Часть 5
8 ноября 2023 г., 01:52
***
Вступление в новую семью оказалось для Гейнчика лёгким и каким-то одномоментным — Эриваль и Форка, краснолюд Кроммель, близнецы Мирко и Хелена отнеслись к нему так, будто знали его уже много лет. Один только полуэльф Торвин первое время смотрел на него с пренебрежением, однако и он заметно потеплел, когда на одном из представлений мальчик решился заменить Кроммеля и водрузил яблоко себе на голову. Приняв в труппу нового актёра, Эриваль, он же маэстро Брассини, благоразумно решил временно продолжить гастроли вне стен гостеприимного Новиграда, будучи уверенным, что Петер Ройх был не настолько глуп, чтобы не представить визит уличных актёров и исчезновение Гейнчика с эспадроном звеньями одной цепочки. Новым домом для труппы должен был стать соседний Оксенфурт. По пути актёры давали представления в деревнях, протянувшихся вдоль новиградского тракта. Дни проходили весело, не избалованные зрелищами такого рода кметы не скупились на продовольствие, а иногда и золото в качестве платы за актёрское ремесло. Вечерами же труппа заваливалась в корчму, где Эриваль играл на лютне, а Форка пела, собирая медяки в подол широкой цветастой юбки. Попутно с этим Гейнчик и Кроммель совершали так называемые «экспедиции» в местные курятники и возвращались оттуда, набив карманы яйцами, а иногда и прихватив удачно подвернувшуюся под руку несушку. Гейнчик продолжал смотреть на Форку с обожанием, в своих мечтах он обучался всем доступным цирковым профессиям, вызывал Эриваля на поединок, где доказывал его несостоятельность в качестве претендента на руку эльфийки, при этом благородно сохраняя ему жизнь и давая возможность самому ретироваться из труппы. Осень 1271 года застала труппу Брассини в Оксенфурте. Эриваль планировал поднакопить жирок перед предстоящей зимой, чтобы потом провести тревожные холодные месяцы в каком-нибудь далёком и беспечальном Ковире. Ещё летом по стране прокатились мрачные слухи о том, что короли соседних Темерии и Аэдирна были злодейски убиты и что в их смертях якобы были повинны нелюди-ведьмаки. Давно живущий на этом свете эльф безошибочно предположил, что дело пахнет скорыми погромами. Оставалось надеяться, что в просвещённый Оксенфурт мода на повешенных эльфов, краснолюдов или низушков придет позже, чем в менее толерантные Новиград или Третогор. Когда Форка исчезла, никто из труппы не придал этому значения. Девушка имела обыкновение иногда уходить по ночам, возвращаясь под утро одна или в компании загулявших студентов из академии. Эриваль обыкновенно смотрел на ее ночные похождения сквозь пальцы. Однако в этот раз она не появилась ни на следующий день, ни через сутки. Эриваль, Торвин и Кроммель ушли на поиски, оставшийся в корчме, где они квартировались, Гейнчик не находил себе места от жутких предчувствий. Тело Форки обнаружили золотари, вычищая одну из выгребных ям, изувеченное и со срезанными волосами. Позже Эриваль пояснил, что таким знаком клеймили шлюх разгневанные оксенфуртские жены, уличившие своих добропорядочных мужей в измене. Труппа оплакивала Форку несколько дней, всё это время Эриваль сидел за столом с каменным лицом, лишь изредка притрагиваясь к спиртному. Затем он исчез. Сколько он отсутствовал никто не запомнил, но одной глубокой ночью дверь распахнулась, в комнату вошёл эльф и бросил на стол связку окровавленных женских скальпов. — Нам пора уходить, — коротко объявил он. Труппа Брассини решила укрыться в лесах к северо-востоку от Оксенфурта. Разбив лагерь в укрытой от глаз лощине, на исходе дня актёры собрались вокруг Эриваля. Первым делом эльф заявил, что труппы Брассини больше нет и он поймёт каждого, кто захочет сейчас уйти своей дорогой. — Настают злые времена, — мрачно произнёс эльф, — Грядет новая большая заварушка, и все вы, надеюсь, помните, какую роль отвели Старшим Расам люди в прошлой войне. Если кто из вас хочет присоединиться к своим, — Эриваль кивнул в сторону Гейнчика и близнецов, — Либо горит желанием станцевать последний танец на шибенице — милости прошу, держать никого не стану. Тем же, кто решит остаться, могу обещать одно — крови и вина придётся пролить немало. — Что ж, такая жизнь по мне, — хохотнул Кроммель. Остальные просто кивнули.***
Они решили назвать себя бандой Красных платков в память об уборе, который носила Форка. Эриваль раздобыл на сельской ярмарке здоровенный отрез красного ситца, который остальные разобрали на повязки, платки, маски, плащи и перевязи. Первое время отсутствие должного арсенала и разбойничьего опыта они компенсировали дерзостью, сдобренной толикой театрального размаха: на обоз в ночи налетали с гиканьем и визгом демоны в развевающихся алых одеждах, свет факелов выхватывал скрытые под масками перепачканные сажей лица. Демоны сшибали всадников с сёдел, ловко орудуя дубинками и короткими топорами, из-за деревьев летели стрелы, бьющие точно в цель и поражающие даже доспешников. В довершение представления на дороге показывались гиганты, которые играючи вскрывали и потрошили сундуки, ящики и прочую поклажу. Иногда ход постановки менялся и узкую дорогу перед повозкой заступал вооружённый дубиной великан. Пока возница пытался управиться с поводьями, Торвин и Кроммель расправлялись с конвоем. Последним на дороге появлялся Эриваль, который отвешивал вознице глубокий поклон и предлагал уцелевшим пассажирам обоза благоразумно избавиться от имущества по своей воле. Гейнчику в этом балагане доставалась роль разнорабочего — ему приходилось забирать деньги и драгоценности у мёртвых и живых и разоружать сдавшихся конвойных. Однажды ему даже довелось прикончить одного из них: во время стычки орудовавший топором Кроммель неудачно оступился, когда на него попёр здоровяк со щитом и коротким мечом. Гейнчик бросился на него со спины и уколол кинжалом под лопатку. Здоровяк заревел, развернулся в сторону мальчика, и Кроммелю удалось хватить его топором по открывшемуся бедру. Мужчина рухнул на колени, и Гейнчик тут же полоснул ему по горлу. Тем вечером банда шумно отметила крещение кровью Вороненка. За зимние месяцы банда избороздила всю южную оконечность Редании, от Новиграда до Пустульских гор. Стараясь нигде не задерживаться подолгу, Платки то залегали в лесах, то останавливались на несколько ночевок в трактире, а затем снова выходили на тракт, где охотились на торговые караваны или одиноких купцов. Иногда доводилось улепетывать от реданских патрулей, но и тогда воровская фортуна им благоволила — за всю зиму никто из Платков не получил даже пустяшную рану. Весной поток беженцев с юга увеличился, и банда решила обосноваться у берегов Понтара, справедливо полагая, что ловля в мутной воде грозит не только большими рисками, но и сулит хорошие барыши. — Когда черные подомнут под собой Север, — говорил Эриваль, — Дадим дыму улечься и двинем в Нильфгаард. Мне всегда был по душе тамошний климат.***
Шла последняя неделя мая. Банда стояла лагерем в тихой лощине в лесу близ деревушки Урстен — лес имел дурную славу из-за якобы облюбовавших его чудовищ, и потому никто из местных соваться туда не решался. Последний налет оказался удачным, и в руки Платков попал сундучок, на дне которого под книгами и прочим мусором вроде мотков дратвы было припрятано несколько серебряных слитков и кошель темерских оренов. Гейнчик сидел у костра рядом с Кроммелем, похлебывая вино и пьяно хихикая под краснолюдские байки. — Слушай, Вороненок, — Кроммель вдруг перешел на громкий шепот, — А ты з-зна’шь, кто тут живет, ну, в этом Урст’не? Гейнчик мотнул головой. — Знакомый наш, Павко Лопата. Помн’шь такого? Ну, тот хер, который п’гнал нас тогда со двора вилами. Вилами, не лопатой. Ну что, всп’нил? Гейнчик сделал вид, что вспомнил, и энергично закивал. — Ну вот, я и г’рю, навестить его надо. Верн’ть должок, — Кроммель нехорошо осклабился. — Был Лопатой, ст’нет Топором. Ну, в башке топор, п’нял? Никого навещать Гейнчику не хотелось, но тут краснолюд обхватил его короткой лапой за шею, рывком притянул к себе и прохрипел в самое ухо, обдавая жарким винным духом: — Ну что, ты со мной или зас-сышь? Они ушли, когда попойка была в самом разгаре, тихо и незаметно прихватив в собой лошадей. Ехали молча, Гейнчик изнывал от желания вернуться в лагерь, но не знал, как сказать об этом Кроммелю, который шумно сопел, будто накачивая себя яростью перед встречей с давним обидчиком. В сумерках деревня показалась им обезлюдевшей, только с одного из дворов отозвался сонным ворчанием старый кобель, да откуда-то со стороны корчмы донеслись и тут же смолкли пьяные мужские голоса. Кроммель спешился первым и энергично двинулся к одному из дворов. — Тут он ж’вет, как щас помню, — провозгласил он, указывая топором в сторону обмазанной глиной хаты, — Кур-рва, мать его… Краснолюд перебрался из через невысокую изгородь, Гейнчик сунулся было следом, как вдруг ночь осветилась факелами и вокруг стало очень людно. — Господин капитан, тут кажись белки! — крикнул под ухом тонкий мужской голос, — Белок споймали, господин капитан!***
Гейнчик и Кроммель сидели на стульях со связанными за спиной руками. Лица у обоих были разбиты. Над головой был потолок трактирного погреба. Перед ними на таких же стульях тоже сидели двое — крупный детина с вислыми пшеничного цвета усами и такой же здоровый, но безусый, с некрасивым покрытым оспинами лицом. На обоих были панцири с реданскими орлами. — Всем известно, что белки — народ дикий и темный, поскольку шастают по лесам и человеческой речи не ведают, — начал усатый, — Но мы — люди цивилизованные, посему дозвольте представиться. Меня звать капитан Борель, а вот его, — капитан кивнул в сторону второго, — кличут Богданом. Советую запомнить, белки, потому как Богдан — первостатейный толмач и говорить вы будете через него. Кроммель всхрапнул и плюнул кровавым сгустком в сторону реданцев. Плевок упал на носок капитанского сапога. — Ну вот, как и говорил, — с досадой проворчал Борель, — С ними по-человечески, а от них только хрюканье и пердеж. Подсобишь с переводом, Богдан? Богдан с деланной ленцой поднялся со стула и двинулся к пленникам, держа в руках тяжелый боевой молот с острым похожим на клюв навершием. Гейнчик почувствовал бегущие по спине ручейки пота. — Где ваше гнездо, белки? Кто у вас за старшего? — возвысив голос, крикнул Борель. — Говна поешь, обморыш засранный! — рявкнул в ответ краснолюд, резко подавшись вперед, насколько позволяли путы. — Вижу, не разумеете. Ну, Богдан, растолкуй. Клевец с хрустом врезался в затылок Кроммеля, хищное острие вышло из открытого рта, выбив зубы и раскроив губы краснолюда. Череп просел, провалившись внутрь себя, из ушей, глаз и рта хлынули потоки крови и мозговой кашицы. Кроммель напружинился, несколько раз дернулся на стуле и сник, кровь брызнула, окатив Гейнчика веером мелких капель. — Скажу-у-у! Господин капитан, скажу! — завыл Гейнчик, чувствуя, как ляжки обжигают горячие струйки мочи, — В лесу мы! Тут, за деревней! Все покажу, все! — Ну вот, говорил же, что через Богдана от вас человеческую речь услышу, — хохотнул Борель, — Говори яснее, белка, проживешь подольше. Пока Богдан развязывал ему руки, Гейнчик тараторил, как можно подробнее объясняя Борелю путь к лагерю. Тот остался доволен. — Молодец, постарался. Слышь, Богдан, снаряди-ка бойцов, пусть наведаются к белкам. Авось скрутим их ночью тепленькими. — Дорогу, покажу дорогу, господин капитан! Мощный удар в лицо сшиб Гейнчика на пол, затем последовал тычок носком сапога под ребра. — На хер ты нам сдался, зассанец, — откуда-то сверху, из кровавой пелены, донесся гулкий голос капитана, — еще сигнал какой им подашь. Побудешь тут до рассвета, как раз ребята успеют шибеницу для тебя состряпать. А утром глядишь и остальных твоих дружков подтянем. Голос начал удаляться, Генйчик пополз следом, пытаясь ухватиться за сапог и мыча разбитыми губами. Носок сапога врезался в лицо, и Гейнчика скрутило от боли. Свернувшись в клубок, он слышал удаляющийся стук шагов по скрипучим ступеням приставной лестницы, потом грохнула крышка люка и погреб погрузился в темноту. Сперва он просто ревел от боли и жалости к себе, трясся и мочился под себя. Потом пришла ярость, и он начал биться в истерике, молотил руками по полу и орал, чтобы его выпустили. Потом обессилел. Глаза понемногу привыкали к темноте, и Гейнчик попытался исследовать погреб — ни одной лазейки, только глухие земляные стены, мешки с гниющей капустой и лежащий на полу труп Кроммеля. Он поднялся по ступеням, некоторое время колотил рукой в люк, звал стражей. Ни звука, ни намека на движение с той стороны. Стеная, Гейнчик спустился и забился в угол, стараясь не смотреть, как по телу Кроммеля снуют жирные крысиные тени. Он мечтал о том, что все, что происходит сейчас — сон, а настоящий Гейнчик сейчас спит у костра под уютно пахнущим конским потом шерстяным одеялом. Морок был настолько сильным, что Гейнчик действительно вдруг почувствовал явственный запах дыма. Потом он понял, что им тянет сверху, из люка. В голову вдруг пришла мысль, что реданцы придумали развлечение получше шибеницы и хотят спалить его со всем трактиром в назидание жителям деревни. Гейнчик снова нашел в темноте лестницу и полез наверх с криком: — Пожар! Люди, пустите! Пожар! Запах дыма усиливался. Потом вдруг раздались голоса — речь была каркающей, незнакомой. Люк со скрипом отворился, и внутрь сунулось нечто. Гейнчик отшатнулся было, скатившись на несколько ступеней вниз — ему почудилось, будто тьма обрела плоть, приобретя человеческие очертания. Потом в полумраке проступили детали: бледное лицо мужчины, закованного в черный пластинчатый доспех, на нагруднике которого горело ослепительное золотое солнце. — Que aen suecc's? Nordling? — спросила тьма.
