне, высокий мужчина с острым профилем хладнокровно всаживал стрелы в яблоки, которые держал на голове и руках кряжистый краснолюд, чей торс покрывали похожие на змей зерриканские татуировки, а в глубине сцены два рыжеволосых великана легко перебрасывались огромными железными булавами. Но взгляд Гейнчика неотрывно следовал за эльфийкой, наблюдая, как та с кошачьей грацией скользит по краю помоста, танцует и подыгрывает эльфу на тамбурине. Когда она наконец исчезла за ширмой, Гейнчик словно проснулся, переполошился и бросился было бежать, как вдруг почувствовал нехватку чего-то важного — ремешок висящего на груди мешочка с кронами был аккуратно срезан. Позже, вздрагивая лежа на скамье под ударами розг, мальчик изо всех сил зажмуривался, вызывая перед глазами образ остроухой пришелицы из другого мира. На следующий день, выслушав рассказ Гейнчика, мастер Ройх пообещал ему всыпать ещё столько же плетей, если мальчик ещё раз попробует сунуть нос на площадь Иерарха. С тех пор, каждый раз выбираясь в город, Гейнчик разрывался между страхом перед мэтром и желанием увидеть представление труппы Брассини. Компромисс нашёлся довольно быстро: теперь мальчик старался проложить маршрут доставки так, чтобы он проходил через смежные с площадью улицы. Оказавшись перед кольцами торговых палаток и шатров, Гейнчик замирал, стараясь угадать в отдалении знакомый силуэт на помосте. Сердце отравляли горькое отчаяние и страх, что ему уже не суждено было увидеть прекрасное лицо в обрамлении кудрей цвета вороного крыла. То утро застало Гейнчика в магазине. В отсутствие заказов он по обыкновению убирал пыль с полок, когда дверной колокольчик мелодично звякнул и с улицы внезапно пахнуло ароматом розовой воды и лаванды. Она была одета в простую курточку и кожаные лосины с высокими сапогами, но по-прежнему показалась ему ослепительной. Вслед за эльфийкой в магазин вошёл высокий мужчина в шапероне, Гейнчик узнал в нём стрелка из труппы. Увидев мальчика, девушка улыбнулась — и на этот раз это предназначалось действительно только ему. — Всегда рад дорогим гостям! — Петер Ройх расторопно впорхнул в зал и, зыркнув на Гейнчика, жестом велел ему исчезнуть. Мальчик выскочил из комнаты, однако плотно закрывать дверь не стал и прильнул к щели. Эльфийка прошлась по залу, наполняя его своим запахом. Кажется, её внимание привлёк эспадрон — тонкий изящный клинок украшала ажурная гарда, выполненная в виде пышного цветочного бутона. Эльфийка и краснолюд начали разговор на Старшей речи, Гейнчик язык не понимал, но судя по интонациям было ясно, что в вопросе цены они не сошлись. Эльфка спешно покинула магазин, стрелок последовал за ней, напоследок бросив мрачный взгляд из-под нависающего капюшона. — Чёртовы голодранцы… Duvvelsheyss! — бросил краснолюд им в спину. Весь день Гейнчик провёл будто в сомнамбулическом сне, а ночью беспрестанно метался в кровати. Когда за окном начало светать, Гейнчик встал с постели. Ройх выделил ему уголок при кузне, так что мальчик собирался без опаски разбудить мэтра своим уходом. Теперь предстояло ещё дело — самая сложная часть родившегося бессонной ночью замысла. Мэтр каждый вечер закрывал дверь магазина на ключ, который носил с собой, окна же запирались изнутри на тяжёлые ставни. Однако в задней стене под самой крышей было маленькое окошко, протиснуться через которое могла бы только кошка или очень тощий подросток. Остановившись под окном, Гейнчик разделся и окатил голову и плечи маслом из прихваченной на кухне бутыли, а затем полез по стене, словно таракан, цепляясь за каждый выступ и неровность каменной кладки. У окна Гейнчик задержался, просунул голову, а затем ужом ввернулся в узкий проём. Через несколько минут из окна выпал длинный перевязанный бечевкой свёрток, затем из темноты показалась блестящая от масла голова мальчика. Утро он встречал в подворотне, притаившись среди бочонков, от которых несло тухлой рыбой, и глядя на то, как площадь Иерарха наполнялась жизнью. Сердце Гейнчика разрывалось от предвкушения и страха, он мучительно высматривал знакомый силуэт и обмирал каждый раз, когда кто-то проходил мимо его убежища, ожидая увидеть коренастую фигуру краснолюда в окружении городской стражи. Шли часы. Гейнчика начинало одолевать паническое желание избавиться от свёртка и попытаться сбежать из города, когда в сотне футов от него над толпой мелькнул знакомый расшитый золотом алый платок. Сердце бешено заколотилось. Гейнчик осторожно выбрался из подворотни и, озираясь, вошел в толпу. Он шагал, вцепившись в свёрток, и ожидая, что вот-вот его схватит за шиворот и потащит крепкая как клещи рука кузнеца. Последние футы перед помостом он уже бежал, бешено работая локтями, скользкий и изворотливый, словно угорь. Представление ещё не началось, и эльфка стояла в глубине сцены в компании украшенного зерриканскими змеями краснолюда. Взлетев по ступеням, Гейнчик бросился было к ней, но краснолюд заступил ему дорогу и ткнул в грудь огромной лапищей. — Далеко собрался, шпана? — беззлобно спросил он. Гейнчик что-то пролепетал и с умоляющим видом протянул свёрток эльфийке. Та развернула. Полуденное солнце высверком скользнуло по стали клинка, рассыпалось десятками искорок по граням украшающих гарду самоцветов. Краснолюд восхищённо цокнул языком. — Хо-хо! — воскликнула эльфка, — А ты не так прост, вороненок! Эриваль, глянь, что принёс нам птенчик из кузницы того старого хера Ройха! — Смотрю, ты опять вскружила голову какому-то бедному нордлингу, Форка? — из-за ширмы появился улыбающийся эльф, игриво оплетя рукой талию девушки. Щеки Гейнчика вспыхнули. — Что ж, дар безусловно хорош. Ты хоть понимаешь, что дорога назад теперь тебе заказана? Гейнчик кивнул. — И что же будешь делать? Неужто решишься стать одним из нас? — лукаво подмигнул эльф. Гейнчик кивнул не задумываясь. — Ну тогда добро пожаловать в семью Брассини, Вороненок, — Эриваль раскинул руки в приветственных объятиях, но тут же скрестил их на груди, — Но прежде потрудись принять ванну. От тебя чертовски смердит.
